Счастье с пронизывающим взглядом

Я верил тебе. Верил, как никому другому. Если бы тебе пришло в голову сказать, что звезды Поверхности, о которых мы мечтали, на самом деле сделаны из фольги и приклеены к небесам, или, например, что улитки могут летать — я бы и в это поверил, наверное. С самого детства мы были не разлей вода. Уже тогда ты был таким, каким я даже не надеялся когда-нибудь стать: смелым, уверенным в себе, ярким, открытым, харизматичным… Ты всегда был полон идей и энергии для их осуществления. Но самое замечательное — ты никогда не показывал, что считаешь себя лучше меня. И мне запрещал так думать, хотя, конечно, я все равно знал, что ты — лучше. Но, даже несмотря на это, ты всегда был рядом со мной. Все игры, которые ты придумывал, были рассчитаны на двоих, во всех твоих планах находилось место для меня. Рядом с тобой я не чувствовал себя бесполезным. Я смотрел на тебя, и мне казалось, что ничего лучше такой жизни и быть не может. Когда ты улыбался мне, я чувствовал, что достоин быть рядом, что я почти такой же сильный и бесстрашный, что вместе мы способны на все. Когда ферма стала приходить в упадок, а родственники начали подыскивать себе тела и разбегаться кто куда, ты обещал, что останешься со мной. Даже когда все остальные покинули дом в поисках лучшей доли, мы продолжали держаться вместе. Ты обещал, что никогда не бросишь, не оставишь меня одного, и я верил тебе. А потом ты ушел. Я не сразу осознал это. Думал, у тебя возникли какие-то срочные дела, и ты умчался, не успев меня предупредить. Конечно, я был удивлен, но думал, что вечером ты вернешься и все расскажешь. Но вечером ты не появился. И на следующий день тоже. Тогда я испугался, что с тобой что-то случилось. Я искал тебя весь день, в панике носился по округе, расспрашивал о тебе всех подряд, впервые не боясь заговорить первым и отвлечь кого-то от дел, но никто из живущих по соседству монстров тебя не видел. Вечером мне пришлось вернуться на ферму, чтобы позаботиться об улитках, а на следующий день я продолжил поиски. Снова и снова звал тебя, спрашивал каждого встречного, но все было бесполезно. Куда бы я ни отправился, тебя нигде не было. Я никогда не чувствовал себя хуже, чем в эти дни. Я лишился не только брата и друга, я лишился единственной опоры, и когда я понял, что во всем Подземелье не осталось места, где бы я не искал, я почувствовал, что мой мир рухнул. Рухнул и разбился на мелкие осколки, больно режущие душу острыми гранями. У меня по-прежнему оставалась ферма, улитки и связанные с этим обязанности, и я заставлял себя каждый день вставать и что-то делать, но все это было, как в тумане. Большую часть времени я просто лежал на полу и оплакивал свою потерю. Я не знал, что с тобой случилось, и это было хуже всего. Если бы ты тогда сказал мне, что уходишь, я бы понял, правда. Это было бы больно, да, но, по крайней мере, я бы знал, в чем дело. Но ты предпочел исчезнуть, ничего не сказав, и я не знал, что думать. Я представлял себе разные ужасы, которые могли с тобой случиться. Думал, что это я в чем-то провинился перед тобой, или просто надоел тебе, и поэтому ты решил меня бросить. У меня не было ни единой зацепки, чтобы выяснить, что же в действительности произошло. Мне и в голову не пришло заглядывать в твои дневники, я никогда так не делал, потому что у нас никогда не было секретов друг от друга. Мне казалось, что не было. Постепенно я свыкся с тем, что остался один. Боль притупилась, хоть и не делась никуда. Я постарался вернуться к обычной жизни, впрочем, слабо представляя, на что теперь тратить такое количество времени, которое не с кем больше было делить. Вплотную занялся музыкой — ты говорил, что у меня к этому талант; и, когда я сочинял мелодии, мне казалось, что ты снова рядом. Я даже оставлял вторые наушники для воображаемого тебя, и иногда спрашивал у тебя совета. Еще я подолгу гулял, становясь невидимым. Находил уголок, в котором никто не мог на меня случайно наткнуться, и лежал там, слушая музыку. Больше всего мне нравились Руины — там ведь мало кто живет, и там так тихо и спокойно, что я мог почти забыть обо всем. Перестать быть Напстаблуком, которого бросил самый дорогой монстр, и стать просто мусором, летящим в бескрайнем космическом пространстве из ниоткуда в никуда, без цели, смысла и привязанностей. Я смотрел телевизор, чтобы отвлечься на чужие истории и временно перестать быть участником собственной. Но когда я увидел на экране Меттатона, я сразу подумал о тебе. Это ведь было именно то, чего ты хотел, о чем мечтал: быть звездой, устраивать шоу для монстров и находиться в центре всеобщего внимания. Я узнал, что Меттатона сконструировала Альфис, та самая, что приходила на встречу твоего Клуба, но… Она ведь была одной из первых, кого я спрашивал о тебе. И она уверенно — ну, насколько она может быть уверенной, в этом мы с ней схожи — заявила, что давно тебя не видела, а я поверил ей. Тогда я еще не понимал, как легко один монстр может обмануть другого. Меттатон напоминал мне о тебе, поэтому я стал смотреть его шоу, и это действительно было лучшее, что я когда-либо видел. Некоторые идеи казались мне знакомыми, но я убеждал себя, что это еще ни о чем не говорит. Теперь, когда я увидел кого-то, так похожего на тебя, кого-то, кто МОГ БЫ БЫТЬ тобой, я боялся думать, что это действительно ты. Боялся, потому что мог в это поверить, и, если бы это оказалось ошибкой, мое сердце вновь разбилось бы. Боялся, потому что это могло быть правдой, и я не знал, как быть с этой правдой. Боялся, потому что не мог даже представить, что со мной сталось бы, если бы я наконец-то узнал, почему ты ушел. И я смотрел передачи с Меттатоном, не пропуская ни одной, но не позволял себе думать о том, что в лице Меттатона передо мной вновь возник мой потерянный кузен. Последнее шоу… Я не мог поверить в то, что вижу. Я словно бы вернулся в детство, и снова был зрителем представлений, которые ты для меня устраивал, стараясь подражать человеческим телешоу. Я вдруг обнаружил, что смеюсь сквозь слезы, вспоминая, как мы отмывали кухню от покрывавшей стены и пол муки и отдирали от потолка прилипшие блинчики, или как ты сооружал себе совершенно безумные наряды из всего, что под руку попадется, и изображал в них то рыцарей, то принцесс, отчаянно переигрывая, но завораживая своей увлеченностью. И эта викторина со странными вопросами — я ведь уже был ее участником, и честно пытался перемножить в уме десятизначные числа, пока ты не признавался со смехом, что сам понятия не имеешь, какой там правильный ответ. После всего этого мне пришлось признать, что совершенно бессмысленно закрывать глаза на очевидное: передо мной был мой брат. Появление Меттатона ЕХ развеяло последние сомнения: это было именно то тело, о котором ты мечтал. Это было то, ради чего ты мог бросить все, включая меня. С тех дней, когда я бросался навстречу прохожим, вопрошая: «Вы не видели моего кузена Хаппстаблука?», прошло много времени, и все это время я практически ни с кем не разговаривал. Поэтому мне снова было безумно трудно решиться заговорить, еще и в прямом эфире. Но я набрал номер студии прежде, чем подумал об этом. А когда осознал, что все уже сделано, и бояться поздно, понял, что не могу говорить то, что хотел сказать. Точнее, спросить. Позвонить звезде Подземелья, чтобы, сдерживая слезы, прошептать в трубку: «Хаппста, это ты?»… Если ты ушел, если скрываешь свое имя и сущность, то я не имею права испортить твою игру. И не хочу слышать в ответ ложь. Как не хочу и снова потерять тебя. Ты ушел так далеко от дома, но хочешь уйти еще дальше — на Поверхность, где я уже никогда не смогу тебя найти. Я заговорил, обращаясь к Меттатону, но мысленно я говорил с братом. «Ты дорог мне, ты — единственная звезда в моей жизни, и твой уход причиняет мне невыносимую боль. Но я не способен остановить тебя». Ты ведь все-таки понял, правда? Ты почти выдал себя. Короткое: «Блу…» — это был ответ на мой вопрос. На один из вопросов, но знать ответ на второй я по-прежнему боялся. И был уверен, что никогда уже его не задам.

