Вечные шестнадцать

      — Большое спасибо! Я у вас в долгу, — быстро проговаривает Ледибаг, хватая с прилавка пакет со средствами для оказания первой помощи.       — Не беспокойтесь, уж героине Парижа я прощу несколько евро, — отвечает ей фармацевт и добавляет, указывая на свой левый висок: — У вас вот тут.       — Вы очень добры, — бросает она, улыбнувшись мужчине на прощание, и устремляется к выходу.       Только выйдя из киоска, она вспоминает жест аптекаря и чувствует, как болит правая бровь. Время идёт, но она только одним глазком посмотрит — мало ли что. Чтобы удостовериться, что с её глазом и лбом всё в порядке, Леди подходит к аптечной витрине и вглядывается в собственное отражение. Как она и думала: довольно глубокий порез, пересекающий внешнюю сторону правой брови. Как бы не занести инфекцию. Сейчас не время об этом задумываться, вряд ли что-то случится за те пять минут, на которые она отлучится помочь пострадавшему.       Ледибаг отворачивается от гладкой поверхности витрины, в которую можно легко разглядеть себя благодаря сумеркам; но взгляд цепляется за какую-то деталь. Она снова подходит к стеклу и, подняв чёлку, рассматривает лоб. Ей не показалось: бровь почему-то подозрительно тонкая. Хотя почему это должно её волновать? Она проводит указательным пальцем по засохшей струйке крови на правом виске, о которой, видимо, и говорил фармацевт, и заправляет за ухо прядь волос. Которая тут же возвращается на прежнее место. Стоп. Почему её волосы едва достают до плеч? Перед собой она видит широко распахнутые от удивления глаза. В окружении иссиня-чёрной чёлки и тонких бровей. Чёлка… Подозрительно ровно подстриженная. Она наскоро вытаскивает красные ленты из волос, растрепав причёску. Нет, дело не в причёске: её волосы и вправду стали короче. За сутки?! Ледибаг начинает не на шутку тревожиться: это может быть акума. Полгода назад, не заметь она на лице у Кота странную метку в форме звезды, очень похожую на родинку, он так и остался бы под влиянием акумы, пока не забрал бы талисманы. Вдруг опять то же самое?       Она подходит вплотную к витрине, пристально рассматривая собственное лицо в поисках каких-нибудь необычных деталей. Слишком короткие волосы. Она уже давно не стрижётся так коротко. Сейчас длина — где-то до лопаток, точнее была утром. Кривовато и слишком тонко выщипанные брови. А ведь она к косметологу ходила пару недель назад. Её взгляд скользит по фигуре похожей на неё девушки в отражении. Едва заметная угловатость плеч, выдающиеся даже сквозь ткань костюма ключицы, грудь. С каких пор её размер еле дотягивает до первого?! Она отходит на пару метров от витрины и встряхивает головой, пытаясь сбросить наваждение. Но не выходит: руки и ноги девушки в «зеркале» тоньше, чем были у неё утром. И рост. Ей казалось, она подросла за последние несколько лет. Ледибаг замерла на месте в изумлении: когда она успела расстроиться так, что её захватила акума? Что делать?       Откуда-то доносится знакомый бархатный голос:       «Леди…»       Это не она стоит напротив. Точнее, она, но… Какая-то другая.       Чья-то тёплая рука ложится ей на плечо, а из сжатого кулака кто-то забирает пакет. Она поворачивается в сторону говорящего и сталкивается с встревоженным взглядом зелёных глаз. Это же Кот.       — Леди, что произошло? — спрашивает он, но, видимо, заметив царапину, говорит уже более возбуждённо: — Больно? Я мигом, отнесу и вернусь.       Нуар скрывается за углом соседнего здания, оставив её наедине с собой. Ледибаг отворачивается от витрины и садится на высокий бордюр возле аптечного киоска. С Котом вроде бы всё нормально. Её пальцы прикасаются к саднящему порезу, и она лишний раз убеждается в том, что это не сон. Только наяву боль так реалистична. Девушка запускает руки в тёмные волосы, пропуская пряди меж пальцев, и понимает, что те чересчур коротки. Проведя ладонями по бокам, понимает, что и вправду схуднула. Как-то всё подозрительно. Как она могла настолько себя загнать всеми этими стажировками и патрулями, чтобы не заметить потерю веса? Не то чтобы большую, но ощутимую.       Внезапный порыв воздуха заставляет её повернуть голову направо. Рядом уже сидит Нуар с пакетом в руках.       — Как тут без меня моя Леди? Налюбовалась собственным отражением? — подбадривающим тоном говорит он, попутно снимая когтистые перчатки и раскрывая пакет.       