Всё, что я помню

«Она появляется передо мной, и всё рассыпается. Остается только одна мысль где-то на висках: " Это она. Елена Владимировна.» Время было таким, или же теперь здесь, с сигаретой между пальцев, оно таким вспоминается? Всё — вплоть до малейшей ерунды! — имело значение. Я думаю, Ада бы снисходительно улыбнулась мне и даже не стала бы возражать ничего, если бы услышала, как я говорю об этом. Ерунда. Ерунда ли? Влюбленного в полной мере, наверное, может понять только влюбленный человек. Ада не искала понимания. Возможно, она всегда осознавала, что всё-таки мы все в своих чувствах по-своему одиноки. С утра она красилась дольше, если знала, что ей предстоит говорить с Еленой Владимировной. Аккуратнее рисовала брови. Она ведь будет стоять рядом, совсем близко! Так сильно ей хотелось быть для преподавателя лучше, чем есть она на самом деле, —лучше совершенно во всем, — что она, сидя перед зеркалом, пристально смотрела на себя в поисках своего «удачного» ракурса, подбирала заранее слова, слушала, как звучит ее голос. Поворачивая голову то вправо, то влево, она была в одну секунду довольна своим лицом, в другую — злилась в пустоту на то, что казалось оно ей недостаточно симметричным. Голос же звучал ровно и мягко, но она знала: стоит Елене Владимировне появиться рядом и заговорить с ней, он подскочит вверх чуть ли не на целую октаву. С этим, казалось, она ничего не могла поделать. «Ну и разве это не абсурд?» — Спросите вы. Да, это абсурд. Но когда влюбляешься, абсурд — это ты. В свой законный выходной она встала много раньше обычного, чтобы погладить любимую рубашку, собраться и приехать в университет не больше, чем на пятнадцать минут. Чтобы —может быть! — встретиться с Еленой Владимировной. Чтобы получить эту дозу глупой щенячьей радости, пусть и не надолго. Мгновение — разве не для него мы живем? Помимо «здравствуйте» нужно было говорить и другие слова, а это было непросто. Да и "здравствуйте" у нее выходит робко и как-то несолидно. Аду успокаивало то, что она знала: выглядит она безукоризненно. Она старалась не ходить слишком быстро, как привыкла, не сбивать дыхание, не потеть, не разговаривать, чтобы не трескался тональный крем у уголков рта. Успокаивать себя она не старалась — это было бесполезно. Но все же себя, как дорогую картину, Ада донесла до университета: «Елена Владимировна, это — Вам». Это давалось ей не так просто, как многим девушкам, которые где и когда угодно выглядят так, будто только что сошли с небес, помывшись и отоспавшись там предварительно. Убийственно. Стоять и ждать ее у кафедры — убийственно. Кажется, она должна подойти к двум. Опаздывает. И с каждой минутой всё тяжелее сохранять видимость спокойствия. В коридорах каждый стук каблуков отдается в сердце. Шаги приближаются, что-то обрывается в животе. Немеют пальцы на руках. Она оборачивается осторожно. Нет, это не она. Опаздывает. Думала ли Ада, что когда-нибудь, когда-нибудь задолго после переходного возраста, когда-нибудь вот так в кого-нибудь влюбится, как школьница? Нет. Она тогда еще не знала, что где-то в сотнях километрах от ее родного города ходит по улицам, работает, спит и улыбается некая Елена Владимировна. Она не стучит каблуками. Мягко ступает в своих золотых сандалиях. Ада не оборачивается. Чувствует спиной, что это она.  — Извините, опоздала, — Елена Владимировна ставит сумку на колено и достает ключи. То ли она не смотрит на Аду, то ли Ада не смотрит на неё.—Здравствуйте. — Здравствуйте, — она хотела было ей улыбнуться, но губы не слушаются. Губы онемели, как после бокала сухого вина. — Ну, что?— Преподаватель бросает сумку на стол, поправляет волосы у зеркала. На кафедре пусто и душно. Окна закрыты. — Прочитали уже что-то? — Да, прочитала. — И как? Она улыбается, поднимает брови. — Мне понравилось, — говорит Ада уверенно, потому что это правда. Будь это неправдой, ей пришлось бы соврать. — Ну, вот и хорошо. Смотрите, мы с Вами... Мы с Вами. Казалось, не могло быть ничего лучше, чем это «мы с Вами». «Мы с Вами сидим за одним столом, — пронеслось у Ады в голове. Ее брови сами собой приподнялись вверх по лбу. — И зачем только Вы так улыбаетесь мне в лицо?» Гендерные исследования. Вирджиния Вулф. Женский роман. Феминизм. Она пыталась делать заметки, но они были больше похожи на завещание тяжелобольного. Рука отказывалась писать. — Вообще у меня сегодня пар нет, — начала Елена Владимировна задумчиво, всматриваясь перед собой. Молчание повисло на кафедре. Стало смертельно тихо. Ада читала названия книг в шкафу и быстро решала, сказать ли ей, что она тоже приехала ради этой встречи. — У меня тоже нет, — она осторожно посмеялась. Елена Владимировна усмехнулась и прикрыла глаза. — А Вы живете в общежитии? — Да. Преподаватель снова замолчала и нахмурилась. Ада подняла на нее глаза. Женщина смотрела в пустоту и думала о чем-то. Это были те несколько блаженных секунд, когда она могла смотреть на нее почти без страха быть замеченной и попытаться запомнить лучше ее лицо, чтобы оно дольше сохранялось в голове после этой встречи. — Вам, наверное, неудобно ко мне ездить… Она сказала это куда-то в себя, под нос, и оперлась локтями на стол. — Мне всё равно, куда, — среагировала Ада слишком быстро, и Елена Владимировна снисходительно улыбнулась. Она знала, кто-то ей говорил, что преподаватель зовет студентов к себе домой, потому что ей лень кататься в университет. Какая-то девочка была у нее дома. У нее дома! Это заставило Аду ревновать и злиться. Она могла бы быть этой девочкой. — Ладно, — Елена Владимировна уверенно хлопнула по столу ладонью, и ее золотые кольца глухо ударили по дереву, — Вам пора записать мой номер наконец, чтобы мы с Вами не приезжали сюда на двадцать минут. Она залезла в сумку в поисках чего-то. Встала, снова поправила волосы у зеркала. Ада смотрела на нее и чувствовала легкое облегчение. Бояться в итоге оказалось нечего. Сейчас, вот сейчас она уйдет, и можно будет изо всех сил улыбаться. — Ну, давайте, работайте. Присылайте на почту, что напишете. До встречи. — До свидания, — Ада проводила ее взглядом. Дверь закрылась. Можно выдохнуть. И можно улыбаться. На лестнице, мимо вахты, на крыльце, на улице, в автобусе — везде. Если бы только можно было закупорить это чувство щемящей сердце радости от двадцати минут, что просидела Ада с Еленой Владимировной на кафедре! Она прикрывала глаза на солнце и видела ее лицо. Пока оно было свежо в памяти. От этой картинки хотелось Залезть на стену. — Давай сегодня выпьем, заодно расскажешь, — Алина смеется, услышав этот знакомый взбудораженный голос по телефону. — Наверное, можно было ее проводить… — Чтобы по дороге умереть? — Да я уже умерла. — Рано еще. Успеется.