Совсем не мечта!

      Весь на нервах из-за предстоящего ужина с матерью Марка, я сверлил напряженным взглядом автомат с едой, привалившийся к стенке широкого университетского коридора. В этом здании я оказался по работе: начальница, кою я сопровождаю по ее… больше приказу, чем просьбе, только что с моей довольно мелкой помощью донесла до декана (ее давнего клиента, насколько я понял), что произведение искусства, которым он так усердно хвалился перед всем миром, раз повесил в кабинете, а не дома, — искусное подражание кисти известного художника, а не его оригинальная работа. Всего лишь полотно в его стиле, созданное человеком без громкого имени. А значит, он переплатил кругленькую сумму, которая в этих стенах даже звучит неприлично… Стены вокруг меня были покрашены некачественной, дешевой краской; потолок — офисные квадраты, многие из которых перекосились, а некоторые и вовсе пропали без вести; автомат с едой — глючащий: купюру съел, но не учел, поэтому выдавать мне ничего не собирался. На это место выделяются сверху большие деньги, а оседают на столе фанатичного дилетанта, что поглощен лишь весом собственного эго. Пустые головы и незрячие глаза глупцов обесценивают искусство, к которому обращены. Кажется, я превращаюсь в своего отца…       По ступеням пустынных коридоров разнесся уверенный стук толстых каблуков. Вне зависимости от туфель, ее ходьба всегда звучит так: гордая кобылица, по-барски прогуливающаяся по своим владениям. Но на автоматизме я обернулся, хоть и узнал по звуку шагов: на цокольный этаж спускалась фигуристая женщина сорока лет в ярком приталенном вишневом брючном костюме с черными пуговицами, воротником, лацканами и нашивками на карманах. Гладкие длинные волосы, точь-в-точь космическая пустота, доставали до плеч, расширенных вшитыми в пиджак подкладками. Глаза мерцали словно звезды — и были столь же холодны, далеки, направляли свой вечный свет, способный испепелить любого, в бесконечность. Именно из-за этих глаз и обледеневшего астероида под черепом полуулыбка и смотрелась дико на этом объективно красивом лице, на покрытых вишневой помадой губах. Наталья взирала прямо на меня, явно целенаправленно меня искала, почему и спустилась на цоколь. А почему я спустился?.. Я подумал это голосом Александры, к которому успел за наши сессии привыкнуть, и, отходя от автомата да вымотанно опускаясь на один из трех диванов, выставленных буквой «П», осознал, что, словно мальчишка — прямолинейный, буквальный, простой, — постарался сбежать как можно дальше, как можно ниже от той искусственно раздутой «личности» в кабинете декана на самом верхнем этаже. Мне больше нравится, когда наша контора помогает музеям, большим да малым, художественным выставкам. Людям, которые болеют изобразительным искусством ровно так же, как мой отец. А не частным коллекционерам, что хапают картины будто деньги в «Монополии», с копеечной победной ухмылкой, лишь бы только были.       Пока я думал, Наталья осмотрела автомат, усмехнулась с придыханием, нажала кнопку. С рычащим стоном разваливающегося от болезней старика тот родил пухлый пакетик светлых хлебцев.       — Спасибо, — мелодично, почти певуче произнесла она, обошла, точно вокруг фонаря на набережной — танцующе, изящно, — мой диван, выщербленный кофейный столик и моложаво плюхнулась на диван напротив. Длинные ноги с по-женственному объемными бедрами закинула на пухлый подлокотник; блестящие туфли зависли в воздухе. — Очень мило с твоей стороны.       — Что?       — Угостить меня, — вскрыла она упаковку молниеносным рывком — и медленно отправила миниатюрный хлебец в ловушку вишневых губ. …А, автомат подсчитал-таки, сколько я в него всунул. Но вслух обличать реальность я не стал — пусть ест: похоже, ей это нравится; вряд ли в статусных ресторанах подают дешевые сухарики из белого хлеба. — И поработал хорошо, — кивнула она, словно перед этим сняла с головы широкополую шляпу. — Над манерой подачи аргументации стоит еще поработать, чтобы люди не чувствовали себя так, будто ты их между строк дерьмом поливаешь, а в остальном — претензий нет. Молодец.       