Совсем не мечта!

      По глянцевой персиковой парте скользили острые локти, стесненные рукавами черного пиджака. Шариковая ручка больно вжималась ребристой частью в шишку на среднем пальце. И почему в школе обязательно писать от руки… В универе позволительно конспектировать на ноутбуке! Хотя я знаю об этом понаслышке, а воочию увижу лишь на следующий год.       …Вдруг я не сумею сдать ЕГЭ так же хорошо, как он?.. Что если не поступлю в тот же универ?.       Встревоженно нахмурившись, я поднял взгляд с тетрадного листа, исписанного корявым почерком, на учительницу русского языка, разбирающую предложение по частям на доске, и перевел на сидящего справа Антона. Сосредоточенный, он переносил все, появляющееся на доске, в тетрадку, кисть порхала по шуршащей странице, аккуратные синие кружева заполняли строчки.       …Это вполне могут быть последние деньки, которые мы проводим вместе… Сколько пар перестали встречаться после окончания школы: из-за вечных завалов на первом курсе, увеличивающейся разницы в интересах, иного круга общения, урагана новых знакомств!.. Мне стало до зубного скрежета страшно, а там, где дуреешь от тревоги и приступа брошенности, рано или поздно появляется возбуждение с плохой идеей в кармане…       Переложив ручку в левую руку, правую я медленно опустил под парту — Антону на бедро. Он встрепенулся, в первую очередь посмотрел на учительницу, по-прежнему занятую ведением урока, следом как бы невзначай огляделся по сторонам: одноклассники писали, отрывая глаза от разлинованных листов только для того, чтобы свериться с доской. Левая рука Антона, покоящаяся на парте, дернулась к краю столешница, однако передумала останавливать мои пальцы, вместо этого сжалась в побелевший от натуги кулак. Моя ладонь медленными массирующими движениями от колена двигалась к паху по бедру, собирала тонкую ткань отглаженной униформы в складки — сквозь нее я чувствовал нежную кожу Антона, и от воспоминаний о том, как два дня назад я оцеловывал его ноги на полу кабинки мужского туалета, жар ударил по щекам, и я осознал, что остановиться уже не смогу при всем желании, при всей своей трусости.       Непонятно для чего я сжимал шариковую ручку в пальцах не ведущей руки: левой я писать не умею, в отличие от амбидекстера-соседа, так что поступил хитрее: громко уронил ручку под парту между нашими стульями. Учительница обернулась на секунду, приметила меня, скрывающегося под столом, и продолжила разбирать сложносоставное предложение, занявшее у учеников в тетрадях аж три строчки. Оказавшись у ног Антона, я бесшумно — неторопливо — расстегнул молнию на его брюках, следом справился с ремнем, вытащил из петельки крупную пуговицу. Взяв за верх с двух сторон, я потянул брюки вниз. Длинные полы пиджака не позволили бы одноклассникам с правого ряда заметить; только поэтому Антон мягко приподнялся и позволил мне немного приспустить штаны. Последней преградой стало белье, но и из-под него я с тихим шорохом высвободил стоящий член любовника: да, ласки его бедра были чувственны, но то — ничто по сравнению с возбуждающей запретностью произошедшего после, пусть и без единого прикосновения к телу…       Я подобрал ручку, издевки ради влажно чмокнул нежную розовую головку у самого отверстия уретры, и Антон всхлипнул от нетерпения. Он решил, что я останусь под столом, чтобы сделать уже наконец то, к чему, как он полагал, я вел все это время, но, к его недовольству и удивлению, я вылез из-под стола и занял свое место как ни в чем не бывало. Антон в ужасе побледнел, отложил свою ручку на сгиб тетрадного листа, хотел уже привести себя в порядок, однако я, глядя на иловую доску поверх чужих голов, остановил его прикосновением к рукаву. Скрепя сердце, он доверился мне, но склонился над партой, наплевал на идеальную осанку, лишь бы расстегнутый пиджак лучше скрывал ото всех частичную наготу.       Моя шариковая ручка вновь прикрытия ради оказалась в левой руке. Правую я поднес к лицу почти вплотную, позволил горячей тягучей слюне обильно стечь с языка в центр ладони, собраться там маленькой лужицей. Осторожно, чтоб не растерять смазку по пути, я протянул руку к подрагивающему члену Антона и медленно насадил на него тугой скользкий кулак… Контрастирующая с прохладным воздухом слюна показалась ему почти обжигающей! Разомкнув манящие губы, Антон с закрытыми глазами томно выдохнул, опустил лицо, и челка скрыла это прекрасное выражение ото всех, кроме меня. Я не мог полноценно надрачивать ему: смазка бы точно заклокотала, звук привлек бы к нам внимание, потому я активно гладил его член влажной рукой, блестящей от слюны и роняющей мелкие капли на стул меж разведенных ног Антона; ложбинкой в середине ладони я обрисовывал головку, становящуюся чувствительнее с каждой секундой!.. Антон бесшумно, но все же тяжело дышал, едва сдерживал судорожность глубоких вдохов. Обе его руки сжались в кулаки и бессильно лежали поверх тетради; пальцы, того гляди, сломают шариковую ручку…       Едва заметно Антон подавался бедрами вверх — навстречу моей ладони. Затуманенным взором я смотрел на его шею, выглядывающую из двух воротников — рубашки и пиджака. Хочу приникнуть губами, хочу оставить засос на чувствительной светлой коже, а если не выйдет, то хотя бы зубами сжать его горло, до легкой приятной боли, напоминающей, что я могу делать с ним все, что захочу… Учительница повернулась к классу, продолжила о чем-то вещать, но мне было уже все равно: в мозгу вместо мыслей билось единственное желание — хоть немного ему отсосать… Не останавливая круговых движений ладони, я нагнулся к поясу Антона, отодвинул руку лишь тогда, когда распахнутые губы мои уже были близки к его члену, ошпарил головку дыханием! — как вдруг залп спермы выстрелил мне в лицо! Я подался чуть назад от неожиданности — зря: семя попало и на волосы. Дыхание Антона сбилось в секунды немого оргазма, по телу прошла дрожь, но он героически выстоял, не проронил ни звука, а придя в себя, замер от сильнейшего испуга, в шоке затаил дыхание — как и я. Что-что, а сперму по всему лицу учительница точно заметит…