Новый сосед

Он думал, что стоит ему, сытому и отмытому, улечься в постель, как сон срубит его в тот же миг, но ошибся. Взбудораженный приключениями мозг пытался переварить вечерние события, крутящиеся вокруг Чарльза. Все случившееся было лишь подтверждением теории Эрика, что как только человек перестает быть тебе совсем чужим, он входит в твою жизнь вместе с грузом своих проблем. Стоило им официально перейти на «ты» и «мило» поболтать по дороге на работу, и вот уже Эрик спасает котов и выламывает чужие двери. Словно у него не было своих дел, о которых он должен думать: счета, документы на техосмотр машины, покупка продуктов, уборка и готовка, стирка, глажка и прочая бытовуха, сжиравшая все свободное время помимо работы, и так немногочисленное. Утренние часы и вечерние, а так же редкие выходные, он посвящал всему тому, что не могла сделать ослабевшая мать. После сегодняшнего дня все вдруг показалось таким отдаленным, словно черное грозовое пятно на горизонте — тяжелое, готовое вот-вот пролиться грязным дождем и затопить весь серый мир Эрика по самую макушку. Чарльз раздражал всем тем, чем и радовал, давая Леншерру возможность перезагрузиться, переключиться на другую волну и сбросить напряжение в небольшой грызне, но после такой встряски, возвращаясь к привычным делам, они начинали казаться чужеродными. Будто Эрику дали вдохнуть глоток свежего воздуха в лице острого на язык соседа, нетрадиционного во всех смыслах, а потом снова окунали в грязную жижу, из которой он так отчаянно хотел выбраться. Когда Эрик был моложе (боже, он думает как столетний старик!) он постоянно пытался наполнить свою жизнь красками. Мать учила его, что нужно ценить то, что имеешь: свое тело, свою семью, свои способности, данные богом. И Эрик всегда считал, что справлялся с этим на отлично. Пусть он не получил высшего образования, как всегда мечтала Эдди, но его любовь к машинам привела его в автосервис. Еще будучи подростком, он обожал копаться под капотом и считал, что любимое дело приведет его к богатствам. Увы, этого так и не случилось. Чтобы получать много, не достаточно было просто работать, нужно было поднять свой зад и заняться бизнесом, открыть свою мастерскую или иметь узкую специализацию, на это терпения и знаний Эрика не хватало. Но он и не был из тех, кто стремится стать миллионером. Его все устраивало: стабильная работа, девушки, отдых с друзьями на выходных, поездки по Америке и Европе. Эдди хотела внуков, Эрик считал, что это подождет. Он долго встречался с девушкой Амандой, пока учился на последних курсах колледжа, но потом они расстались. Череда подруг сменилась постоянными отношениями с Мэгги — девчонкой, которая вскружила ему голову, а потом села на шею, пока Эрик не обнаружил себя без гроша в кармане. Мэгги буквально сбежала с его деньгами, стащив из шкафа даже фарфоровые статуэтки. Эрик не долго страдал о потерях, вскоре в его жизни появилась Магда, а вместе с ней страшный диагноз матери. Магда поддерживала и его, и Эдди: приезжала в больницу, помогала по дому, терпела раздражение Эрика и его дурное настроение, но, в конце концов, все стало катиться на дно. В какой-то момент Эрик запил, но выкарабкался, следующий раз лишил его работы и уважения коллег. Магда терпела и держалась за них обоих, обещала, что все наладится, но когда химиотерапия не помогла Эдди и через несколько месяцев рак вернулся, Эрик сдался. Это был тяжелый год, о котором он предпочел бы забыть, как старался каждый день не думать о том, что однажды его матери не станет и это случится очень скоро. Он влез в долги, Эдди попала в больницу, узнав от плачущей Магды, что Эрик пьет и не работает. Если бы можно было сбежать и спрятаться в какую-нибудь нору-дыру от всех проблем, что в одночасье очернили его жизнь, Эрик бы так и сделал, но, в конце концов, разговор с матерью расставил все точки над «и». Так не могло продолжаться. Она была больна и нуждалась в помощи, а Эрик был единственный человеком, который мог ее поддержать. Их бюджет был худ, как изъеденный молью мешок, а Эрик ощущал себя беспомощным маленьким мальчиком, на плечи которого впервые взвалили настоящую ответственность за чью-то еще жизнь, кроме своей. Ведь он никогда не заботился ни о жене, ни о детях, а мать жила в своей квартире на другом конце города, и они общались лишь в выходные да праздники, собираясь