***

В дверь голубого домика, выглядящего таким же грустным, как его хозяин, пришлось постучать трижды, прежде, чем она открылась. Возникший на пороге призрак посмотрел на гостя долгим взглядом, в котором смешались радость и боль, отодвинулся вглубь дома, и… Захлопнул дверь. Меттатон стоял и чувствовал, как сползает с лица всегдашняя лучезарная улыбка. Такого приема он не ожидал. Понимал, конечно, что кузен имеет полное право не впустить его, после всего, что он натворил, но не верил всерьез, что такое произойдет. — Блуки, я… — робот провел рукой по гладко обструганному дереву двери, решительно встряхнул головой и сел на землю. — Я не уйду. Я больше не уйду. С той стороны донеслись невнятные звуки, больше всего похожие на всхлипы. Он продолжил: — Я очень виноват перед тобой, я понимаю… — Ты солгал мне. Ты… Ты разбил мне сердце, Ха… Меттатон, — глухо, но отчетливо отозвался призрак. — Я… Сожалею. Клянусь, Блуки, я не хотел этого. — Тогда… Почему? — Я не мог остаться. Это был мой единственный шанс исполнить мечту всей жизни. И я не мог уйти… Я бы просто не смог, как остальные, собрать вещи и заявить тебе в лицо: «Все, я ухожу, ты тут и без меня справишься, не скучай, пока-пока». Я… Я трус, Блуки. Я ужасный трус. Я не мог заставить себя смотреть, как ты плачешь из-за меня. И я решил, что, если я исчезну, это будет не так страшно. Ты расстроишься, но со временем забудешь… — Я не забывал о тебе ни на минуту. Меттатон тяжело вздохнул, подтянул колени к груди и уткнулся в них лбом. Что тут сказать? Какими словами можно исправить тот факт, что ты обрек родное существо на непрерывную тоску и боль? — Блуки… Я знаю, что это нельзя простить. Но прошу тебя, дай мне еще один шанс. — Это нельзя простить… — эхом повторил призрак и, пройдя сквозь дверь, коснулся руки брата. — Но я попробую.