Видя жизнерадостного напарника, Ледибаг отвлекается от собственных мыслей и вдруг вспоминает об аварии.       — Ты так и не отнёс это пострадавшему?! — восклицает она и порывается встать, но крепкая рука парня, сидящего рядом, не позволяет ей этого сделать.       — Отнёс. К тому времени как я вернулся, скорая уже приехала. Мы больше не нужны, а это… — сообщает Кот, указывая на содержимое пакета, — для тебя, Багибу.       Она переводит взгляд на его руки. Гибкие пальцы смачивают белую ватку в каком-то растворе и тянутся к её лбу.       — Давай я обработаю, посмотри на меня, Ледибаг, — успокаивающим голосом просит Кот.       Леди поднимает лицо выше, чтобы столкнуться взглядом с напарником. Он прикладывает вату к порезу. Рану неприятно жжёт. Всё происходящее кажется каким-то… ненатуральным, игрушечным что ли. Авария, аптека, даже порез начинают видеться ей какими-то декорациями, чем-то неправдоподобным. Только Нуар как всегда настоящий: сидит рядом, заботливо глядя в её глаза и не тревожа своими расспросами, ведь знает, что она всё расскажет, если посчитает нужным. Его тёплые пальцы, касающиеся её лба и запястья с чуть выдающимися венами. В его зрачке можно разглядеть собственное отражение. С такого близкого расстояния можно различить едва заметную светлую щетину на красиво выделяющемся подбородке Кота.       Стоп, Маринетт! Красивый подбородок Кота? Ну и чушь. Вот к чему приводит регулярный недосып. Как же давно она не спала хотя бы семь часов подряд.       — Всё немного серьёзнее, чем простая царапина, думаю, бровь рассечена, — обеспокоенно говорит Нуар, роясь в пакете.       — Не переживай, я же в костюме. После трансформации частично заживёт, — переубеждая напарника, заботливо отвечает Леди.       — Частично. Шрам может остаться, поэтому впредь будь аккуратнее, хорошо? Ты когда о других думаешь, боли не замечаешь? — с мягким укором спрашивает Нуар.       Она молча пожимает плечами в ответ. Наконец, он достаёт из пакета пластырь и, распаковав, просит:       — Леди, запрокинь ещё раз голову чуть назад, мне так плохо видно.       Она выполняет просьбу, и пластырь оказывается на нужном месте.       Когда он успел так вымахать? Разница в росте между ними казалась ей меньше. Невольно с её губ слетает вопрос:       — Кот, а какого ты роста?       Его сжатый от напряжения рот моментально растягивается в хитрой улыбке, и уже вкрадчивым голосом он отвечает:       — У меня модельный рост, моя Леди. А что? Переживаешь за свою миниатюрность?       Снова он за своё.       — Я, между прочим, ростом сто семьдесят сантиметров или около того, — заявляет Ледибаг, надув губы.       В детстве она переживала, что так и останется самой маленькой в классе. Детские обиды дают о себе знать, но ведь потом она догнала сверстниц, а некоторых даже переросла!       — Ну, ты немножко преувеличила. Секрет здесь в том, что с момента нашей встречи ты ни на миллиметр не подросла. Если рост моей Леди — метр семьдесят, то её рыцаря смело можно звать двухметровым.       — И сколько же нашему «модельному мальчику» на самом деле не хватает до двух метров?       — Десяти сантиметров, — выдаёт Нуар и встаёт рядом во весь рост.       На самом деле высокий! Вспомнив свою студенческую практику, на которой научили снимать мерки, Ледибаг понимает, что он несомненно прав: она навскидку назвала бы то же самое число, взглянув на него. Тогда почему она едва достаёт ему до ключиц?       Не получив ответа, Нуар уточняет:       — Не переживай, твой рост удобен для того, чтобы однажды тебя было легко перенести через порог в узком проёме какой-нибудь изящной церквушки на краю Прованса.       До неё не сразу доходит смысл выданной им шутки, но, наконец, уловив направление размышлений Кота, она саркастично спрашивает:       — Мда-а, вот это фантазия у тебя. А в твоём воображении, случаем, не найдётся места парню, неудачно вписавшемуся в проём той же двери из-за своего модельного роста?       Кот обиженно хмурится в ответ.       Утешительно потрепав Нуара за накладным ухом, она благодарит его за оказанную помощь и уходит, желая поскорее вернуться домой. Из головы всё никак не выходит собственный образ. Странные детали в её внешности. Неужели за день она успела сбросить парочку килограммов?.. Рассечённая и непривычно тонкая бровь. Почему она вообще отвлекалась на такие мелочи? Сейчас уже меньше верится в то, что это могла быть акума. Ей определённо нужно отдохнуть.