вместе за столом. И теперь он должен был смотреть, как она умирает… Магда ушла, и Эрик не мог винить ее в этом. Она была молода, только окончила университет и хотела семью, детей, а Эрик не был готов ни к тому, чтобы заводить детей, ни к тому, чтобы обеспечивать жену и болеющую мать. Он кое-как встал на ноги, начал с нуля работу в новом месте, еле разделался с долгами. Но, казалось, чем больше он работал, тем большую свинью подкладывала жизнь, и постепенно в буднях Эрика не осталось ничего, кроме бессилия и раздражения. Где была та беззаботная юность, в которой Эрик, так же как и Чарльз, мог бы вот так просто надерзить незнакомцу в подъезде, сесть к соседу в машину со стаканчиком кофе или морса, пофлиртовать и улыбаться простой, приятной улыбкой. Когда Чарльз не острил и не строил рожи, его лицо становилось еще моложе, хотя у глаз оставались мелкие мимические морщинки. Эрик так и не узнал, сколько ему лет, но если он был ординатором в медицинском, то навряд ли был так уж юн, как Леншерру показалось сначала. Почему-то в голове всплыли слова Ксавье о том, что Эрик не разбирается в кошках. Он и в людях разбирался не всегда хорошо. Отлично чуял только говнюков, с которыми могли быть неприятности — работа с клиентами учит такому быстро. Как только такое говно заходит в гараж, уже чувствуется гнилой запашок надменности и лицемерия. К досаде Эрика Чарльз таких чувств не вызывал. Он раздражал и возмущал своим поведением, но не вызывал гадливого чувства отвращения и желания убраться прочь от него и не пачкать руки. В отличие от Натана, делившего с ним квартиру и постель… Эрик перевернулся на другой бок, пытаясь понять, каким образом Чарльз смог сойтись с кем-то, кто даже при первом взгляде казался хищной коброй, выжидающей когда ты ослабишь контроль, чтобы укусить тебя в спину. Может Эрик и преувеличивал, конечно… Он снова перевернулся, вспоминая маску вежливости на лице Натана, его слащавый бархатный голос и слишком отглаженные брюки. Да нет, все-таки от этого типа за версту несло чем-то дрянным за душой, не мог Эрик ошибиться. Но ведь и Чарльз носил маску, разве нет? Вся эта шелуха в виде неуместного флирта и подколов спала с него, когда он начал нервничать. Таким Леншерр его еще не видел: бледным, дерганным. Да, не каждый день приходится выламывать собственную дверь и выделять из своего бюджета лишние деньги на починку, но все-таки не катастрофа. Подумалось, что Эрик, возможно, просто очерствел к таким вещам, к проблемам, которых в его жизни было слишком много в последнее время, чтобы волноваться из-за сломанного замка. Он просто выломал бы дверь, злясь, а потом чинил ее или вызывал мастера, но навряд ли это заставило бы его именно нервничать, переживать, бояться… Последняя мысль нехорошо кольнула где-то под ребрами, заставив Эрика опять перевернуться, теперь на живот в попытке притупить странное чувство жестким матрасом. Чарльз выглядел испуганным. Чего ему бояться? Район у них не самый лучший, но дверь в парадной закрывается на магнитный замок — за ночь ничего не успеет случиться. Разве что вернется Натан и обнаружит, что с его дверным замком случилась катастрофа. Эрик нахмурился, глядя пустым взглядом в темную стену. Его комната была дальше всех от коридора, и он не мог слышать соседей, даже если бы очень прислушивался. На месте Натана Эрик не был бы рад увиденному — дополнительные расходы в его случае были непозволительны. Терпели ли такое же финансовое бедствие соседи было неизвестно… И вообще, с какого хрена вместо сна Эрик тратит свое время на мысли обо всем этом? Зло взбив подушку, он отвернулся лицом к стене и закутался в одеяло по самые уши, но еще два часа без толку пытался выгнать из головы образ встревоженного Чарльза, хватающегося за его рубашку, и мерзкую ухмылку Натана, закрывающего дверь квартиры. На утро Эрик еле поднялся, чувствуя себя совершенно разбитым. Он никак не мог разлепить глаза, дважды переводя будильник, и с трудом оторвал гудящую голову от подушки. Ноги ощущались по тяжести как слоновьи и руки отказывались подниматься. Эрик проволочился в ванную, где долго умывался и полоскал рот, пытаясь привести себя в порядок, но в глаза словно насыпали песку, а черепушку просверлили дрелью вместо дверного замка соседей. Он заболел. Говнюк Джерри весь день хлюпал носом в мастерской, разнося бактерии по всему