Всё, что я помню

«Кажется, я это всё придумала сама: и лицо это, и коралловое её платье, и голос, и острый ум. И человека, которого попросту не может существовать.» Через несколько дней случай столкнул их в коридоре. Случай, но ни в коем случае не случайность, потому что Ада прекрасно знала, где Елену Владимировну можно встретить. Однако, поверьте мне, ни за что не решилась бы она так часто подниматься на тот самый четвертый этаж в одиночку. Нервы отступали, сердце успокаивалось, да и легче становилось и дышать, и жить, когда можно было сказать вслух: «Алина, я сейчас умру». Алина. Казалось, этих двоих свела если не судьба, то какие-то силы, которые нам, увы, понять не дано. Вот так иногда люди из разных городов, из разных семей, из разных жизней встречаются и становятся друзьями. Если, конечно, понятие дружбы способно вместить в себя то, что представляли собой эти отношения. Ада была уверена: Алина понимает её на каком-то особом уровне. И в этом никогда ей не приходилось сомневаться. Я нисколько не совру, если скажу, что Ада чувствовала себя с ней такой же счастливой, как с Еленой Владимировной, с одной лишь только разницей — умирать вовсе не хотелось. Очень хотелось жить. И, конечно, смеяться. — Если она там… — Начинала она снова и снова. — Мы же за ней и идем! — Алина спокойно улыбалась, не выпуская из рук телефон. Они поднимались по лестнице. — Успокойся. — Я не готова. Морально. — Ну, пока идем, готовься. — Я увижу её и умру. Сердце колотилось, как перед выходом на сцену или перед экзаменом. Хотя для Ады ни то, ни другое не шло в сравнение с тем волнением, которое она испытывала перед встречей с этим человеком. Я думаю, вы понимаете, о чем я говорю. Вероятно, если бы не спокойствие друга, она действительно бы умерла. По крайней мере, она в это искренне верила. — Если умрешь, она тебя воскресит, — смеялась Алина. — Она может. — Вон она, — бросила Ада быстро и отвела куда-то глаза. — Боже. Фигура женщины появилась из-за угла. Она сама подошла к моей героине со светлой улыбкой на лице и горящими глазами. Алина удивительно быстро испарилась. Всё вокруг испарилось. — Ада! Ада же? — Да. Здравствуйте. — Адочка, мне так понравился портрет! Вы где-то учились рисовать? — Спасибо, — она почувствовала, как щеки её загораются румянцем, — нет, но я уже давно рисую. — Это очень здорово, спасибо, — женщина вздернула брови, и они поднялись высоко на середину лба, — у меня была одна студентка, она тоже была… Она смотрела на Елену Владимировну и пыталась изо всех сил ухватиться за эту картинку. Она знала: когда через пять отведенных ей минут преподаватель уйдет, она снова осознает, что не запомнила её лица. Каково это, интересно, рисовать портреты с такой отвратительной памятью на лица? Может быть, это наша память так халатно относится к образам людей, которые нам нравятся. А, может быть, мы сами предъявляем к ней слишком завышенные требования. Вы наверняка легко сможете вспомнить лицо друга, верно? И, возможно, потому, что не пытаетесь вытащить из памяти каждую точку, каждую морщинку, каждую линию на его лице. Увы, это никак не касалось Елены Владимировны, которой было Аде было мало даже тогда, когда она стояла прямо перед ней. «Адочка». Она, кажется, так сказала? «Боже, боже!» — вот и всё, что вертелось в голове. — Алина! Ты слышала, как она меня назвала? — Слышала, — смеялась она, появляясь снова из ниоткуда. — Она так улыбалась. Ну, процесс пошел. Сложно было объяснить словами, что это был за процесс. Но нужно ли говорить, что Ада не имела на Елену Владимировну никаких видов, а Елена Владимировна — на Аду? Я думаю, нет. Видеть её, пусть недолго, пусть даже только в голове, — вот и всё, что делало Аду счастливой. А разве не счастье - то, чего мы все ищем? Она крепко затянулась и усмехнулась сама себе. Много воды с тех пор утекло. Тогда, немного моложе и немного живее, она и подумать не могла, например, что будет курить! А тогда, давно-давно, мягкой солнечной осенью, всё, казалось, было совершенным и чистым. Идиллическую картину нарушало только одно маленькое — насколько оно может показаться маленьким — «но». Это «но» иногда заставляло мою Аду тревожно нарезать круги по комнате, беспричинно злиться и даже делать какие-то совершенно безумные, резкие выводы. Ревность — страшная вещь. Она обрушивается на тебя непонятными сомнениями, и ничего ты сделать не можешь. Хоть на стенку лезь. Образцом для объекта воздыхания студенток Елена Владимировна не была: она не носила "маску неприступности", за которой, как полагается, должно скрываться доброе сердце, она не была язвительной, она не была загадочной. На самом же деле, всё было в точности до наоборот. Однако Елену Владимировну было очень несложно ревновать: все в университете её очень любили. Все знали. Все восхищались ею. Она была открыта, эмоциональна и вовсе не таинственна. Она была очень честна. Иной раз, когда Ада воспроизводила снова и снова в своей голове слова о ней, которые она краем уха услышала в институте, ей становилось не по себе. «Куда ты лезешь, Ада! У неё таких, как ты, сотни. А сколько было до тебя?». Глупости. Глупости. Какое это имеет значение? Будь у неё хоть целая армия поклонников со щенячьими глазами, это никак бы не изменило отношения Ады. Это бы вообще ничего не изменило. Однако иногда она забывала об этом. И всё-таки это было безумно радостно, что ей понравился портрет, пусть даже у неё он был однозначно не первый и не второй. Тот листок бумаги, который Ада держала на коленях, на котором она бережно штриховала перед сном в постели, тот листок бумаги, который почти всегда носила она в папке с собой. Она представляла, как Елена Владимировна открыла конверт и запустила в него свою руку. Как она достала тот листок — тот самый листок! — бумаги, как улыбка начала вырисовываться на её лице. Как она прищурилась. Теперь часть её самой — ведь именно так можно назвать собственное творение? — по праву принадлежала Елене Владимировне. Впрочем, это случилось задолго до того, как она отдала ей большой загадочный конверт.