Новый сосед

Следующие три дня Эрик работал во вторую смену, поскольку в сервис приехала какая-то проверка и все три дня Говнюк Джерри (как звали его все подчиненные за глаза) бегал как ошпаренный, возясь с какими-то бумагами и велев никому до двенадцати не появляться. Они теряли деньги, Эрик злился, но делать было нечего. Ублюдочный сосед не показывал носа в коридоре, и Эрик не слышал из их квартиры ни звука все эти дни, но в среду они снова встретились на остановке. Чарльз нервно курил, делая короткие, но глубокие затяжки, пускал дым через нос и непрерывно притопывал левой ногой в кроссовке. Эрик молча встал рядом, решив, что лучше им не разговаривать, а то не дай бог еще и этот день полетит коту под хвост. Сигаретный дым заполонил остановку, но, кажется, никого кроме Эрика он не раздражал, хотя сегодня он предпочел раздражаться молча. Просто из чистого упрямства. — Что, сегодня без нотаций о сигаретах? От неожиданности Эрик даже вздрогнул. Он никак не ожидал, что этот нахохлившийся нервный воробей заговорит с ним первым. Чарльз посматривал на него из-под опущенных ресниц, не решаясь повернуться, легкий мороз окрасил его бледные щеки в нежно-розовый, а Эрик только сейчас сообразил, что на носу у соседа были веснушки. Он фыркнул своим же мыслям и отвернулся. — Лучше сигареты, чем то дерьмо, что хранится в твоем холодильнике. Все бродячие собаки сдохнут от такой подкормки… Сбоку послышалось поперхивание и хриплый смех. Ублюдок еще и смеется, а! — Покорнейше прошу простить, что осквернил ваши аристократичные обонятельные рецепторы миазмами моего скисшего фасолевого супа. — Если нужно будет кого-то отравить, буду знать к кому обращаться. Подошел их автобус, и Чарльз выбросил сигарету, спеша занять очередь, Эрик толкался сзади, пытаясь не отстать. Они пролезли в конец салона, придавленные друг к другу толпой одетых в теплые куртки и пальто тел. Сумка Чарльза больно впилась в живот Леншерра, а волосы оказались у самого его носа, сквозь сигаретный запах, въевшийся в темные пряди, можно было различить запах травянистого шампуня и, кажется, ванили. — Опять обнюхиваете меня? Эрик надеялся, что он не покраснел, а даже если и так, то это от духоты в набитом людьми автобусе, а вовсе не от чего бы то ни было еще. Чарльз, стоящий к нему спиной, чуть повернул голову, но все равно не мог бы увидеть лица Эрика, если не был совой, чтобы крутить шею на сто восемьдесят градусов. — От вас несет табаком. — А от вас — занудством. Что за зацикленность такая? Отец заставил вас выкурить пачку сигарет, чтобы навсегда отучить от вредной привычки, или, может, вы сами не так давно бросили, а теперь беситесь? Чарльзу и в самом деле было любопытно, в его голосе звучал неподдельный интерес и лишь маленькая капелька раздражения. Стоило ли делиться с соседом личным, о том, что его мать больна и умирает, а дым вреден для ее легких? Но какое Чарльзу дело до проблем Эрика и чужой матери, да и сам Эрик не очень хотел поднимать эту тему. Раздражал бы его сигаретный дым, если бы не болезнь близкого человека, он не знал. Логан постоянно курил сигары, да и коллеги на работе все были курящими, постоянно стреляли друг у друга сигареты и сбегали на перекур. Эрик никогда не курил, просто не хотелось. От сигарет желтели зубы, пальцы, горчило во рту. Он пробовал как-то в юности, ему не очень понравилось, так и не срослось, да и денег сколько сгорает вместе с табачным пеплом… Рассказать Чарльзу хоть что-то из этого, означало бы впустить его в свою жизнь. Да, пусть совсем на чуть-чуть, но все-таки приоткрыть плотный занавес, стоящий между соседями-незнакомцами. Что знали они друг о друге, кроме имен и времени поездки на работу? Чарльз знал, что у Эрика была машина, Эрик — что у Чарльза был сосед или парень, в чем еще нужно было разобраться. Как только они начнут делиться чем-то личным о себе, своих взглядах и вступят в полноценный диалог, то перестанут быть чужими людьми. Мрачная рутина проникнет и сюда, в глазах Чарльза может появиться жалость или равнодушие (и что из этого неприятней Эрик не знал), да и сам Эрик не был уверен, хочет ли знать что-то большее о своем соседе. Так было лучше: оставаться безликими попутчиками. Зануда и курильщик. — Просто ненавижу сигареты, а что за привычка постоянно что-то держать во рту? Чарльз все-таки изловчился, выворачиваясь, зажатый между Эриком и сиденьем, чтобы, приподняв одну бровь, выдать: — Это как с игрой на духовых инструментах, чтобы не растерять навык надо все время тренироваться. И прежде, чем Эрик успел сообразить, что ответить, Чарльз улыбнулся и стремительно проскользнул у него под рукой. — Моя остановка. Удачного дня. Мысль о том, что губы Чарльза где-то в перерывах между сигаретами