Она смотрела на меня пристально, я на нее — от нечего делать. Видимо, ждала, что поблагодарю, но я не собака, чтоб похвале радоваться. Сам знаю, что и когда делаю хорошо. А вот критика принимается: надо полагать, взгляд меня выдал — и тон…       — Наверное, голоден?       — Нет. — А то угостит еще хлебцами.       — От долгого спора в горле пересохло? Можем выпить где-нибудь поблизости.       — Я привык спорить.       — Не сомневаюсь, — рассмеялась она. — Но разве это не истощает? Хочется же, вероятно, после пылкой дискуссии, особенно в случае победы, отдохнуть, отметить собственную правоту. Торжество светлого разума.       Я выдержал вежливую (на первый взгляд) паузу — просто потому, что отвечать мне на это было нечего. Зачем праздновать победу? Это ж как отмечать отмечание. Победа, правота сама по себе — праздник. Хоть и оставляет горькое послевкусие — напоминание о том, как редко разумность встречается в людях вокруг.       — Мне возвращаться? Или на сегодня я свободен и могу идти домой?       — Ты не похож на домоседа.       — Я много на кого не похож.       — Читаешь книги в свете IKEA-вского светильника с кружкой кофе в руке?       Снисходительная полуулыбка все это время не сходила с ее губ, и меня бы это раздражало, как в первые дни работы, если б я не успел привыкнуть. Думаю, эта маска вежливой обворожительности срослась с ее лицом: мужчинам она всегда так улыбается, а с женщинами уголки губ опускаются, расслабляются. С людьми, которых я терпеть не мог, от которых чувствовал угрозу, я тоже вел себя показушно независимо, агрессивно, импульсивно. Наталья — не жена богатенького «кошелька», не дочка миллиардера. Она с нуля поднялась завидно высоко, и на этом пути ей явно приходилось нелегко… Может, ей одиноко?..       — А Вы что делаете дома? — к собственному удивлению, из чистой жалости, хоть и искусно замаскированной, спросил я.       — Сплю.       — И только?       — А что еще там делать? Выставки, рестораны, отели с их широким ассортиментом разномастных развлечений существуют не просто так. А дом — это матрас привычной жесткости и надежные четыре стены.       — А любимые люди дома?       — Интересуешься моей личной жизнью? — лукаво провела она алым ногтем по подбородку, откровенно польстившись. Кажется, я, сам того не заметив, перешагнул через социальный порог, к которому приближаться не стоило…       — В той же степени, что и Вы моей, — пожал я плечами — и в следующую секунду понял, насколько сильно ошибся: по удовлетворенной улыбке Натальи, по медленно откинувшейся на дальний подлокотник голове, по плавному движению туфли, зачарованно обрисовывающей вторую. Так это такой интерес… — Или не в той же степени, — сурово качнул я головой, не сводя с начальницы потемневшего взора. — Я женат.       — Да ты что, — игриво сверкнула она жемчужными зубами. — В твои-то годы. Это не считается.       — В смысле?       — Ой, дай угадаю, — приподнялась она на локтях, — вы начали встречаться еще в школе, она была твоей первой любовью и твоей первой женщиной; несмотря на ссоры и прочие трудности, вы сумели пронести свою любовь сквозь годы и рассчитываете всю жизнь прожить вместе. Вот только этот сценарий типичен для несчастливых браков, которые обязательно заканчиваются разводом годам к тридцати — тридцати пяти. Когда терпение окончательно иссякает, а розовые очки с треском разлетаются на осколки и в худшем случае превращают в месиво глаза. Что, сердишься из-за того, насколько точно я описала вашу «неповторимую, сказочную» предысторию? — без всякой улыбки прочитала она мое ледяное лицо. — Но, нет, конечно же, я неправа: из всех людей на планете именно тебе посчастливилось найти свою половинку в школьные годы, потому что — ты особенный? Вы оба особенные? Ты выглядишь как мальчик с математическим складом ума: прикинь, каковы шансы. И насколько высока вероятность того, что вы оба придумали себе идеальность ваших отношений, чтобы закончить с поисками второй половинки и чувствовать, что жизнь удалась?       