Совсем не мечта!

      В какой-то момент белый «Word»-овский лист меня так измучил, что я, не выключая компьютер (сам погасит экран, разберется, не маленький), вышел на кухню и лег на полу — между диваном и кухонным закутком.       Катя гостила у моей матери: когда та ее пригласила пожить у себя, было понятно, что бабушка пытается выудить у внучки информацию об Антоне, в ее рассказах найти побольше негатива, чтобы потом засунуть его в свою эмоциональную аргументацию. Я мог запретить им двоим оставаться наедине где бы то ни было, но поступил умнее: рассказал Кате о том, как ее бабушка относится к Антону и насколько сильно против нашего совместного тройного «долго-и-счастливо» — четверного, ведь еще же есть Везунчик. Катя отнеслась к услышанному по-взрослому, сказала, что понимает мою мать, так как сначала и ей Антон не нравился, пока она не знала, что он за человек. «Она узнает — и все будет хорошо! — обняла меня племянница, и я ее в ответ. — А я помогу, расскажу про него все хорошее! Только не грусти!»       В общем, да, Кати в квартире не было. Антон пребывал на работе. Одним словом, никто не мог помешать мне расплываться по полу в хандре. Разве что Везунчик подошел, удивленно обнюхал: «Хозяин, что-то случилось? Ты упал?..» Но получил успокаивающее почесывание за ухом, убедился, что все хорошо, и удалился на диван, из-за спинки которого я его не видел.       Свет был включен на кухне и в прихожей, но не надо мной. Чем дольше я глядел от безнадеги на потолок, тем больше он провисал, будто наполненный водой шарик — или тент, набравший столько дождевых капель, что начал растягиваться, и никакие крепления уже не могли поправить дело. Казалось, еще немного — и центра потолка я смогу коснуться носом. Придавит к полу — и освободиться больше не выйдет, пока спасатели с болгаркой не приедут. Где-то неподалеку уныло и гулко тикали часы. Странно: у меня ведь больше нет нигде настенных. Стоило мне сконцентрироваться на биении сердца, оно подстраивалось под это призрачное тиканье, но едва я отвлекался мыслями — ускоряло ход, спотыкалось через раз, словно грозя остановиться… Резало, кололо, а вместе с ним, за компанию, печень и поджелудочная. Пол походил на болото, по-хищнически дожидающееся, пока я начну шевелиться, предпринимать попытки выбраться, — чтобы начать затягивать, стремиться поглотить крик отчаяния и ужаса, безнадеги и беспомощности… Зря ждешь, болото: я не двинусь, даже если потолок примется-таки вдавливать меня в тебя…       Я не знал, сколько времени прошло. По ощущениям — не больше часа. Окна были отделены от меня дверями, так что понять, погас ли свет за стеклами, не представлялось возможным. Однако вот он, явный знак наступления вечера, — ключ, зашумевший в замочной скважине. Мне стоило бы подняться, привести себя в порядок на скорую руку, чтобы продолжать делать вид, что у меня все хорошо, под контролем, в порядке! — но сил на притворство уже не осталось. Как и на то, чтобы тупо встать…       Входная дверь распахнулась. Везунчик пошлепал, постукивая когтями, в прихожую, встречать Антона с работы. Глухо стукнули об пол ботинки, и назад, к дивану, двинулись уже две тени; пес вел второго хозяина к первому, словно говоря: «Посмотри. Ума не приложу, что случилось, но оставлять его на полу нельзя: мой пол, только я могу тут спать, а у вас — кровати, не наглейте, не жадничайте». Пожаловавшись, отведя душу, Везунчик вернулся на диван, нейтральную территорию между кроватями и полом, скромно свернулся там клубком, точно гигантский кот, и тотчас погрузился в дрему. Я же изо всех сил старался глядеть лишь на потолок, распятый нахмуренным взором Антона. Повзрослев, он вырос, но с пола виделся настоящим Атлантом, подпирающим хмурой головой потолочный свод.       — Что случилось? — заранее сопереживая, узнал он.       Я хотел ответить коронное «Ничего», но язык не повернулся: во-первых, очень глупая ложь, из-за «ничего» я б не оказался посреди паркетного болота, зажатый досками; во-вторых, можно врать кому угодно, но только не Ему, и даже не потому, что раскусит за секунду, а чтоб его не унижать любой ложью.       — Я… — скрипнул голос, прервавшийся спертым выдохом. Антон присел на корточки, и небо опустилось вместе с ним, держалось теперь только на его плечах да макушке. — Я больше не могу писать…       В абсолютно немую секунду после этого признания в моих ушах прогремел гром. Интересно, слышал ли его Антон…       — Так вот почему ты столько времени уже не даешь мне прочесть наброски новых глав…       Я попытался кивнуть, но болото обездвижило затылок, потому лишь бессильно поджал губы.       — Такое уже случалось?       — Да. Подобный кризис был в начале нашего знакомства — когда ты перестал ко мне заходить…       — Как мило, — ностальгически улыбнулся он. — И что, я все еще твоя муза?       — Да, но… проблема не в тебе…       — А в чем?       — Я не знаю…       — Переживаешь из-за ссор с матерью?       — Я не знаю, сказал же! — вдруг резче ожидаемого, возможного, допустимого ответил я — и сам испугался эмоционального взрыва… — Я… Ты даже представить себе не можешь: я словно… себя теряю!.. Внутри ужасная пустота! Будто там все это время жило что-то большое, теплое, покрытое мягкими черными перьями, — в громадном яйце, но нечто произошло, потревожило его, треснуло скорлупу, и, в один день проснувшись, я обнаружил, что под ребрами остался вакуум, заключенный в осколки разбитой скорлупы…       Я умолк не потому, что мне нечего было сказать. Просто… если он не сумеет понять уже озвученного, то есть ли смысл открывать душу еще шире, может, уже достигнут предел его понимания…       — «…словно себя теряю…» — задумчиво повторил он, глазами упираясь уже не в меня, а в разлившееся чуть дальше по паркету прошлое. — Пожалуй, до боли знакомо… Но вот я здесь, вроде тот же человек, что и раньше. Несмотря на все потрясения… Я… не столько «не хочу», сколько «не могу» больше встревать в драки, ставить силой неудавшиеся версии людей на место. Без этого я — уже совсем другой человек, как считаешь?       — Нет. Ты — Антон. Все тот же Антон.       — Потому что моя личность не ограничивалась одной чертой характера и одной стратегией поведения, так? Даже если они изменились, не особо изменился многомерный, сложносоставной я. Разве твоя личность ограничивается писательством?       — Пх, — горько усмехнулся я, как на приеме у Александры. «Им надо меньше общаться!» — хотел бы сказать я, да только она ему помогает, сразу видно. — Я-то думал, ты скажешь: «Не вешай нос! Все будет в порядке! Ты снова сможешь писать, дай лишь себе время! Отдохни, отвлекись, займись чем-нибудь другим!»       — С предоставлением себе таких советов ты и сам отлично справляешься, насколько я вижу, — вновь улыбнулся он, печально и тускло. Одним выражением лица он мог передать всю глубину понимания и сопереживания! — не слишком веселый, не слишком отчаявшийся. — Да и я не знаю, как оно сложится дальше. Может ли быть такое, что последнее тобой написанное произведение — действительно последнее? Может. Допускаю, хоть и не верю. Но даже в этом случае ты — это ты. Прорвемся. Найдем, чем заполнить твою скорлупу. В конце концов туда можно засыпать землю и посадить какое-нибудь ветвистое растение с крупными нежными листьями, чтоб верхушкой доставало до горла и гладило его.       — Черт, красивый образ, — с откровенной завистью подметил я.       — От тебя заразился.       — Значит, с моей бедой пока ничего не сделать?.. — вздохнул я, совсем как Везунчик. После разговора с Антоном дышалось как будто бы легче… Не обязательно быть способным решить чужую проблему, достаточно понять ее, не отрицать, не перекрывать напускным позитивом — разделить временную безвыходность, пострадать за компанию. Показать, что ты рядом. Что слышишь. Что все озвученное так же важно для тебя, а не выбранная твоим раненым подсознанием деталь.       — Видимо, пока нет. Но, если хочешь, ты мог бы помочь с моей.       — И что потребуется делать?       — От тебя — всего лишь лежать.       Мне не пришлось отвечать: Антон все понял по покорному взору, как и я о векторе его намерений — по томному, глубокому голосу. Неужели психотерапевтические сессии с Александрой дают столь крупные плоды? Или я неправильно его понял?..       