помещению, и теперь Эрик вынужден был пожинать плоды его трудов. — Ненавижу… Голос звучал осипши, а где-то глубоко в носоглотке уже начинала отекать слизистая. Эрик выпотрошил аптечку, заливаясь препаратами от гриппа и от температуры, которой если и не было, то скоро должна была подняться. Через пять минут он обнаружил, что все еще сидит за кухонным столом, тупо пялясь в электронные часы, неумолимо отбирающие его свободное утреннее время. Подняться. Заварить кашу быстрого приготовления, пожарить яйца, налить кофе… Одно яйцо упало на пол, и Эрик чертыхаясь долго собирал растекшийся белок с обшарпанного линолеума. На его возню вышла мать, еще заспанная, но уже одетая в халат и убравшая волосы в прическу. — Куда ты собрался, Эрик. Ты посмотри на себя, совершенно больной! — она достала из кармана медицинскую маску и натянула на лицо, чтобы не заразиться. — На работу, чтобы тебе тут не мешать. — Вот еще! Не говори глупостей! Позвони своему Джерри и скажи, что ты не придешь. Без тебя перебьются, отлежишься хотя бы пару дней. На тебе лица нет! Эрик хотел возмутиться: о его температуре и больном горле мама последний раз заботилась в пятнадцать лет, а тут развела не понятно что. Мужик он или нет. Все работают больными, и он справится. Забытые яйца на сковороде сгорели, а посуда никак не хотела отмываться, пока мать хлопотала над кипящим чайником и лезла куда-то в шкаф за вареньем. — Никакого кофе. Только чай и малина. Не спорь со мной, Эрик, я знаю, о чем говорю. Работа доведет тебя до больницы, если ты сегодня туда поедешь. — Мама… Он посмотрел в ее глаза — обычно добрые и немного тусклые, но сегодня они сверкали упрямством и решимостью. С такой Эдди лучше было не спорить, да и организм буквально умолял: позвони-позвони-позвони Джерри, а то сдохнем только спустившись из подъезда! Пришлось брать трубку и набирать номер мастерской. И будь он проклят, если не чувствовал облегчения, падая обратно на кровать и слыша, как мать ставит на столик чашку и плошку с вареньем. — Выпей и разденься. Сгонишь температуру, и тебе сразу полегчает. Не волнуйся обо мне. Он что-то пробурчал в ответ и отрубился. Проснулся Эрик, спустя три часа: часы на дисплее телефона показывали полдвенадцатого по полудни. Самочувствие все еще было прескверным, в глотке теперь не просто першило, а драло, нос заложило напрочь, и вся тяжесть слилась за лобными костями в один пульсирующий болевой комок. Так гадко ему давно уже не было. Это точно грипп… Неутешительные мысли не смогли выгнать Эрика из кровати, чтобы дойти до ванной и принять еще одну таблетку, а так же заполоскать горло антисептиком. Он медленно моргал, пялясь бессмысленным взглядом в узоры на обоях, пока не сообразил, что это не телевизор бубнит за стеной, а мать с кем-то говорит, и второй голос не принадлежал миссис Левински. Волнение кольнуло в груди, но тут же отпустило. Никто не ругался, значит все в порядке, мало ли кто из соседей зашел. Эрик уже хотел вновь отрубиться, когда мысль о соседях превратилась в образ Чарльза с сигаретой. Нет, не может быть… Он заставил себя оторваться от подушки и буквально выволок свое тяжелое и вялое тело в соседнюю комнату, а оттуда на кухню. Стол был накрыт к чаепитию, которое тут и осуществлялось. На тарелках лежала какая-то снедь из местного супермаркета — пастила, печенье, пирожные, — а на соседнем стуле восседал Чарльз. Он был одет в чистую рубашку голубого цвета и темные брюки, а его волосы сегодня были аккуратно зачесаны назад. Проклятый паршивец буквально благоухал бодростью и лучился счастьем, в отличие от Эрика, чьи мышцы представляли собой тесто на косточке. А еще Чарльз о чем-то мило беседовал с его матерью, улыбаясь ей самой очаровательной и невинной улыбкой прилежного ученика католической школы. Эдди как раз что-то закончила рассказывать, и он засмеялся — легко и непринужденно, будто просто зашел в гости к любимой тетушке на чай и случает ее байки о соседях. А вовсе не… кстати, а что он тут делал? Вместо того, чтобы задать вопрос Эрик оглушительно чихнул и скрывать свое присутствие в темном коридоре стало невозможным. На его громогласный чих обернулись и мать, и незваный гость. — Ты проснулся. Не хочешь выпить с нами чаю, Эрик? Тебе нужно больше пить, и доктор тоже это говорит, — Эдди обернулась к нему, и на ее губах тоже была яркая, живая улыбка, так что