обхватывали что-то более толстое (и навряд ли это были духовые инструменты), навязчиво преследовали Эрика до позднего вечера, оттеснив собой переживания о счетах, анализах крови и дерьмовости жизни. Не то чтобы Эрик был монахом, не представлявшим, что делают люди обоих полов в постели друг с другом, и его собственный член частенько оказывался в чьем-нибудь рту, пока все не полетело под откос. Но блять… Обычно это были женские рты, с мягкими, нежными, пухлыми накрашенными губами ярко-красного цвета, а не… Губы у Чарльза тоже были яркими. Не такими полными, как у Магды, но их изгиб выглядел достаточно чувственным, чтобы Эрик нервно облизал свои собственные — тонкие и бледные. Для того, кто не считал себя геем, он слишком много думал о губах другого мужика. Твердо решив, больше не уделять внимания этой глупости, Эрик наткнулся взглядом на курящих у дверей гаража коллег. Перед мысленным взором предстал Чарльз на лестничной клетке в их первую встречу: взгляд с вызовом, сигарета, зажатая между пальцев с коротко стриженными ногтями, губы, сложенные буквой «о», выпускающие в сторону Эрика поток сизого дыма. Тьфу! Со злости Леншерр швырнул отвертку в ящик с инструментами так, что та перелетела через коробку и укатилась под комод. — Ты в порядке? — Стив, стоящий с сигаретой, заглянул в гараж, проверяя, что за шум. Эрик только зло зыркнул на него и полез за улетевшим инструментом. Весь вечер он промучился мыслями о том: уж не знает ли Эрик о себе чего-то такого, о чем он раньше и не догадывался, но к полуночи так извелся, что решил больше не забивать себе голову ерундой. Чарльз просто подколол его, рассчитывая выбить из колеи своей распущенностью. Все-таки далеко не все спокойно воспринимали однополый флирт, даже если и являлись толерантными представителями общества. По-видимому, паршивец решил проверить границы дозволенного и, если бы Эрик в ответ на такую шутку врезал ему по зубам, то их общение прекратилось бы. На утро Эрик снова был погружен мыслями в проблемы: матери ночью стало плохо, и ему пришлось вести ее в больницу, из-за приема лекарств возникли проблемы с почками. Врачи настояли на стационаре, и на этот раз бледная и измученная Эдди согласилась остаться. Эрик вернулся домой на автобусе, собрал сумку, лекарства и снял деньги с карты, чтобы сделать еще один круг по городу. Говнюк Джерри матерился, как черт, проклиная Эрика и его вечные проблемы, но вынужден был отпустить его на полдня, чтобы тот мог разобраться со всеми делами сразу: купить то, что нужно в аптеке, собрать матери продукты, взять для нее пару книг у миссис Левински (как бы Эрик не хотел к ней заходить, но мать просила предупредить соседку, что ее не будет). Миссис Левински, конечно, развела балаган, разохалась, задала кучу неудобных вопросов, от которых Эрику захотелось оторвать ее любопытный нос, сунула ему в руки пяток женских романов и контейнер со свежим пирогом и еще долго смотрела на него в окно, пока он шел к остановке. К тому времени, когда он пришел на работу, Эрик чувствовал себя выжатой половой тряпкой, воняющей потом, серой на вид и совершенно бесполезной. Он волочился по гаражу автосервиса, напоминая собственную тень, и выполнял обязанности скорее на автомате, чем реально задумываясь, что делает. Стив похлопал его по плечу, ничего не сказав, и предложил поделиться обедом. Эрик совершенно забыл собрать себе контейнер, но кусок в горло не лез, так что он отказался, мечтая лишь о том, чтобы вернуться поскорее домой. А когда вошел в пустую квартиру, понял, что именно здесь он быть совершенно не хочет. Телевизор был выключен и тишину комнат нарушали только тикающие на тумбочке часы. Эрик скинул одежду в коридоре, оставив ее валяться на полу, мятую и грязную, прошел в комнату матери и рухнул в кресло, на котором она обычно сидела день за днем. Над телевизором на полке стояли фотографии: его детские, отца, который умер так давно, что Эрик его не помнил, их фото с матерью и фото самой Эдди — еще совсем юной, улыбчивой и полнощекой. Все это осталось в прошлом. Будто из их семьи жизнь выпила все соки, бросила на дно этих трущоб, придавила тяжелым сапогом и смотрела, как они извиваются, пытаясь выбраться из-под тяжелой подошвы. Но тщетно. Рак душил Эдди, и ее организм начинал сдавать, не смотря на все усилия Эрика. Она получала лучшие лекарства, которые они могли позволить, но врачи все равно говорили, что это лишь отсрочка, это чтобы облегчить страдания, чтобы было не так плохо, но даже с ними ей все равно становилось плохо. Это был не первый раз, когда какая-нибудь система ее организма вдруг говорила: «хватит!» — и пыталась отправить Эдди на тот свет раньше времени. И каждый раз Эрик удерживал ее на краю, а