Безропотно, с разгорающимся все ярче восхищением, я наблюдал, как Антон переступает через меня одной ногой, опускается на колени над моим животом — спиной ко мне. Ослабленный галстук взъерошил его волосы и, петлей соскользнув с головы, приземлился на пол. Светло-желтая рубашка оглаживала напряженные плечи и лопатки, медленно спускалась по манящей спине, чтоб, едва коснувшись черных брюк, отправиться по велению красивых длинных рук в полет вслед за галстуком. Ремень змеей выскальзывал из петель, шуршал — будто шипел. Антон позволил ему оплести кольцами предплечье; в тот миг по вине плавности, неспешности я был готов поверить, что это и правда живая змея, черная, матовая, держащая в пасти стальную блестящую пряжку. В длинном прыжке она перемахнула к уже скинутой одежде, приземлилась на рубашку, но та не смогла смягчить стук тяжелой пряжки по паркету. Атлант, с момента встречи держащий на своих плечах весь мой мир, смотрел на меня через плечо, изящно прогнувшись в спине — бедра отведя назад. Пара пальцев по мягким горячим губам проникла в его рот, губы не сомкнулись, и я увидел, как мерцающий от слюны язык обласкал фаланги…       — …А ты вымыл руки после улицы?..       — Я тебя сейчас ударю… — все тем же томным тоном проговорил Антон и засосал пальцы до костяшек, высвободил их с громким влажным причмокиванием.       — В зависимости от того, куда будешь бить, мне может это понравиться…       Загипнотизированные его действиями, взглядом, движениями, выражением лица, мои руки мне уже не подчинялись: ладони очерчивали его спину и бока, неуклонно стремясь ниже, к тугим черным брюкам. Пуговица была расстегнута, но не молния, потому свозить их вниз было непросто, одежда словно сопротивлялась — лишь сильнее разжигала желание избавиться от нее, яростно разорвать в клочья…       И все же ткань сдалась. Тесно облегая тело, переместилась под ягодицы, обнажила нежную промежность, но все еще скрывала мошонку и член. Уже не в силах сдерживать возбуждение, я шумно выдохнул: преодолевая несколько десятков сантиметров, воздух стремительно стыл — прохладой обдало нагую кожу, и сфинктер Антона подрагивающе сжался, а бедра подались вперед, чтоб член в поисках томительного давления прижался к низу моего живота.       — Если подвинешься ближе к моему лицу, я тебя вылижу… — Ком в пересохшем от возбуждения горле давил так сильно, что трудно было говорить.       — Заманчивое предложение, но у меня другое задание…       — Задание?.. — обронил я вслух, любуясь игрой его языка с собственными пальцами, уже полностью — и довольно щедро — покрытыми слюной. — Это… твой способ преодоления инцидента в прошлом?..       — Ну, Александра не совсем это предложила: она лишь сказала, что мне нужны приятные, успокаивающие ассоциации, которые перекрыли бы те, другие, не дающие делать то, что раньше было неотъемлемой частью нашей близости. И будет лучше, если мы перестанем об этом говорить и напоминать мне о том, о чем я должен на время забыть.       — Извини… Готов попросить прощение каким-нибудь более телесным образом…       — Нет, бездействие — твое наказание…       — Как жестоко… — Мои пальцы согнулись — ногти оставили светлые следы от нажима на его оголенных округлых ягодицах… — Ты садист…       — Как будто ты этого раньше не знал, — позволил он себе улыбку, почти мгновенно погасшую на сегодня еще не целованных губах. — На самом деле никакое это не наказание: мне нужен контроль над ситуацией, так будет психологически легче…       Покрытые слюной пальцы прочертили поблескивающую в свете далекой кухонной лампочки широкую полосу по дрогнувшему вновь сфинктеру. Сам того не заметив, я облизал сухие губы. Невероятной силы воли требовало бездействие… Больше всего на свете в тот миг мне хотелось схватить Антона за руку, подчинить чужую кисть своей воле и вогнать смазанные слюной пальцы в его столь беспечно подставленную мне задницу — глубоко, до самых костяшек… чтобы вскрикнул от тянущей боли, случайно двинул