Всё, что я помню

«Зацепиться глазами за эту золотую брошь, за эти синие рукава, за кожу на шее, чтобы не сойти с ума, пытаясь потом все это вспомнить и не вспоминать — вот и всё, что я могу. Запоминать и забывать снова и снова.» — То есть, она ради тебя приехала? — Ну, получается, что так. Ада улыбнулась куда-то в себя. Она прекрасно понимала, что преподаватель приехала не «ради нее», а потому, что работа требует. Однако подобная мысль, очевидно, была ей приятна. Она ведь приехала на двадцать минут, всего на двадцать минут, чтобы поговорить с ней. Рабочая обязанность тому причина или же нет — хотя, разумеется, да, — факт остается фактом. Алина внимательно следила, как подруга наливает водку. — Дала тебе номер? Ада победно кивнула, как будто этот номер она выиграла в уличной драке. — Теперь можно звонить, — вполовину серьезно говорила Алина. — Ненавижу звонить. — Ну, а ей? — Тем более! Ада усмехнулась и бросила короткий взгляд на телефон. Если бы сейчас ей пришлось ей позвонить… От одной только этой мысли стало тревожно. В животе что-то сжалось. — Тогда писать. Хотя это тоже стресс. В ее случае. — Вот именно. — Зато ты уже начала курсовую! — Да ничего я не начала, просто видимость создаю. — Это больше, чем ничего. Они быстро выпили. Алина прижала к носу ладонь. — Думаешь, она пьет? — Мне так кажется. Да. Она же говорила: «Я — античник! Могу себе позволить бокал винца перед сном», — Ада спародировала ее хриплый голос, и Алина снова засмеялась. — Ну, это винцо. — Про большее она просто молчит. Алина улыбнулась в прищуре и спросила вполголоса как будто серьезно: — Катьке рассказала?       Катька. Молодая, веселая Катька. Они с Адой встречались уже пару лет, и отношения их давно трещали по швам. Эти двое то расходились, то сходились, то расходились снова, то ругались, то не говорили друг с другом неделями и, наверное, обе понимали, что это никуда не приведет. Но ведь они любили друг друга — да? Ибо что-то непременно сводило их снова и снова, пусть каждый раз это было все более очевидно безнадежно. Но ведь они любили друг друга — по крайней мере, когда-то? Увы, не всегда этого хватает. Ада знала, что Катя периодически увлекалась молодыми людьми, а они — ею. Она всегда была очень красива. Ада ревновала, — или кормила свое обиженное эго? — но прощала ей это несколько раз, вероятно, потому, что ей это слишком легко давалось. Катя тоже закрывала глаза на периодические влюбленности подруги в школе. А всепрощающая любовь это была или безразличие — не мне теперь судить.       Вы спросите, почему я говорю об этом только сейчас? Может, чтобы не нарушать хронологии, а, может, потому, что на тот момент для моей Ады это было почти неважно. Я не стану мучить вас догадками и скажу: второе. И, если говорить совсем честно, то «почти» — это очень мягко сказано. — Конечно. Я всегда рассказываю. — И что она? — Ничего, — Ада спокойно забрала у Алины стакан, чтобы наполнить его. — Ей ли привыкать. Мне всегда нравилась какая-нибудь женщина. Она замолчала. Ее слегка передернуло то ли от водки, то ли от собственных слов. Алина улыбнулась. — Елена Владимировна не похожа на «какую-нибудь». — Нет. Она и не «какая-нибудь», — облегченно выдохнула Ада и улыбнулась. Подруга сказала за нее те самые слова. — Видишь. Ты и сама знаешь. — Все равно. Это другое. — Наверное. — Точно. — То есть, угрозы ты не видишь? — Угроз полно. Но Елена Владимировна в их число не входит. Это было правдой. Вопрос этих отношений был не «как?», а, скорее, «когда?», несмотря даже на то, что они все-таки решились поступать в один город. Неизбежность их расставания было сложно отрицать. Ада отрицать не пыталась. Катя, вероятнее всего, тоже.       Наблюдать было грустно: все-таки счет шел на годы. Они были когда-то близки. Были друзьями. Но, как мы знаем, пусть и не всегда помним, все проходит. Есть ли смысл хвататься за прошлое, у которого нет будущего? «Нет», — скажете вы, скажу я, скажет любой. Но оторвать от сердца кусок никогда не бывает просто, пусть даже и было бы это правильно. Было ли грустно Аде? Возможно, и было бы. Если бы не Елена Владимировна. Она в то время была еще и прекрасным обезболивающим. Или, скорее, даже уколом наркоза. Они снова ударили стаканами и быстро выпили. Алина сморщила нос. — С колой приятнее. Хотя всё равно гадость. — Ну, тут главное эффект, — заметила Ада. На ее щеках уже выступил румянец. Улыбка стала мягче. — Как в жизни. Очень важно послевкусие. — У тебя после сегодняшнего какое послевкусие? — Алина оперлась локтями на стол и прищурилась. Ада на секунду задумалась. — Как после листочка мяты. — Ты готовилась что ли к этому вопросу? — Она рассмеялась и подвинула стакан, чтобы случайно не разбить его. — Почему мяты? — Я ее очень люблю, во-первых, — она прикрыла глаза. — Это я знаю. А во-вторых? — Вот так. Срываешь себе у бабушки листочек мяты, жуешь его, он такой… Слегка горчит. Сначала непонятно ничего. — С Владимировной тоже непонятно ничего? — Абсолютно ничего. Так вот, жуешь. Ничего не понимаешь. Но знаешь, что сейчас что-то будет. Алина снова засмеялась и оперлась на руку. — Что будет? С мятой еще более или менее понятно, а с Еленой Владимировной… — Так в том и соль, что ты не знаешь! — Ну? — Ну вот. Жуешь, значит. А потом, через секунду, ты понимаешь, наконец, зачем жевал. Все понимаешь. Становится так свежо, и сладкая прохлада растекается во рту, вдыхаешь воздух, и он тоже уже не просто воздух, а… — Интересно, кто-нибудь еще любит мяту, как ты? Или Елену Владимировну? — Я в этом очень сомневаюсь.