Совсем не мечта!

      Первую помощь мне, точно собаке, оказала ветеринар: смешала с водой какие-то пахучие капли, заставила выпить лютую горечь, и пока я послушно глотал, судя по вкусу, молоко одуванчиков, сквозь боль и тяжесть в груди мысленно признавал, что совсем не с этим вкусом на губах я б хотел умереть. Поверх стакана, ритмично постукивающего о зубы, я видел до смерти перепуганное меловое лицо Антона. Я желал погибнуть с его поцелуем… Неуклонно угасать, пока тепло его губ рождает во мне счастье, а влага от слез, падающих с его ресниц мне на кожу, — горькую надежду на то, что он меня не забудет. Эгоистично, самовлюбленно, жестоко; нет, не такого я для него хочу. Но он младше и здоровее: он застанет мою смерть, если останется рядом. Если бы он, не дай Бог, умирал у меня на руках, я проводил бы его из последних сил — и тотчас отправился б следом…       Врач, пусть и для животных, силой вырвала пустой стакан из моих окаменевших пальцев. Сердце усмиряло ход, по чуть-чуть, незаметно, однако боль отступала, а без нее смерть все меньше виделась мне неизбежностью, с коей я как-то умудрился смириться — сдаться, и не подумав начать борьбу. Антон в панике зачем-то растирал мне плечи, точно пытался согреть. Мне и правда было холодно, но не всему телу: заледенели пальцы ног и рук, конечности в целом.       Уже без Везунчика вернулась помощница ветеринара, с удивлением застала сердито-встревоженную начальницу, белого как полотно Антона и меня, сидящего на столе для осмотра животных — будто очередной пациент.       — Тань, скорую вызови, — напряженно попросила ветеринар. Я спрыгнул с металлического стола так резко, словно через него прошел электрический разряд!       — Не надо скорую! То, что Вы дали, прям… — и не найдя слов, я карикатурно громко поцеловал сложенные вместе пальцы, точно нахваливал не лекарство — для котов-сердечников?.. — а настоящую итальянскую пиццу. — Мне уже полностью полегчало! Врачам скорой просто нечего будет делать, симптомов уже нет; пусть лучше старушек спасают от инсульта или что там еще, переломы с костью наружу…       Я говорил бездумно, в глубине души верил, что чем больше слов озвучу, тем правдивее будет звучать вся эта бессвязная речь. Спиной я бодро отступал к открытому дверному проему, сумел потеснить озадаченную девушку с ресепшена и благополучно вырваться в комнатку ожидания. Гениальный план, неподражаемое исполнение! Вот только в кабинете остался Антон и переноска, и если второе я бы мог еще бросить и просто купить другую, с Антоном этот фокус не прокатит… Ощутивший лед стальной цепи, тянувшейся от моей шеи к Антону и ограничивающей меня одного, никак не его, я обреченно плюхнулся на то же место, какое занял, только-только придя в ветклинику. В руках была пустота, отвратительная, неестественная легкость, контрастирующая с бетонной плитой, накрывшей опьяненное лекарством сердце. Унесли не просто Везунчика — унесли часть меня…       Антон вышел из кабинета гранитной походкой, как голем, имитирующий движения человека даже с несгибающимися суставами; ступал тяжело — пол должен был содрогаться под напором его немой ярости, но кто-то попросту забыл добавить в нашу реальность такой спецэффект.       — Идем, — процедил он сквозь зубы, сжимая переноску так крепко, словно намеревался из ручки выжать пластиковый сок.       Я последовал за ним, наша цепь укорачивалась, наматывалась на невидимую рулетку, и вот уже я не мог быть от спины Антона дальше, чем на тройку вполне скромных шагов. Выйдя из ветклиники, мы свернули в усаженную широколиственными деревьями аллейку, дошли до ближайшей скамейки, Антон сел. Песок дорожки влажно скрипнул под опустившейся на него пустой переноской. Я стоял перед скамьей провинившимся ребенком, загнанным в кабинет директора школы…       — Это ведь не первый раз, да?       — Не первый раз чего?       — Не притворяйся идиотом! И сядь уже. Как давно у тебя проблемы с сердцем?       Я не спешил отвечать. Мятежного духа хватило и на то, чтобы не сесть на скамейку, — каков баламут!..       — Когда ты собирался мне рассказать? — спросил нахмуренный Антон.       — Никогда, — мягко ответил я, сунув руки в карманы. Смотреть на него было страшно: разочарование в глубине его глаз — вот тот монстр, что может сожрать меня без остатка. И пусть пока я его не приметил, в любую секунду он может объявиться и огласить о прибытии громким раскатистым рыком.       — По-твоему, это все шуточки?       — Нет. Но когда ситуация ужасная, страшная, кошмарная, а ничего поделать с ней ты не в состоянии, единственное, что тебе остается, — рассмеяться ей в лицо.       Вот только никому из нас было не до смеха. Не хватало сил даже на сарказм, на малюсенькую язвительность, чтобы показать Антону, что я в порядке. Я и стоял-то едва-едва, может, из-за лекарства, превращающего мышцы в вату. Нетвердыми шагами я все же приблизился к скамейке, качнувшись, сел и откинулся на спинку, подставил болезненно бледное лицо разгорающемуся солнцу, что просачивалось обрывками сквозь трепет далекой листвы.       — Ты пойдешь к кардиологу, — однозначно заявил Антон.       — Мх, — из последних сил ухмыльнулся я, — нет, не пойду.       …Пойти к врачу — признать, что проблема реальна. Когда специалист скажет, что все плохо, дела действительно станут таковыми. Но сердце болит у всех! У моей матери болит, болело у отца, брат тоже годы назад жаловался. Это же ничего не значит, это как мигрень, верно?.. Как простуда или… боль в мизинце от удара о тумбочку…       Подавшись вперед и оперевшись локтями на колени, Антон повернул ко мне мраморное лицо, и этого ледяного взгляда через плечо стало более чем достаточно, чтобы понять, где я окажусь сегодня…

