Всё, что я помню

«Прошлое — забыто, будущее — сокрыто, и есть только Сейчас, которое горит у меня в животе».       Она сидела в библиотеке своего института и пыталась что-то читать, с каждой секундой лучше понимая, что это становится до смешного невозможным. Смысл ускользал от неё. Предложения вились волнами на бумаге. Буквы постепенно расплывались перед ней, разлетались на странице, собираясь в конечном счете в то самое знакомое, самое близкое, но такое туманное и чужое лицо. Елена Владимировна. Елена Владимировна.       Полтора часа до встречи — а сердце у Ады уже предательски колотится. Солнце садилось, отчаянно бросая свои лучи в большие грязные окна. Они выходили на старый театр, окруженный парком. За ним протекал канал. Река? Озеро? Впрочем, неважно. Как бы ей хотелось зарисовать этот солнечный день! Ей казалось, именно этот свет на крыше здания, именно эти снующие по магистрали машины, горячий асфальт, именно эта водная гладь в этот самый час говорят с ней на языке её собственного сердца. Однако Ада не была сильна в пейзажах, поэтому между клеток в её блокноте снова появлялась банка диетической колы.       Нет, нет. Банка диетической колы не могла передать ни коим образом её чувств, и это было обидно. Тем не менее, она знала: пройдет время, она посмотрит на эту кривую банку и вспомнит этот день. Она вспомнит, как сердце её тревожно билось, как шумел читальный зал, как скрипел старый стул, как суетился мир за окном, когда она сидела в библиотеке, вытянув под столом ноги, глядя бездумно на полупустую банку диетической колы в ожидании встречи с Еленой Владимировной. Ей страшно. Она гуляет от своего стола к окну и обратно. Ей страшно. Значит ли это, что она влюблена в неё? Была ли она вообще когда-нибудь влюблена?       Воспоминания о старых чувствах гаснут, и вот она уже готова их обесценить, собрав всех Татьян и Марин в одну связку, которую можно теперь либо сжечь, либо из жалости к прошлому сложить в ящик, который — она знает точно — никто никогда больше не откроет. Не месяцы, а годы связывали её с другими людьми, знакомство с которыми она, кажется, лелеяла, но теперь от чувств — ведь были же чувства? — только и осталось, что несколько имен в блокноте. Имена и сводки некоторых особо ярких дней, которые со временем вылиняли. Какие-то больше, какие-то меньше. И всё же какое теперь это имеет значение по сравнению с чем-то настолько, как писала сама Ада, новым, ослепительным?       Всё прошлое кажется ей маленьким и немного смешным. Оно теперь не всплывает перед ней вечерами ностальгическими вспышками. Оно теперь хранится где-то на границе её сознания переченью фактов. Ада знала: рано или поздно это произойдет. Это всегда происходит. Будучи школьницей, эта простая истина с определенной периодичностью заставляла её плакать. Самые яркие чувства, самые горькие слезы, самый удушающий смех — всё догорает, как спичка. Всё проходит. Всё меняется, но каким-то чудесным образом остается неизменным — вся жизнь есть один большой парадокс. И всё-таки Сейчас — горячее и настоящее Сейчас — было сильнее всех тревог и опасений, сильнее тоски, сильнее даже самой простой и очевидной правды. Теперь ей не хотелось остановить мгновение. Ей страстно хотелось по пятам идти за каждой секундой своей собственной жизни, и это как раз то единственное, что она могла делать. Она была счастлива. Ада добавила пару последних штрихов к своей кривенькой банке диетической колы и улыбнулась. В эту самую секунду она счастлива. И вот эта дурацкая банка — самое простое и только ей одной понятное доказательство. На какое-то время она даже забыла о своем волнении. Слишком день был спокоен и светел. В перспективе ей предстояло съездить домой к родным, посетить день рождения бывшей одноклассницы, увидеть маму, и она, конечно, скучала по маме, но поставьте в ту самую минуту перед ней весы, положите на одну чашу поездку домой, а на другую - коротенькую встречу с Еленой Владимировной, и знаете, если вы - часть её прошлой жизни, лучше