***

      После вчерашнего Маринетт удалось нормально поспать благодаря тому, что лишние полчаса она провела в постели. Подбежав к зеркалу перед выходом, девушка оглядывает себя и вздыхает с облегчением: стоило лишь нормально выспаться, и всё встало на свои места. Идеально выщипанные брови, убранные в пучок волосы, отлично сидящие по фигуре брюки. Кот был прав: остался небольшой шрам, но доктор тут не понадобится. Значит, авария на самом деле была, она и вправду немного поранилась, а напарник ей помог. А всё остальное — издержки плохого режима сна.       Выскочив на улицу, она садится в такси и, заплатив за проезд (1), откидывается на спинку автомобильного кресла. Пока что успевает вовремя… Рукой Маринетт пытается нащупать сумку, чтобы узнать время, но понимает, что сумки рядом нет. Оглядев сидение, она осознаёт, что не взяла её с собой. Оставила дома всё, кроме банковской карты и телефона. Ни проездного на обратную дорогу, ни ключей, ни налички, ни Тикки! Самое ужасное — уже не вернуться. Она уже три раза опаздывала на стажировку, ещё раз — и её уволят. Самое страшное будет, если нападёт акума… Тогда Коту снова придётся полсражения отбиваться в одиночку. Да уж… Понедельник — день тяжёлый. А если ты Маринетт Дюпен-Чен — вторник, видимо, тоже.       Сегодня её не заставили бегать по этажам офиса, выполняя мелкие поручения разных наставников. Маринетт предстояла хоть и муторная, но всё же интересная работа по оцифровыванию бумажных эскизов. Целый день она просидела за письменным столом месье Бруно, лишь единожды выйдя из кабинета на перерыв. Из-за долгого сидения в одном и том же положении у девушки заболела спина.       Этот кабинет отличается от её комнаты. Поразительно нерациональное использование пространства: широченный стол, по обе стороны от которого стоят громоздкие горшки с вялыми фикусами, а впереди него спинками ко входу — тяжёлые безвкусные кресла. Подходить к рабочему месту очень неудобно. Общая обстановка во всей этой компании нагоняет тоску, от чего ещё больше хочется домой.       Взглянув на время, Маринетт осознаёт, что официальный рабочий день закончился очень давно. Она совсем забыла, что пришла сюда в обед. Неудивительно, что уже десять вечера и пора собираться.       Будто прочитав её мысли, дверь открывает куратор. Слащаво улыбаясь, он говорит:       — О, мадемуазель, Дюпен-Чен, вы наконец засобирались домой?       — Да, уже очень поздно. Я почти закончила с эскизами, осталось всего два. Приду завтра и всё доработаю.       Месье Бруно проходит в кабинет медленным шагом и, оказавшись у письменного стола, опирается о него рукой. Злорадно ухмыльнувшись, протягивает:       — Никто и не сомневается в вашей ответственности.       Маринетт делает несколько шагов, стремясь выйти из-за стола, но понимает: как ни пытайся — пройти, не столкнувшись вплотную с наставником, не выйдет.       Стараясь не выдавать появившееся волнение, она говорит:       — Тогда я уже пойду. Не могли бы вы дать пройти?       Сделав шаг назад и отодвинув одно из кресел, месье Бруно с наигранно доброжелательным выражением лица произносит:       — Конечно, конечно. Проходите, пожалуйста.       Подойдя ближе, но не успев обогнуть огромный фикус, Маринетт замечает, что куратор немного пьян. Она недоверчиво смотрит на него, и вдруг тот делает шаг в её сторону. Всего шаг, но теперь она в западне.       — В-вы же сказали, что я могу пройти. Месье, пожалуйста, выпустите меня, — дрожащим, но всё ещё уверенным голосом говорит она.       Наставник молча делает ещё два шага вперёд, в результате чего девушка оказывается прижатой к стенке, а затем, склонившись над её ухом, шепчет:       — Не бойся, выпущу. Если пообещаешь мне одно свидание, — его омерзительный голос и потные пальцы, поддевающие прядь её волос, выводят Маринетт из строя. Теперь ей не на шутку страшно. Но главное — не терять самообладание.       — Х-хорошо, я схожу с вами на одно свидание, только отпустите меня домой, пожалуйста, — хриплым от страха голосом просит она, чувствуя его дыхание на своей шее.       От него пахнет сигаретами, алкоголем и чем-то горьким. Стойкий аромат когда-то популярного мужского парфюма. У Маринетт начинает кружиться голова. Знакомый до боли шлейф. Становится тяжело дышать, язык отказывается подчиняться, и она ничего не может ответить на его «зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня?»       Спёртый воздух кабинета, холодная гладь стены, все неровности которой Маринетт ощущает спиной, загнанная в угол своим пьяным начальником. Нет, только не снова. Снова эти духи. Удушливый запах перегара и заполняющий всё вокруг, будто усилившийся в сотни раз мускусный аромат.       Грубый баритон месье Бруно, вид его тонких сухих губ, расплывшихся в гадкой ухмылке, обои тошнотворного салатового цвета, его аляповатый, режущий взгляд галстук, бешено бьющееся от испуга сердце — всё превращается в одно ужасное мерзкое месиво. Аромат наполняет её изнутри, просачиваясь сквозь кожу, пропитывая волосы, заползая в каждую клеточку тела, в каждый закоулок затуманивающегося сознания. Ветивер. Сейчас единственное оставшееся у Маринетт чувство — обоняние. Она может лишь вдыхать знакомый ей запах, который, казалось, она уже давно позабыла. Единственная реакция, на которую она сейчас способна, — просто зажмурить глаза и не двигаться. Она знает, что сейчас произойдёт. Вдруг чьи-то сильные руки встряхивают её, и она открывает глаза, встречаясь взглядом с обеспокоенным куратором.       — Ты чего так испугалась? У тебя панические атаки случаются? — виновато, уже ни на что не претендуя, допытывается начальник.       Маринетт неверяще смотрит на него и понимает, что сидит на полу, не в силах подняться. Он подходит к ней, но она тут же восклицает:       — Нет у меня ничего подобного! Отойдите. Я иду домой.       Месье Бруно отходит в дальний конец кабинета и с бравадой отвечает:       — Тогда… Не думал, что ты такая неженка. Чего трясёшься? Я не собирался ничего делать, мы же в офисе. Больно нужно мне вот так, по принуждению.       Заметив, что он отошёл на безопасное расстояние, Маринетт вскакивает с пола и пулей вылетает из комнаты. Одолев четыре лестничных пролёта, она выбегает из здания и тут же устремляется к соседней улице, подальше отсюда.       Воздух снова возвращается в лёгкие. Она сумела сбежать… Присев на бордюр, пытается подавить приступ тошноты, глубоко вдыхая воздух и стараясь не думать о том, что могло случиться. В носу всё ещё стоит горький запах ветивера. Пытаясь отвлечься, Маринетт оглядывается вокруг. Никого. Неизвестно, сколько она успела пробежать от офиса. Дрожащей рукой она достаёт из заднего кармана джинсов смартфон и понимает, что аккумулятор сел. Не позвонить. Кроме ключей и карточки у неё с собой ничего. Неизвестно точное время и место её нахождения. Такси не вызовешь. Да и вряд ли она в силах пройти более десяти метров подряд. Тикки нет — не превратишься.       На Маринетт накатывает волна отчаяния. Ситуация почти безвыходная. Слишком поздно, чтобы встретить здесь случайного прохожего. Рядом — автомобильная дорога. Единственный вариант — поймать машину. А если… а если и там будет некто вроде месье Бруно? Даже представить страшно. Но есть ли у неё другой выбор? Это лучше, чем идти в неизвестном направлении. Их офис находится на краю одиннадцатого округа, значит, так и на двадцатый (2) наткнуться можно… Поняв, что делать ей нечего, Маринетт подходит к краю дороги, выставив руку с поднятым вверх большим пальцем. Долго же ей тут стоять придётся.       Машины проезжают раз в пять-десять минут. Первые два водителя не соизволили остановиться. Третий вызвал подозрение: пассажирами была какая-то пьяная или обкуренная молодежь. Наконец, спустя около получаса ожидания (а по ощущениям Маринетт — часа три) перед ней останавливается престижный автомобиль. Она подходит к машине и неуверенным движением руки дёргает за ручку, та легко поддаётся и дверь открывается. Из салона автомобиля доносится добрый мужской голос:       — Вам нужна помощь, садитесь, мы вас подвезём.       Её руки подрагивают, когда она хватается за ручку двери. Велика вероятность того, что отвезут её вовсе не туда, куда нужно. А есть ли выбор?       Дюпен-Чен выдавливает из себя:       — Спасибо большое.       Автомобиль трогается с места. Маринетт замечает перегородку перед собой, отделяющую передние сиденья от задних. Это действует успокаивающе. Из специального окошка раздаётся голос водителя:       — Вам куда, мадемуазель?       Куда? А куда ей? Только не домой… Только не сегодня… Она не выдержит ночь наедине с одной Тикки.       — Фобур Сент-Антуан, 196, пожалуйста, — тихим голосом сообщает Маринетт адрес своей подруги.       — Вам повезло, что мы проезжали мимо, — успокаивающе произносит водитель.       Только сейчас она понимает, что впереди справа от водителя кто-то сидит. Иначе бы водитель не повторял «мы» из раза в раз.       — Д-да, — эхом отзывается она.       Маринетт всё ещё находится в какой-то прострации, только изредка долетающие до неё фразы мужчины возвращают её к реальности.       — Месье, сначала подвезти вас или девушку?       В ответ с переднего сиденья доносится:       — Что-то домой пока не хочется, давайте подвезём даму.       — Хорошо, тогда мы домчим вас ещё быстрее, — обращаясь уже к Маринетт, бодро уверяет её водитель и кивает, обернувшись через плечо.       Второй человек снова даёт знать о своём присутствии:       — Мадемуазель, скажите, вам не холодно?       Почему-то она молчит в ответ.       — В любом случае, вот, держите, — приятный низкий голос. Отдалённо знакомый.       Мужская рука передаёт ей через окошко водителя пиджак, в который Маринетт тут же укутывается, только сейчас осознавая, как сильно продрогла.       И тихо говорит: «Спасибо».       Вскоре они подъезжают к нужному дому. На прощание Маринетт ещё раз благодарит водителя и его спутника и, открыв дверь, вспоминает, что нужно снять чужой пиджак. Будто прочитав её мысли, второй пассажир говорит:       — Не возвращайте, мне не жалко.       Она кивает, не осознавая, что её лица отсюда не видно и следовало бы поблагодарить того человека вслух. Затем выходит наружу, аккуратно прикрыв дверь за собой.       Ноги еле держат. Слабой походкой Маринетт поднимается по лестнице и нажимает звонок. Сначала из-за двери доносится какой-то грохот и недовольное «да кого там принесло так поздно?» Наконец замок открывается, и в дверном проёме показывается взлохмаченная голова Альи. Недовольство спадает с её лица при виде заплаканной Маринетт с разводами туши под глазами, в грязных джинсах и пиджаке с чужого плеча. Роняя обеспокоенное «Мари!», она буквально затаскивает подругу в квартиру.