врачи боролись за то, чтобы она могла пожить на свете еще месяц-другой. Каждый такой случай выматывал своей непредсказуемостью. Вот вчера она рассказывала Эрику про какой-то фильм, пересказывала соседские сплетни и радовалась пирожным, которые сын принес из кондитерской, а вот утром она бледная до желтизны, обливается потом и дрожащим голосом говорит, что ей плохо. Один из таких дней станет последним, и каждый раз Эрик думал: «только не сегодня! нет!» Он набрал номер мобильного матери и нервно ожидал ее ответа. Два гудка, пять… Наконец, взяли трубку. — Да, Эрик, со мной все в порядке. Я не слышала звонка. Ты поужинал? Нет, он не ужинал, и не обедал, кажется, и не завтракал. Услышав, что мать в порядке, он, наконец, позволил себе немного расслабиться. Ужин был пресным и пустым, не было ни мяса, ни колбасы, только гарнир и фасоль из банки. Некстати вспомнилась Чарльзова стряпня. Эрик подошел к окну кухни, чтобы посмотреть на что-то вне своей пустой унылой квартиры и увидел, как на парковке остановился автомобиль. А ведь раньше этой машины не было у их дома, может это… ну, конечно. Передняя пассажирская дверь распахнулась, и Чарльзова макушка показалась снаружи. Он обошел авто и полез в багажник за сумками, водитель тоже покинул свое место. В темном длинном пальто и костюме тройке, он достал из багажника чемодан на колесиках и двинулся к подъезду, Чарльз тащился сзади с продуктовыми пакетами, чуть не поскользнувшись на той же самой заледеневшей луже, что и Эрик несколько дней назад. Кое-как удержав равновесие, он вдруг задрал голову, словно ощутив, что на него смотрят, и уставился прямо в эриково окно. Леншерр отшатнулся, боясь быть замеченным, и тут же понял, как глупо это выглядело. Что такого, что он стоит у окна и смотрит во двор! Но когда он вернулся к окну, чтобы смело уставиться на Чарльза снова, того уже не было видно. Эрик прислушался: в общем коридоре раздались шаги, шуршание, хлопнула соседская дверь, и все стихло. Вот как. Значит, дружок-сосед Чарльза куда-то уезжал. Какое Эрику до этого дело? Да никакого. Он протаскался по квартире еще пару часов: прибрался немного, закинул в стирку свою одежду, сварил на завтра макароны и успел посмотреть вечерний выпуск новостей. Тело казалось таким же вареным (и даже переваренным), как и макароны, но он кое-как заставил себя пойти в душ, чтобы смыть запах пота, больницы и машинного масла. Из зеркала в тусклом свете лампы на него смотрел не тридцатилетний мужчина в расцвете сил, а какой-то обросший больной старик. Выдохнув сквозь зубы, Эрик поспешил намылить щеки и взялся за бритву, чтобы убрать щетину, когда из-за соседней стены раздался стон. Бритва замерла под опасным углом на скуле, а весь Эрик обратился вслух. Может ему вообще показалось? Или он ослышался, или… За стеной снова застонали, громко и томно. Рука с бритвой дернулась, и Леншерр зашипел: на щеке остался неглубокий, но колющий болью порез. Пришлось лезть в аптечку, по шее потекла кровь, запачкала раковину. За стеной снова раздались непотребные звуки, возня, что-то ударило в стену, и из рук Эрика вывернулись пузырьки с перекисью водорода и йодом. — Блядь, чтоб вас! К первому голосу прибавился второй, и взгляд Эрика зацепился за отверстие вентиляции — именно тут нужно быть вентиляции, соединяющей две квартиры! Чудесно. Мокрые пальцы скользили по упаковке салфеток, пока за стеной продолжали стонать. Та, наконец, поддалась, салфетки разлетелись по полу, теряя свою стерильность на коврике между унитазом и раковиной, пока Эрик пытался сохранить остатки самообладания. Чертов Чарльз (а это был именно он), Эрик мог поклясться, делал это нарочно! Зачем было стонать так громко? Почему нельзя было пойти и потрахаться в спальне, как делают это нормальные люди! К стонам прибавился ритмичный стук прямо в стену, что переходило всякие границы. Эрик схватил аптечку, бритвенные принадлежности и вылетел из ванной, забыв закрыть кран. Он поставил небольшое зеркало на кухонный стол и продолжил остервенело скрести подбородок. Сонливость и вялость остались в ванной комнате, наполненной соседским непотребством. К тому времени, когда Эрик завершил вечерний туалет над кухонной раковиной и вернул в ванную все предметы гигиены, за стенкой было тихо. — Чертовы ублюдки, чтоб вам всю ночь не спалось! Как завтра смотреть в глаза Чарльзу? Эрик нервозно потер собственный лоб, понимая, как глупо это смотрится со стороны. Он будто подросток, впервые случайно заставший родителей за сексом и не знающий, как на это реагировать. Вот только Эрику давно не пятнадцать, а Чарльз ему никто, так с какого хера он такой дерганный? Для верности приняв таблетку материного феназепама, он улегся и отрубился практически сразу.