***

      В светло-желтый кабинет кардиолога Антон вывел меня на коротком невидимом поводке, как породистую собаку на выставку. Сам он сел у двери на стул, предназначающийся, наверное, сумкам, точно подозревал меня в планировании бегства. Я и сам допускал бы такую возможность, вот только мне с Антоном жить — бежать уже слишком поздно и, банально, некуда. Кардиолог, строгая на вид брюнетка лет тридцати, закончила печатать, перевела взгляд на меня, боковым зрением заметила Антона и одарила его кратким удивлением: обычно ее пациенты приходят без сопровождения.       — На что жалобы? — сухо спросила она, постукивая естественного цвета ногтями по столешнице, персиковой, как и вся деревянная мебель в кабинете.       — Сердце побаливает. Немного. Время от времени. Изредка, я бы даже сказал. По особым случаям.       Она вполне готова была поверить в это чудовищное преуменьшение, ведь не ее работа быть детектором лжи, управиться бы со словами всех пациентов, не то что с утайками! Но — вполне ожидаемо — «с галерки» очень зло вмешался Антон:       — У него полтора часа назад чуть сердце не встало. Мы в тот момент были в ветклинике, и ветеринар дала ему выпить какие-то капли, чтобы он прямо там кони не двинул.       — Перенервничали? — весьма отстраненно осведомилась врач. Я молча кивнул, пристыженный уличением в жалком вранье. — Почему не вызвали скорую?       — Он «сбежал», — оскорбленно припомнил Антон.       Врач закатила глаза, наверняка про себя цыкнула: таких пациентов, до бредовых потуг отрицающих болезни, терпеть невозможно; норовят оспаривать диагнозы, встревают с вычитанными из Интернета глупостями, подвергают сомнениям полученные за почти десятилетнее обучение медицинские знания и практический опыт. Чего ж вообще к врачу пришли, раз сами себе «медики»?       На мониторе, повернутом строго к ней, чтоб даже из простого любопытства сунуть нос нельзя было, она нашла мою электронную карту; последнее зафиксированное посещение хоть какого-то врача было давненько… По ее сухой просьбе я описал пережитое в ветклинике. Погружаться вновь в ту боль, в тот ужас, в то скорое принятие «неизбежности» было не только жутко: я не хотел повторно пытать Антона, однако именно это и сделал, судя по тому, как быстро пасмурные тучи накрыли его светлую голову, радужки затрещали от разрастающегося льда, кожа затвердела в камень, а сердце остановило ход, превратившись в пустую оболочку — засохший выеденный изнутри плод… Кардиолог зафиксировала услышанное, и бровью не повела.       — Как часто возникают проблемы с сердцем?       На этот раз я, понурый, сказал правду. Не столько ей, сколько Антону, сплющиваемый, как прессом, чувством вины.       — Мне сложно по времени что-то сказать… Обычно его прихватывало после кошмаров, а мне они раньше снились довольно часто… Если работаю всю ночь, на следующий день его как будто призрачный кулак сжимает, давит, чем сбивает ритм ударов… Какое-то время я пил успокоительные в надежде, что из-за их накопительного эффекта не буду видеть кошмары или хотя бы сильно волноваться, пугаться во время них, но это не сработало, и я бросил… больше трех лет назад, — тихо уточнил я лишь для Антона. Не знаю, кем вообразила нас врач, может, братьями, поэтому сказать при ней «незадолго до нашего знакомства» я побоялся.       — В семье сердечники были, есть?       — Нет, — с испугу соврал я. Если на, кажется, сдавившего зубами до боли язык Антона свалится новость еще и о моей наследственности, ветеринарные капли от сердца могут, не дай Бог, понадобиться уже ему…       Кардиолог, несмотря на холодность дремлющей водной глади, подходила к выполнению своей работы с должным профессионализмом. Она узнала про мой распорядок дня, рацион, после озвучивания показавшийся даже мне опасно куцым и односторонним; выписала направления на ЭКГ и сдачу анализов крови. Да, до получения результатов точно ничего известно не было, но все же кратко врач обрисовала ситуацию. Либо у меня имеется врожденный порок, отчего сердце и не справляется в полной мере, либо я доконал его бессонными ночами, неправильным питанием, постоянными волнениями и нехваткой психологического покоя, либо все вместе. Варианта, согласно которому у меня все в порядке и жить я буду долго и счастливо, к моему разочарованию, не было.