не заставляйте её выбирать. Этот выбор вас огорчит. Часы показывали пятнадцать минут второго. Сердце уже привычно сжалось в груди. Ада поднялась со стула, сложила свои вещи, рассмотрела себя в зеркале и направилась к кафедре. Она поднималась по лестнице и пыталась унять то нечто внутри, что не позволяло ей просто быть. «И как возможно то, что неизбежность нашей встречи волнует меня даже больше, чем встреча сама?» — думала она, переставляя ноги со ступени на ступень. Она поднимается к Елене Владимировне, и неизбежно они через минуту или две окажутся рядом. Через минуту или две неизбежно их взгляды встретятся. Нужно будет открыть рот и неизбежно говорить. Она шла, и с каждым шагом эта мысль развинчивалась в ней подобно болту в неисправном колесе. Ступени тоже неизбежно рано или поздно закончатся. — Здравствуйте, Адочка, — Елена Владимировна появилась сверху. Она сделала пару шагов вниз и остановилась на лестнице. Адочка расплылась в улыбке. По крайней мере, ей так показалось. Какое же у неё было лицо, как она говорила, как стояла — это навсегда останется для неё загадкой. Но она помнит, точно помнит, как светились на солнце глаза преподавателя. Они были голубыми. Как небо — сказала бы я, но для Ады ничего не казалось похожим, в особенности — небо. В небо смотрит каждый, но в то самое время, в том самом месте никто больше не смотрел в глаза Елене Владимировне, кроме моей Ады, и поэтому никто не мог опровергнуть или же подтвердить то, что глаза эти были голубее неба. Ада одна могла, но никогда этого не делала. Для неё даже небо не могло сравниться с ними. Знаете, не потому, что её глаза были чем-то удивительным. Однако же каждый раз они удивляли Аду, и каждый раз она смотрела в них с опаской слишком задержать на них свой взгляд. Значило ли это, что она была влюблена в неё? — Вы могли бы ко мне подъехать, если что-то напишете? — Конечно. — Я имею в виду, ко мне домой. — Я поняла. Конечно. — Мне понравилось, что Вы прислали. Единственное… — Женщина прикрыла глаза и усмехнулась куда-то в себя. — Всё верно, но, знаете, как-то слишком… Изысканно, что ли. — Это плохо? — Нет, Вы хорошо пишете, но как будто слишком стараетесь. Ада улыбнулась. Она знала, что это абсолютная правда. Она не знала только, понимает ли преподаватель, почему. — Слишком «красиво». В погоне за красотой рискуете не донести основную мысль. В остальном — мне всё понравилось. Когда будет уже цельность — подъедете ко мне, мы обсудим. Хорошо? — Хорошо. И вот так она исчезла — неожиданно, как и появилась. Ада поднялась по лестнице, не оборачиваясь, чтобы не раскрыть свою теперь уже действительно широкую улыбку. Её лицо всё ещё было там, перед ней, когда Ада прикрывала глаза. Солнце продиралось через веки. Она была счастлива лишь тем, что они секунду назад — вот только что! — говорили. Адочка. Она так назвала её. Адочка. И снова она дала ей знать, что пустит её к себе в квартиру. Подумать только! Там, казалось, можно запросто умереть, ведь все её вещи, стены, двери, столы и стулья — всё и есть она. Елена Владимировна. Быть с ней «один на один» у неё дома звучало для Ады слишком устрашающе, а быть «наедине» — слишком интимно, и она не могла точно сказать, что из этого действительно пугало её больше. И всё же стало ясно одно: чтобы говорить с Еленой Владимировной, нужно что-то ей писать. Работаешь — получаешь дозу. Не работаешь — не получаешь. В автобусе Ада снова раскрыла свой блокнот. Банка диетической колы на полях снова заставила её вспомнить тот короткий разговор на лестнице. Она улыбалась. Эта банка уже не слышала того, как преподаватель назвала её ласково по имени, и не слышала, как билось её сердце после. Она не знает, оправдались ли те стенания и волнения в библиотеке: Ада выбросила её, выходя оттуда. Но рисунок остался. Рисунок остался, а, значит, останется и воспоминание. В такие дни, когда картинка и звуки в голове ещё очень живы, она с трудом для себя решает, что же волнительнее — быть там, рядом с ней, или же ждать этого?