Под конец речи в ее тоне не осталось ни толики флирта. Если раньше (хоть и позднее желаемого) я почувствовал в ее словах и взгляде сексуальный интерес, то сейчас ощутил себя сыном, которого натерпевшаяся за четыре десятка мать умоляла не наступать на те же грабли. Наверное, она была замужем. И осколки линз школьных розовых очков навсегда остались в ее израненных глазах, будто кусочки зеркала в очах Кая из «Снежной королевы». Хотя она вполне могла бы сыграть и роль последней.       — Что-то еще? — терпеливо спросил я.       — Даже не попытаешься меня переубедить? Потому что в глубине души понимаешь, насколько я права?       — Потому что от Вас ничего не зависит. Убеждать надо того, кто влияет на ситуацию, от кого зависит желаемый итог. От Вас зависит лишь моя работа. И по рабочим вопросам я буду с Вами спорить в случае расхождения мнений.       Я встал, посчитав сказанное достаточно однозначным прощанием. Раз Наталья готова была потащить меня в ресторан, значит, на сегодня мой рабочий день точно закончен. Не говоря больше ни слова: не от обиды или гордости — просто потому, что озвучил уже все, что требовалось, — я направился к широкой лестнице на первый этаж, ступил на потрескавшиеся светлые кафельные плитки.       — Тебе очень идут эти брюки, — улыбчиво крикнула вслед Наталья. Неприятно… Так вот как чувствуют себя женщины, когда мужчины отпускают в сторону их внешности комплименты, делать которые их не просили…

***

      — Что не так? — в жалобном волнении поднял брови Марк, когда ложка в моих пальцах на подозрительно долгое время застыла над выдыхающим пар супом. Она опустилась в миску слишком устало, бульон булькнул, капли подпрыгнули, но тотчас приземлились обратно, не запачкав стол.       — А ведь это и правда странно, не находишь?.. Что из всего огромного множества людей во всем мире, которое и осознать-то толком в полной мере нельзя, мы нашли друг друга так рано, так… просто, что ли…       — Это для тебя было рано, — болезненно улыбнулся он Везунчику, надеющемуся за сиденье возле ног хозяина получить подачку со стола. — А для меня нестерпимо долго… Хотя люди, нашедшие свою любовью перед пенсией или и того позже, меня, конечно, оспорят… Найти человека — это ж еще даже не полдела. И очень сильно подходящие друг другу личности разбегаются, если не борются за свои отношения. Если не жертвуют своей уютной реальностью ради всегда так или иначе стрессующей новизны в виде партнера, его желаний, его планов, которые редко сходятся с твоими собственными. Чудо не в том, что мы друг друга встретили, а в том, что не отпустили, продолжили — и, откровенно говоря, продолжаем — страдать, но биться за то, что хотим сделать нашей общей жизнью… Выйти после длительного блуждания по лесу к веревочному мосту, перекинутому через пропасть, — ничто по сравнению с поиском в себе смелости, чтобы на него ступить и, несмотря на страх ужасной гибели, пройти на ту сторону.       С дурацкой улыбкой я зачерпнул полную ложку, поднес ее к губам и выпустил в бульон короткий смешок:       — Если ужин с твоей матерью не заладится, мы всегда можем спрыгнуть с моста в пропасть.       — Хоть мучиться так не будем, — рассмеялся он в ответ.       Везунчик тяжко вздохнул из-под стола: глупые «человеки» без врожденной звериной интуиции еще не представляли, что произойдет…