Рыба в болоте

Рубашка медленно, но верно дошивалась. Чем больше проходило дней, тем меньше ей хотелось отпускать этого сира Бриндена. Раны его почти зажили, рука тоже не причиняла неудобств. От отъезда отделяла только эта проклятая рубашка и его желание. Он не торопил ее. Быть может, и сам не хотел уходить. Хотя, что его тут может держать? Он совсем не жаловался, однако явно привык есть совершенно иную еду, да и говорить с совершенно с другими людьми. Неуклюжие попытки казаться проще выдавали в нем кого-то… Явно знатного. Не межевого рыцаря и даже не рыцаря из какого-то мелкого дома. Данни иногда задумывалась над этим. Совершенно естественно, что он не хочет говорить о себе и о стороне, на которой воюет. Сейчас в Речных землях за эти сведения могут либо принять, как дорогого гостя, либо жестоко убить. Для девушки же не было разницы, кого лечить. Ей попадались люди с разными гербами. Черный пахарь, Ободранный человек, Башни, Великан в цепях, Волк, даже парочка одиноких львов, которых оставили лечиться или просто бросили в деревне. Мужчина открыл свою «страшную» тайну в один из вечеров, во время ужина. — Данелла. Я знаю твою историю и должен признаться. Я из семьи, которую ты, должно быть, презираешь и ненавидишь. Я брат Хостера Талли. — Твердый хриплый голос был почти красивым. Интересно, он думал, что ее это шокирует, и она кинется на него с ножом? Данни не знала, как прокомментировать внезапное откровение, не придумав ничего достойного, девушка отпила немного воды из глиняной кружки. Ну, замечательно, что теперь? На колени бухнуться или все-таки с ножом? Какой реакции он хочет? Ох, трудно с этими благородными. — Хорошо. — Кажется, он ждал чего-то другого. Она подумала и добавила — Милорд. — У тебя разве нет ненависти или неприязни ко мне и моей семье? Ты же говорила … — Рыцарь снова подозрительно смотрел, намереваясь учинить допрос, нет уж! — Я помню, что говорила. Плевать мне на деревню. Плевать мне и на того, кто отдал приказ. Я в этих лордских делах мало что смыслю. И вас я ненавидеть не буду только из-за фамилии. Но и вашу благородную задницу целовать не стану. Милорд. Кажется, он ждал не той реакции. Вон как скривился. — Я не лорд. — Фыркнул рыцарь. — Почему ты так говоришь о своей деревне? Как она называлась, кстати? — Белая топь. Название самое подходящее. Там люди были злые. Взрослые называли меня отродьем, а дети кидались камнями и не хотели дружить. Мне не жаль их. Воцарилось молчание. Сир Талли более ничего не спрашивал, только задумчиво изучал содержимое своей кружки, сведя брови на переносице. Данни изучала сира Талли, стараясь не пялиться слишком открыто. А ведь вполне нормальный мужик, без всех этих замашек всяких степенных величественных лордов. Раньше она как-то не задумывалась об их с Бринденом разнице. Сначала было все равно, лишь бы выжил. Теперь вот не хочется, чтоб уходил. Но его имени слишком тесно в ее домике. Несмотря на разницу в возрасте, поле и положении, он не кричал на нее, а наоборот, всегда слушал. И относился будто с уважением. А еще Бринден оказался хорошим рассказчиком, и знал много всякого. И пытался помогать стирать и готовить, но из этого редко выходило что-то путное. Зато он делал это бескорыстно, просто желая помочь. Даже те ужасно порезанные овощи для супа, когда он час возился с тремя морковками — это дорогого стоило. Маленькая глупая мелочь, но она так много говорила о нем. Пекло, никто же не был к ней так добр… Данни почувствовала непривычный комок в горле. Так. Глупая размазня. Устроила тут… Сир просто благодарен за спасенную жизнь, только и всего. А ты уже ищешь чувства в порезанной морковке! Ну, не получилось с ним ничего — бывает. Кто же знал, что он из благородных? А ты, дура, уже мысленно в постель его затащила, да любовь устроила. Где только нахваталась этой песенной чуши? Тьфу. Любовь у лордов с леди бывает, а ты сиди на своем болоте. Повезет, так может денег даст. Когда-нибудь. Молчание тяготило, от мыслей хотелось убежать, а сказать было нечего. Данни давно не чувствовала себя настолько слабой. Последний раз — два года назад, когда отец сломал ногу и больше не встал. Сломанное бедро почти всегда означает верную смерть. Данни только и могла поить умирающего маковым молоком. Он сам велел, понимая, что лечение будет бесполезным. А теперь ее должен покинуть и этот человек, каким-то чудом ставший очень близким. Глупая, глупая Данни! — Уже поздно. Пойдем повязку менять и ложиться. — Делай, что должна и довольно. Нечего тут разводить слезы. Мужчина на удивление покорно двинулся в сторону кровати. Он по-прежнему был задумчив, и всё смотрел на Данни. Чего смотрит? Почему молчит? О чем думает? Поворчал бы, что ли… Она сидела на краю кровати, в окружении полосок чистой ткани и горшочков с мазями. Заматывая культю новой повязкой, девушка не могла удержаться от довольной улыбки. Никакого заражения, чистенько и аккуратно. И не кровит совсем. Эта рука не будет его беспокоить и никакого дополнительного лечения не потребуется. Закончив, Данни уже хотела встать, но рука, оказавшаяся на ее талии, не дала это сделать. Сказать что-то хочет? Взгляд удивительных синих глаз бывал каким угодно. Почти разъяренным, пустым, насмешливым, удивленным, смущенным, часто мальчишески-веселым, но чтобы нерешительным? Не может быть. Чего только не привидится в неверном свете гаснущей свечи. Впрочем, через какое-то мгновение, нерешительность пропала. Данни уже хотела уйти, но рука, что легла на талию, снова не пустила. Не верилось, что это происходит наяву. Бринден, кажется, тоже не до конца понимал, что делает. В момент, когда сухие губы осторожно коснулись ее губ, девушка зажмурилась и, кажется, перестала дышать. Несмотря на отсутствие одной руки, Бринден крепко прижал ее к себе. Наверно, стоило попробовать вырваться и убежать, но руки безвольно лежали на его груди, не в силах оттолкнуть. Стало стыдно за свою неловкость. В глазах защипало, дыхание совсем сбилось. Данни не была уверенна, когда поцелуй кончился. От слез даже платье стало мокрым. Бринден гладил ее волосы, почему-то уже распущенные, тихо говоря что-то успокаивающее. Хотелось накричать на него, побить, за то, что сломал ее, но она могла только всхлипывать и сильнее жаться к его груди. Бринден говорил, что заберет ее с собой или останется здесь, но не оставит ее одну. Говорил, что обязательно защитит. Глупый рыцарь. Огромный наивный младенец, не иначе. Утром вспомнит свои же слова и ужаснется. А потом уйдет. Может и стоит плюнуть на осторожность и взять с рыцаря все поцелуи, что он сможет дать, прежде чем разум вернется в его голову? В конце концов, такое с ней случилось в первый и последний раз. Имеет смысл взять от момента всё, чтобы потом не сожалеть. Вот только как снова себя собрать и опять стать сильной, когда эта черная рыба уплывет восвояси?