***

      Держа в одной руке бутылку вина, а в другой — «сырную тарелку»(3), подруга коленкой захлопывает дверцу холодильника, из-за чего на лице Маринетт появляется слабое подобие улыбки.       — Захватишь бокалы? — спрашивает Алья, указывая взглядом на небольшой обеденный стол.       — Да, иди, я догоню, — отвечает Маринетт, подходя к шкафчику, где хранится посуда.       Алья так и не спросила, почему она заявилась так поздно к ней домой в ненадлежащем виде и не в состоянии выдавить ни слова. Это плохо… Значит, Сезер всё и так поняла и теперь ещё больше будет волноваться.       Выудив из серванта два изящных бокала, Маринетт осматривает уютную кухню Альи и, заметив на столе свой забытый смартфон, кладёт его в карман спального халата. Оставаясь у подруги на ночь, она всегда спит именно в этом нежно-розовом махровом халате, который навевает на неё воспоминания о девичниках, так часто устраиваемых ими в школьные годы. Выйдя из кухни, она выключает свет и направляется к спальне, где её ждут шерстяные пледы, ноутбук с поставленной на загрузку старой-доброй французской комедией и понимающая подруга.       Присаживаясь на пол рядом с хозяйкой квартиры, Маринетт скромно спрашивает:       — У тебя на завтра планы, небось?       — Перенесу на пару часов вперёд, не беспокойся. Это уже мои заботы. Твоё дело — балдеть и расслабляться в моей душевной компании, — шутливо произносит Алья, хлопая её по плечу.       Маринетт тихо смеётся. Она благодарна подруге за умение разрядить обстановку независимо от ситуации.       Ждать, пока скачается фильм, — слишком долго. Они не смогли сдержаться и приступили к полуночной трапезе. Распробовав как следует пару-тройку сортов сыра, Маринетт выносит вердикт:       — А ты тот ещё гурман, Алья. Если когда-нибудь у тебя закончатся темы репортажей — переходи в стан ценителей блюд. Только представь…       Маринетт в наигранном жесте задумчиво подпирает рукой подбородок и продолжает мысль:       — …я сошью тебе алый берет, в котором ты выйдешь на парижские улицы в поисках ресторанчиков, которые ещё не успели нигде засветиться. Ты будешь захаживать каждый день в разные заведения, наслаждаясь их кухней, смакуя каждый кусочек. И со скептичным видом будешь рассказывать на камеру о сухо поджаренных лягушачьих лапках или недостаточно пропечённом яблочном пироге. Откусив чуток от камамбера, сможешь описать все сто оттенков его аромата и все недостатки навыков сыроваров. Не жизнь, а мечта. А ты всё со своими героями носишься.       Наконец, её пробивает на смех: несильна Маринетт в иронии.       По достоинству оценив шутку подруги, Сезер возражает:       — Между прочим, я уже неделю как раз-таки и шатаюсь по всему Парижу, вот только не в поисках «ресторанчиков»: мы с Эльроем… ты, наверное, помнишь — он мой однокурсник.       Маринетт кивает в ответ, про себя вспоминая часы, проведённые втроём с ним и Альей на прогулке по столице. Хороший парень и профессионал своего дела.       — Так вот… Через месяц мы должны сдать проект по теме «Исторические новеллы Франции», ну или что-то в этом роде. Мы решили обойти с десяток забытых музеев Парижа, которые непопулярны ни у туристов, ни у местных. Несколько уже обошли, — продолжает Алья, поднимая указательный палец вверх.       — Здорово. Вы в своём репертуаре, — произносит Маринетт, не переставая удивляться творческой натуре своей подруги.       Сезер вещает дальше:       — Мы столько всего обнаружили, ты бы знала, Мари! На блошиных рынках и в лавках старьёвщиков не найдёшь тех мелочей, которые можно встретить в таких местах. Мы видели несколько картин, ничуть не уступающих тем, что висят в Лувре. Уж получше «великой Джоконды», — небрежно подмечает будущая журналистка, но замечает, как подруга привычно закатывает глаза. Тогда Сезер, махнув рукой, поправляется: — опять я за своё. Не будем о переоценённых шедеврах. В общем, тематика музеев самая разная. Где мы только не были. Вчера посещали постоянную выставку старинных скрипок, представляешь? Есть отдельный музей антикварных скрипок! Там только скрипки да смычки и больше ничего.       — Надо же… Нужно почаще с тобой время проводить. Расширю кругозор, так сказать, — хвалит Маринетт Алью, всё более увлечённо слушая историю и видя задорный огонёк в карих глазах.       — Но история вовсе не об этом. Смотритель музея — вредный старичок, к которому нужно записываться за несколько недель до посещения, но интересующихся мало. Он реставрирует эти скрипки, и, если кто приходит, то это сбивает его с работы.       — Ох, как я его понимаю, — вздыхает Дюпен-Чен, вспоминая о том, как трудно порой сосредоточиться на разработке очередной выкройки, если кто-то решает ей вдруг позвонить или нагрянуть с визитом.       — Не перебивай, — обиженно выдаёт Алья, скрещивая руки на груди, и продолжает: — А отснять весь материал нам нужно уже через неделю, и уж потом редачить и всё прочее. Времени в обрез. В общем, Эльрой вспомнил своего приятеля, который оказался знаком с этим стариком. То ли он преподаватель ему, то ли родственник. Не помню. Позвонили мы этому приятелю, договорились, что он нам поможет. Приходим вчера на место. И знаешь, кем он оказался?       — Понятия не имею, — изумлённо отвечает Маринетт, не имея ни малейшей зацепки в уме.       Нетерпеливо покачав головой, подруга пытается дать ей подсказку:       — Коллеж, музыка, передняя парта.       Маринетт, всё ещё не понимая, устало смотрит на подругу. Но вдруг её осеняет. Неужели… это он?       Сезер не выдерживает и прерывает размышления подруги:       — Нино!       — Ляиф что ли?       Отругав себя за вновь появившийся в памяти образ, девушка немного расстраивается.       — Он самый! — громко восклицает рассказчица и даже убирает полупустой бокал с вином на журнальный столик.       — Мир тесен, ты это хотела сказать? — улыбаясь, спрашивает Дюпен-Чен.       — Я хотела сказать «спасибо» миру за то, что он так тесен! Нино меня позвал прогуляться, и… боже! Мари, он просто мечта. Мы обсудили всё, что только можно: от тех самых скрипок и музыки до моих интервью и героев Парижа. Он, между прочим, недооценивает роль жопы Нуара в борьбе против акум.       Услышав последнее, от удивления Маринетт давится вином, проливая пару капель на ковёр.       Да уж, в каждом втором сражении Кот умудряется растянуться на земле пятой точкой кверху. Причём будто специально. Но, как оказывается, нет: он дуется всю битву, лишь напомни о его таланте приземляться на что угодно, только не на четыре лапы.       Прокашлявшись, она намекает:       — И…       — И мало того, он просто божественен. Ну, не то чтобы Аполлон, конечно… а-ха-ха-ха, но очень даже ничего, — делая ударение на последнем слове, проговаривает по слогам Сезер и поигрывает бровями.       В ответ слышит заливистый смех.       — Мы обменялись контактами, и я уверена, ещё не раз пересечёмся. Ох, Мари, намечается что-то очень интересненькое, — откусив немного сыра, говорит Алья, светясь от счастья.       — Безумно рада за тебя, — отвечает Маринетт, хлопая подругу по плечу.       Допив вино, Алья щёлкает левой кнопкой мышки, запуская фильм.       — А теперь, мадемуазель, не хотите ли присоединиться к просмотру потрясающей комедии?       — С превеликим удовольствием, — слегка пьяным голосом принимает предложение Маринетт, отставляя уже пустой бокал подальше, и ложится рядом с подругой на живот, подперев голову руками.       Они смеются над шутками знаменитого актёра-комика, доедают зелёные виноградины и крошки сыра с большой тарелки и наконец укладываются прямо на полу, укрывшись одним большим одеялом.       Маринетт вот-вот провалится в сон. События прошедшего дня вроде бы отходят на задний план. Возможно, утром она расскажет подруге, что произошло. Ведь к утру сможет принять всё как есть и облачить это в слова? Алья ждёт рассказа, это было заметно по её взгляду… И если снова закрыться в себе — выбраться самостоятельно будет очень и очень трудно.

