Всё, что я помню

«Я не знаю, что глупее: влюбиться в неё или никогда в неё не влюбляться. Но я склоняюсь ко второму. Если, конечно, я могу говорить такие слова по отношению к ней. Влюбиться? Мне сейчас кажется, что это слишком просто для того, что происходит со мной.»       Ей никогда не знакомо было чувство какой-то пустоты — пока в её сердце живо было что-то настолько горячее, трепещущее, она никогда не была одинока. Быть влюбленной. Быть молодой. Аде казалось, её глаза были широко открыты. Было ли это так — увы, теперь сложно сказать.       Катя поднималась на эскалаторе. Она была не накрашена. Что-то в её лице выдавало нездоровое волнение. — Что случилось? — Ада улыбалась понимающе, и ей казалось, она действительно понимает что-то. Ася обняла её на прощание. — Я ретируюсь? — Да, наверное, — вздохнула Ада нехотя. — Ничего страшного. Мы каждый день видимся. Проведи наконец уже время со своей ненаглядной. После этих слов Ада вдруг почувствовала себя максимально неловко. Она в тот момент готова была поклясться, что Катя чувствовала также. Ася подмигнула Кате и быстро испарилась. Ада осталась с ней вдвоем. Катя молчала. Они бесцельно наворачивали круги по торговому центру. — Что в итоге случилось-то? — Ничего. — Ну, я же вижу. Катя молчала. — Влюбилась что ли? Этот вопрос был верным. Он был почти не случайным. Катя всё ещё молчала. Она смотрела на Аду, бледная и слегка отчего-то уставшая. — Да, — наконец выдавила она с трудом. Девушка отвела глаза. Они шли мимо пестрящих магазинов и витрин и не смотрели друг на друга. — Я так и подумала. Ада повернула голову и заметила, что Катя готова была заплакать. Кто бы мог подумать, что посреди всех этих обувных и парфюмерных разворачивается настоящая драма! — Да ты чего? — Я не знаю. — Что в этом такого? Это со всеми бывает. — Да. — Что это значит? Мы расстаемся? — Похоже на то. По белоснежной щеке скатилась слеза. — Перестань. Разве это грустно? — Грустно. Потому что я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю. Они снова вышли на улицу и обнялись. Вечер был спокойным. Кажется, ничего вокруг не изменилось. Машины лениво гудели на проезжей части. — Если так должно быть, значит… — Но я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю. И если так должно быть, значит когда-нибудь… Катя плакала. Больше ничего ей не хотелось говорить. — Если тебя это успокоит, то у меня тоже есть, что тебе рассказать. Катя посмотрела на Аду и улыбнулась. — Она преподаватель? Ада рассмеялась. Конечно, этим Катю уже было не удивить. — Да. Да. Но, знаешь, это не похоже ни на что, что было со мной раньше. Девушка слушала и, наверное, верила. — Это Елена Владимировна? — Да. — Я так и думала. Что так будет. — Нет, знаешь. Я тоже думала, что будет так. Но вышло всё совсем иначе. — Не знаю, может быть. — Я знаю, как это звучит. Это звучит, как очередная очаровательная женщина в возрасте проникла в моё сердечко. Но это не так. — А как же? — Я сама ещё не знаю. — Ну она ведь нравится тебе. — Я не знаю, как объяснить то, что я к ней чувствую. Ветер задувал в воротник. По спине бежали легкие мурашки. — А он? — Что он? — Он твой одногруппник? Которого я тогда видела? — Да. Это он. Ада усмехнулась. — Ну, я же тебе говорила, что так будет. — Да. — Зачем ты тогда мне… — Не знаю. — Надо было сразу… — Да я в курсе. Перестань. — Ну, я не злюсь. — И меня это бесит. Лучше бы ты орала. Так было бы проще. — Я не хочу орать на тебя. Я тебя люблю. — Я тоже тебя люблю. — Конечно, я расстроена. Я не знаю, что ещё мне сказать. — Я тоже. — Ты меня позвала, чтобы уведомить? — Получается, что так. — Может, нам хотя бы кофе попить? — Может, нам больше не стоит общаться. Это стало тяжело. И я не знаю, как это теперь должно быть. — Но я буду скучать. — Я тоже. Наверное. Ада почувствовала, как начинает злиться. Больше всего ей не хотелось бы быть забытой. — Конечно будешь, — отшутилась она. — Наверное. Я не знаю, как всё будет. Что из этого получится. — Нам необязательно вычеркивать друг друга. Мы же всё-таки друзья. Мы друзья? — Наверное. Да. Но я правда не в состоянии. — Я не понимаю, зачем ты так. — Мне грустно, — Катя вздохнула и достала из кармана пальто пачку сигарет. — Если так должно быть, то когда-нибудь мы снова будем вместе. Если так предначертано. Катя выдавила из себя грустную улыбку. — Я не знаю, как всё это будет. Я не знаю, что я делаю. И я не знаю, что будет дальше. Я очень люблю тебя. — Никто ничего не знает. Я тоже тебя очень люблю и хочу, чтобы ты была счастлива. Главное — будь счастлива.       «Будь счастлива», — Ада сказала ей. Они последний раз тепло обнялись под черным покрывалом неба и разошлись в разные стороны. В тот вечер Аде казалось, что нет на свете людей рассудительнее и взрослее них. Наверное, так это должно быть в идеальном мире? Вечером, придя домой, она открыла свой блокнот, чтобы записать об этом, однако слова не клеились друг с другом. Мысли улетали куда-то прочь. Ада закрывала глаза и знакомая глупая улыбка тянулась на её лице. Она осталась одна. Её родной человек оставил её. Кате, её любимой — когда-то Кате! — стало тяжело. Она влюбилась в другого. Ада понимала где-то на подкорке, что в этом есть доля её вины. Иногда случается, что приходится пренебречь близкими людьми в надежде, что они поймут, но она слишком долго пренебрегала Катей. У неё была уже другая, новая жизнь. И вот теперь она ушла. Ада сидела на диване, и всё-таки эта дурацкая улыбка сквозь слезы ностальгии легко просматривалась на её лице. Она закрывала глаза, и перед ней вырисовывалась улыбка Елены Владимировны. Её вишневая помада на лестнице.       «Ты — просто сволочь», — подумала она про себя. Но разве могла она осуждать себя за чувства, которые она чувствовала? Разве могла она их выбрать? Уже тогда Ада приписала Елене Владимировне заслугу в том, что она своим ненавязчивым появлением в её жизни спасла её от всех этих классических страданий и распрей после расставания. Она осталась одна, но тогда — нет, нет и ещё раз нет! — не была она ни разу одинокой.       Она знала, что ещё успеет она не раз огорчиться, успеет наплакаться и успеет соскучиться. Но тем вечером… Тем вечером ей хотелось совсем не этого. Тем вечером она знала точно, что в её сердце одно очень сокровенное место было занято кое-кем чудесным. И, наверное, если бы не Елена Владимировна, Ада бы уже рыдала на полу в ванной. Но тем вечером ей хотелось совсем не этого. Тем вечером ей хотелось только рисовать. Как бы не было ей стыдно за это, как бы она не пыталась это спрятать от себя, но её ни в какую не хотела отпускать эта её улыбка на лестнице. Эта её вишневая помада.