Эрик забыл, что хотел сказать или спросить. Он уже давно не видел, чтобы мать вот так просто и радостно улыбалась с чашкой чая в руках. Все больше ее губы растягивались в вымученной улыбке для Эрика или вежливой для врачей или просто грустной, дежурной, будто говорившей: я держусь, не падай духом. И Эрику она давно так не улыбалась — беззаботно, словно нет никакого рака и дышащей в затылок смерти. Он перевел растерянный взгляд на Чарльза, оставившего свою чашку и вскочившего со стула. — Именно. Нечего стоять столбом, ты не ртуть в термометре — упадешь, и мы тебя не поднимем. Иди-иди обратно, я принесу тебе чай в комнату. Не волнуйтесь, миссис Леншерр, это просто грипп, главное беречь себя в первые дни и принимать по часам лекарства. Подталкивая Эрика в спину в сторону комнаты, Чарльз продолжал говорить что-то Эдди, попутно захватив со стола чашку с горячим чаем. Его пальцы сегодня были теплыми, это ощущалось даже через ткань футболки в том месте, где мягкие подушечки пальцев касались спины Эрика. Во все стороны от этих прикосновений бежали мурашки из-за температуры. Некстати вспомнилось, что одежда в спальне валялась кое-как, и книги, сброшенные грудой на полу, бросились в глаза, и пыль на подоконнике Эрик тоже сто лет не протирал — было не до нее. Но Чарльзу было плевать на пыль и одежду. Он деловито толкнул хозяина комнаты на постель и велел задрать футболку, а Эрик только сейчас понял, что у соседа с собой был стетоскоп. — Поднимай, я тебя послушаю. Тон Чарльза менялся по каким-то своим законам, и перед Эриком стоял уже не ученик католической школы, а врач — строгий, нахмуренный и сосредоточенный. Он слушал дыхание и сердцебиение Эрика с таким видом, будто совершал вековое открытие или просчитывал сложные математические формулы, пока Эрик смотрел на его гладковыбритый подбородок. Кожа у Чарльза была бледной и наверняка не такой грубой, как у Эрика. Его холеные пальцы с аккуратным маникюром почти невесомо касались кожи Эрика в том месте, где прижимали стетоскоп. — Повернись. Леншерр послушно встал и предоставил докторскому вниманию свою спину — слегка сутулую, но достаточно жилистую. Чарльз возился со стетоскопом достаточно долго, чтобы Эрик заподозрил у себя рак легких или то, что его бесстыдно рассматривали, пока он сам не мог оказать достойное сопротивление чужому взгляду. Но когда Чарльз развернул его обратно, весь его вид говорил о том, что сейчас Эрику прочтут нотацию. — И как мои дела, док? Надеюсь, лучше, чем у твоей двери… Подколка не сработала, Чарльз и бровью не повел, велел открыть рот, долго светил ему в горло настольной лампой, рассматривал веки, заглянул даже в уши, пощупал что-то на шее и, наконец, кивнул. — Ложись, иначе через пару дней сляжешь с бронхитом, — он вышел из комнаты, а потом вернулся с лекарствами, раскладывая их на тумбочке и рассказывая про каждую из таблеток. Таких лекарств в их аптечке не было. Кажется, Чарльз принес не то из своих запасов, не то сходил в магазин. Эрик следил за его объяснениями вполуха, наблюдая за тем, как он водит пальцами по названиям и достает из упаковок пластинки с таблетками. Эти руки не знали тяжелой работы, слишком нежная кожа, ногти в таком порядке, какой Эрик не мог себе позволить, постоянно возясь в масле и мазуте. Но на безымянном пальце левой руки был глубокий белесый шрам, а на правой ладони под указательным и средним пальцем на подушечке виднелась багрово-белая полоса — грубая, рваная рана, которую можно получить только напоровшись на что-то. На другом запястье тонкая полоска, уходящая под рукав рубашки. Раньше Эрик не замечал этого, не смотрел на руки соседа с таким вниманием, а сейчас разглядел, и это отчего-то казалось важным. Откуда у Чарльза шрамы? Прежде чем он успел спросить, вышеупомянутые пальцы щелкнули прямо у него перед лицом. — Ты все еще с нами или уже идешь на свет? — Что?.. — мысли вяло текли от мозга к языку, теряясь по дороге. Ладонь Чарльза вдруг легла на его лоб, а потом на плечо, окончательно заставляя Эрика улечься в постель, подсунула к его рту таблетки и стакан с теплым чаем. По крайней мере, Чарльз, и правда, был доктором, уж в этом Эрик мог ему доверять. Почти отключаясь, он вспомнил, что хотел спросить: — Зачем зашел? — О, я принес тебе лазанью в качестве извинений за вчерашнее. — Надеюсь, она не успела испортиться как тот суп…