***

      Тесная комната. Отсюда отчётливо слышны басы приглушённой клубной музыки. Накурено. Просиженный диван ужасно неудобен: никакой опоры, наверное, в нём можно утонуть. Фиолетовые обои и чёрные полы. Мрачные интерьеры всегда не нравились Маринетт, хоть это и диско-клуб. Лучше бы Джулека праздновала совершеннолетие где-нибудь в другом месте.       Она переводит взгляд на сидящего рядом парня. С ним всегда спокойно и хорошо. Он что-то оживлённо рассказывает, но почему-то нить его размышлений всё труднее удаётся улавливать. Алья затерялась где-то среди толпы, топчущей зеркальный танцпол в такт долбящей по ушам музыке. Они договорились её подождать.       Приходится прервать рассказ парня, в десятый раз переспросив:       «Долго она там?»       «Тебе скучно со мной?» — его губы растягиваются в искренней добродушной улыбке, но по лицу проскальзывает тень печали, изредка замечаемая ей в такие моменты.       «Мне никогда с тобой не скучно, что ты такое говоришь?»       Очередной глоток из красного пластмассового стакана. Пунш слишком сладок. Его руки заботливо забирают пустой стакан.       «Я выкину, не волнуйся».       «Спасибо».       Немного кружится голова. Наверное, из-за духоты. Свет неоновых ламп ярко режет глаза. Музыка из соседнего зала кажется ещё громче.       «Маринетт…» — его голос непривычно хриплый.       Становится трудно дышать. Поскорее на воздух. Ведь они могли бы подождать Сезер и на улице.       Он пододвигается ближе. Медленно тянет руки к её запястьям. Ухмылка лучшего друга кривится.       «Ты пьян?» — она не узнаёт своего тихого слабого голоса.       «Ошибаешься», — его же голос как всегда мягок, но интонация… заставляет насторожиться.       Он толкает её в грудь, заставляя прижаться лопатками к дивану. То ли от изумления, то ли от странной сухости в горле она не может сказать ни слова. Тяжело сдвинуться с места. Остаётся лишь изумлённо вглядываться в глубину добрых аквамариновых глаз. Он слишком близко. Постойте. Это же шутка такая?       Становится слишком душно. Перед глазами всё плывёт. Хочется быть где угодно, но только не здесь. Тяжесть его тела, давящая на грудь. Горячее дыхание на шее. Непонятное мычание — единственное, на что она способна. В руках и ногах слабость. Сил почти не осталось: ни с дивана встать, ни его оттолкнуть. Что-то не так.       Его ледяные пальцы заползают под юбку. Внутренняя поверхность бедра покрывается мурашками от этого липкого касания. Хочется кричать, но как ни пытайся — трудно даже нормально вздохнуть. Запястья затекли, взятые в плен его сильной рукой. Знакомый до боли кожаный напульсник и два браслета. Жёлтый и оранжевый. Последний она подарила ему… вроде бы на прошлый день рождения?.. Как же сбежать? Шевели мозгами, Маринетт.       Но разум отказывается подчиняться. Всё вокруг будто подёрнулось едва различимой дымкой. Его ладонь больно сжимает грудь. Лишь слабый вскрик слетает с её онемевших губ. Хоть кто-нибудь.       Плохо. Закричать бы, что есть сил, вот только, нестерпимо хочется спать. Во рту — приторный странный привкус. Его скользкий язык. Кто бы мог представить, что когда-то она ощутит его у себя во рту. Склизко. Гадко.       Неужели таким и будет её первый раз: по принуждению? Кто-то сказал, что это важно сделать с тем, кому безмерно доверяешь. Какая ирония.       Омерзительно нежное касание его пальцев по щеке. Веки тяжелеют. Уши будто заложило ватой. Жёсткие бугорки шершавой обивки под лопатками. Белые завязки его толстовки, щекочущие нос. Воздуха в лёгких не остаётся. Жуткая слабость в мышцах. Аромат ветивера, заполняющий всё вокруг. Его горечь, пробирающаяся сквозь ноздри в лёгкие и оседающая на кончике языка, будто сжимает горло. Свет постепенно тускнеет.       Так лучше. Пусть она растворится во мраке. Только бы не видеть нетерпеливого ожидания на дорогом ей прежде лице. Только бы не чувствовать собственных солёных слёз, заливающих ушные раковины. Лишь бы не видеть ставших ей в один миг ненавистными светло-бирюзовых радужек. Не ощущать его ладонь, почти добравшуюся до кромки нижнего белья. Не испытывать отвращения к теперь уже тошнотворно голубому цвету его волос.       Кто-нибудь, отключите всё её чувства и дайте просто заснуть. Невыносимо будет видеть и ощущать происходящее, будучи неспособной вырваться из жадных объятий.       Видимо, кто-то услышал её молитвы. Рассудок покидает её, оставляя сознанию лишь слабый древесный шлейф парфюма.

