Всё, что я помню

«Наверное, Елена Владимировна была права, когда говорила, что анализ теоретических работ упростит анализ романа. Интересно, бывает ли она вообще когда-нибудь неправа, как все люди?» Вечерами, сидя под тусклым светом настольной лампы, Ада познавала особенности научного труда и вместе с ним — свои собственные. Казалось бы, что проще: сиди и пиши, читай, редактируй. Но это только казалось — и непонятно, кому. Ей так точно не казалось. Может быть, так казалось Елене Владимировне? Ада была в этом почему-то убеждена. Периодически она подрывалась с места, чтобы дойти до другого угла комнаты, броситься на кровать, встать и снова куда-то пойти. Покачаться на стуле. Попить воды. Съесть печенье, которое совсем и не хочется. Иногда — даже сходить за ним в магазин. Это все было частью ритуала. Казалось, упусти хотя бы что-то — и ничего не получится. Годами позже Ада, в конце концов, призналась себе, что писать было далеко не так сложно, как гонять по кругу в голове собственные сомнения о себе и своих способностях. Достаточно ли она умна? Правильно ли все делает? Не звучит ли эта фраза глупо? Не смешно ли это читать? Похоже ли это на правду? Наверное, было бы куда проще, если бы над ней не висела грозовой тучей вероятность того, что Елена Владимировна разнесет ее труд в пух и прах. Черт с ним, с трудом. Критики она не боялась. Оказаться идиоткой в ее глазах — вот что было на самом деле страшно. Почти также страшно, как лишний раз раздражать своего научного руководителя. А раздражалась, по правде сказать, Елена Владимировна легко. Хмурилась. Смотрела остро. Но никогда не повышала голос. И это ее лицо, недовольное и строгое, вставало перед Адой всякий раз, когда она садилась писать. Однако деваться было некуда. Только ее научная работа могла дать ей возможность встретиться с преподавателем. Это заставляло ее собирать себя по кусочкам в единое целое, задвигать подальше сомнения и страхи. Ада не спрашивала лишний раз совета. Во-первых, ей ужасно не хотелось, чтобы ее было слишком много в жизни Елены Владимировны. Не хотелось навязываться. Не хотелось казаться глупой. Во-вторых, сама Елена Владимировна, как и многие литераторы, говорила пространно. Ее наводки и подсказки звучали для Ады туманно и неясно, многие пролетали мимо, не запоминались. Возможно, потому, что Ада была влюблена в нее. А она ведь была? А, возможно, дело было вовсе не в ней. Но тогда, в то далекое время, Ада не могла даже подумать об этом. Ей казалось, что она просто недостаточно умна для Елены Владимировны. — Я не знаю, куда мне двигаться, — Ада сказала ей однажды, когда они столкнулись в коридоре возле туалета. Елена Владимировна несла чашку в руках. Она улыбнулась. — Это же Ваша первая курсовая. Всё нормально. Так и должно быть. Пишите, и всё у Вас получится. После этого напутствия задавать вопросы было уже совсем неловко. Впоследствии она приноровилась и стала записывать все её замечания — конструктивные и не очень — на диктофон. Так их можно было переслушать с холодной головой и сердцем дома, на безопасном расстоянии от женщины. Хотя и тогда сложно было оставаться спокойной. Сейчас она вспоминает то время с улыбкой. Это было будто уже и не с ней. Какими мелкими, глупыми кажутся теперь эти проблемы! А тогда… Тогда простое ожидание письма от научного руководителя, казалось, стоит того, чтобы сойти с ума или умереть. Лучше умереть. Вот и очередное письмо отправлено. Остается только ждать.Что-то в груди щекочет, когда открываешь почту. Что-то в груди горит. Входящие. Обновить. И снова. И снова. Может, она уже ответила, может, нет — с этим ты ничего не можешь сделать. «Интересно, ей понравится? Интересно, она скажет, когда мы снова встретимся?» — Эти и сотни других вопросов крутились в голове, и ни на один из них Ада не могла даже предположить ответ. Только ждать — вот и всё, что она могла. Это ожидание могло продолжаться час, день или неделю, и от этой непредсказуемости заветное письмо становилось еще более заветным. Только ждать — больше ничего нельзя было предпринять, и даже тогда, когда казалось, что ждать уже невозможно. И всё же было всегда в этом ожидании что-то упоительное. Была в этом ожидании какая-то своя романтика. Или сейчас, здесь, на холодном балконе, ей так только кажется? Она стряхнула пепел с сигареты за окно. Какой по-детски наивной и влюбленной она была! Но ведь она помнит — как сейчас помнит! — каково это было: получать письмо от Елены Владимировны. Когда она обновляла почту уже в миллионный раз, уже по инерции, уже почти спокойно, оно появлялось. Одно новое письмо в Вашем ящике. Сердце билось быстрее обычного. «Ада, здравствуйте! Все хорошо, добавьте еще…» Вот тогда, только тогда можно было выдохнуть. Всё хорошо. Она так написала. Значит, всё-таки Ада чего-то стоила. Ведь именно это значили ее слова? На лице рисовалась широкая улыбка, и с этой улыбкой, как завороженная, она сидела перед экраном своего ноутбука, снова и снова пробегаясь глазами по тексту ее письма. Тогда это был не просто текст — о, нет! Это означало, что где-то на другом конце города, в своей квартире, на своем диване — или кровати, или за кухонным столом — за своим монитором Елена Владимировна вспомнила о ней. Оторвалась от своих дел, чтобы прочесть её труд. Написать это самое письмо. Всё хорошо. Так она написала. А это значит, что можно улыбаться широко и открыто. До тех пор, пока эта радость не померкнет в потоке будничной суеты. Вот так — от письма до письма — Ада и жила, вечно с учащенным сердцебиением, вечно с улыбкой, вечно в ожидании. «Подойдите ко мне завтра в 13:20, обсудим. Е.В». Она помнит. Тогда каждая их маленькая встреча была на вес золота. Была эпохальной. Она улыбнулась. Разве сейчас что-то изменилось? По ее щеке прокатилась маленькая слеза. То ли сигаретный дым попал в глаза, то ли еще что-то.