«Дорогая Елена Владимировна!»

"Это какая-то прежде незнакомая мне форма счастья, что Вы у меня есть! Пусть даже Вам об этом ничего не известно. Вам ничего не известно о том, что прямо сейчас, сегодня, в этот самый вечер Вы спасаете меня. Вы — чужая женщина! — спасаете меня. И нет никакой пустоты. Нет никакой потери. Пусть Вы и никогда не обнимали меня, как Катя обнимала в реальности. Но есть ли разница, что реально, а что — нет, если Ваши колени — единственные в моей жизни, к которым я хочу упасть, на которые я хочу положить голову? Мои слезы, Елена Владимировна, — ненастоящие. Они высохнут. И только потому, что Вы есть, мне сегодня не стыдно за них. Мне никогда не было так спокойно. Ни отношения, ни друзья, ни семья — ничто не давало мне такого ощущения. Никогда. Елена Владимировна, я знаю, что Вы для меня существуете намного больше, чем я для Вас, но разве можно это назвать иллюзией, если мои чувства реальны? Ведь если я их чувствую, значит, они настоящие, верно? Наверное, впервые в жизни я говорю это сама себе так серьезно. Сегодня моя девушка ушла от меня, а я вижу только Вашу улыбку на лестнице. Слышу Ваше золотое «здравствуйте». Я просто говорю Вам самое искреннее в мире «спасибо» за то, что Вы есть.»