***

      Простыня леденит кожу. Влажно. Цепкой хваткой чары сна сжимают горло, не давая выдохнуть. Истошный крик Маринетт разрывает тишину уютной спальни, заставляя Алью подскочить на месте.       Маринетт утирает слёзы запястьем, содрогаясь всем телом. Будто всего минуту назад она заснула там, чтобы проснуться здесь среди разбросанных подушек, неубранной посуды, в любимом халате, рядом с сонной подругой.       Всего пять секунд требуется Алье на осознание ситуации, прежде чем она спрашивает:       — Опять этот гребаный сон?!       Маринетт лишь продолжает всхлипывать, не подавая иных признаков сознательности. Алья крепко обнимает её, поглаживая по спине. Шепчет ей на ухо:       — Ты же помнишь, что я рядом?       Маринетт слабо кивает, а потом извиняющимся тоном произносит:       — Прости, не думала, что снова это всплывёт, вот и расклеилась что-то.       Сезер включает ночник, стоящий на журнальном столике и возвращается на место, удивлённо вглядываясь в лицо всё ещё не пришедшей в себя Маринетт. Ласковым голосом она говорит:       — О чём ты? Ты ни в чём не виновата, слышишь? Вот только… — Алья не договаривает фразу, задумчиво хмуря брови, но, поразмыслив над чем-то, вскоре продолжает: — Давно ты не была в таком состоянии. Расскажешь, что произошло?       Дюпен-Чен набирает воздуха в лёгкие и медленно выдыхает, будто собираясь с силами.       — Алья… Я больше не могу там работать, — делится она с подругой.       — Он? Это из-за своего шефа ты такая? — повышает голос Алья от волнения.       — Да.       В карих глазах застыл немой ужас. Неужели всё повторилось?       Заключая Маринетт в объятия, она тихо и осторожно уточняет:       — Как ты, дорогая? Что он сделал? Мы с утра же пойдём в полицию.       Почему Маринетт раньше не сказала?! Уж она бы сразу с ним разобралась.       — Алья, он, — начинает Маринетт, но, осознав, что имеет в виду Сезер, мотает головой из стороны в сторону и переубеждает её: — Нет, всё хорошо. Он ничего не сделал.       Какое же облегчение. Наверное, случись это с Маринетт второй раз — Алья бы не пережила.       — Всё равно он что-то, да натворил. Расскажи мне… Неспроста же ты поздно вечером после стажировки мотаешься в одиночку по городу в таком виде?       Немного помедлив, Маринетт отвечает:       — Он приставал ко мне. Навязывался постоянно. Но я ясно дала ему понять, что между нами ничего не может быть. И всё равно не сработало.       — Значит так, утром ты звонишь в отдел кадров и увольняешься, — заявляет Сезер таким тоном, с которым спорить — себе дороже.       — Я знаю, что он подлец. В этот раз я понимаю, что ни в чём не виновата, но… Заново проходить стажировку… А если что похуже нынешней попадётся? — обречённо вздыхает Маринетт.       — Даже не думай. Сейчас не средневековье. Подадим на него в суд за домогательство на рабочем месте. Самая настоящая уважительная причина, за что тебе потом обязательно предоставят второй шанс пройти практику, — твёрдо, но ласково убеждает её Сезер.       — Наверное, — неуверенно отзывается Дюпен-Чен.       Они ещё несколько минут сидят в тишине комнаты, кажущейся Маринетт убежищем, в котором ей посчастливилось укрыться от всех преследующих её страхов и воспоминаний.       Алья понимает: сейчас подруге совсем не до разговоров, ей нужен отдых, ведь она столько всего перенесла за эти сутки. Утро вечера мудренее.       Сезер поднимается на ноги и, подойдя к кровати, расстилает её. Хлопает рукой по постели и говорит:       — Мы ещё посмотрим, как поступить. Но завтра ты обязана взять себе выходной. На тебе же лица нет. Иди сюда, ложись.       Маринетт благодарно улыбается в ответ. Подойдя к двуспальной кровати с ярким покрывалом, она укладывается поудобнее и поворачивается набок, чтобы столкнуться взглядом с лучшей подругой.       — Спокойной ночи, — хором произносят девушки, закрывая глаза.       Но ни одна из них не может уснуть. Нет, вовсе не потому, что оранжевый свет небольшого ночника мешает нормально погрузиться в сон. И не потому, что кому-то уже скоро вставать. Просто Маринетт не хочет обратно в эту душную прокуренную комнату с фиолетовыми обоями. Его пристальный взгляд всё ещё мерещится ей. А для Альи Маринетт — самый близкий человек. Как тут уснёшь? Ведь кошмары, преследующие близкого тебе человека, — твои кошмары.