пальцами — и, сам того не желая, подлил удовольствия в оглушительно трещащий поленьями костер!.. Но сейчас не до грубостей, не до БДСМ-игр: он доверяет мне, знает, чего от меня ожидать, потому без опаски мягко надавливает подушечками на анус, с каждой секундой поддающийся все больше, пускающий пальцы понемногу…       Прогнувшись больше в спине, Антон свободной рукой оперся на внутреннюю сторону моего бедра, с тяжким выходом сжал, случайно задел большим пальцем сквозь шорты член, и я чуть сдвинул ноги, чтобы лишний раз ощутить его прикосновение — хоть капельку ярче… Указательный и средний пальцы входили в него словно медленные поршни: поочередно, постоянно чередуясь, не останавливаясь ни на мгновение, и всякое проникновение погружало их глубже в содрогающееся от наслаждения нутро… Окаменевшие бедра Антона, испытывающие брюки на прочность, порой подергивались от напряжения, изгиб поясницы тонул в столь художественной тени, что грех было ее не описать хотя бы мысленно; хорошо, что он снял рубашку, — нельзя было б тканью скрывать точно оживший под рукой скульптора мрамор… разве что тканью тончайшей, словно вживающейся в кожу…       На секунду в яркой вспышке сознания я увидел черный ячеистый материал — настолько тонкий, что прикосновение к покрытой им спине Антона не позволило бы ощутить его вовсе. Тьма сжимала пространство со всех сторон: тесная овальная капсула позволяла находиться в ней лишь в одном положении — на сиденье будто от спортивного мотоцикла — почти лежа на животе. Обе руки по кисти утопали впереди, перед лицом, в инопланетной желеобразной панели управления, выше которой за прозрачной стенкой капсулы раскинулась Пустота, местами, на отдалении, щедро прорезанная звездами.       — Антон. Мне правда очень жаль, но мне нужно срочно отойти…       — Куда? — удивленно замер он, так пальцы и не высвободив.       — К компьютеру. Я, кажется, придумал начальную сцену, главного героя и его средство передвижения для научно-фантастического произведения.       — И ты хочешь сейчас этим заняться? — окончательно опешил он.       — Если ты позволишь, конечно… Я правда ненадолго…       С отчетливым смешком он уселся рядом на полу, стер с пальцев слюну оставленной в кармане с обеда салфеткой. Поднимаясь, я повторил: «Очень быстро! Клянусь!» — и помчался в спальню, громко топая босыми ногами. К счастью, компьютер только погасил экран, не выключился полностью; выводился из спящего режима действительно быстро. Чтоб не забыться, я решил не садиться в кресло, а, согнувшись вопросительным знаком над столом, печатал стоя. Небольшой первый абзац. Второй. Третий. Мысли главного героя. Тяжкое вхождение транспортной капсулы в атмосферу враждебной планеты, крутой вираж при приземлении, чтобы оно меньше походило на полноценное крушение.       Спина болела нещадно. Экран разгорелся слишком сильно: я хотел убавить яркость, но в настройках увидел, что она вполне обычная. Это не монитор раскочегарился, а за окном спальни потемнело. Черт…        Прервавшись на половине абзаца, я сохранил текст в десятый за все время раз. Оставил экран включенным и не без боязни выглянул из спальни. Общий свет уже горел. Бесшумно подойдя чуть ближе к дивану, я увидел на нем лежащего на спине Антона, голова была на подлокотнике, Везунчик — на коленях. На теле — домашняя одежда. В руках — потертый томик-детектив с моей книжной полки.       — Г-господи, прости меня, пожалуйста… — сокрушенно произнес я, опустившись у дивана на пол, как еще один здешний пес. — Я сам не знаю, как так получилось…       — Я знаю, — бережно перевернул он страницу. — Жареные пельмени на плите. Дочитаю главу — посмотрим вместе что-нибудь?       — Ты… не обижен?.. — изумился я.       — Нет, это ведь не в первый раз и не в последний. Конечно, иногда я думаю, что было бы лучше, если бы ты взаправду потерял возможность писать, но с другой стороны… у меня всегда будет новое чтиво. А еще твоя мать на днях придет к нам на ужин, — будто сущую безделицу добавил он.       — ЧТО?!       — Пельмени — стынут, главный герой — в тупике. Обсудим это позже.