Новый сосед

Следующие три дня Эрик провел, валяясь трупом в постели, то заходясь кашлем, то захлебываясь соплями. Эдди проветривала комнату по пять раз на дню, добавив в свои лекарства противовирусные препараты, чтобы не заболеть, а миссис Левински, узнав, что у них грипп нанесла каких-то вонючих мазей собственного изготовления, уверяя, что нет ничего лучше нетрадиционной медицины. Эрик чихал в ее сторону так активно, что она решила убраться до лучших времен, и Эдди скучала в одиночестве перед телевизором. Чарльз заходил еще дважды, но уже только вечером и больше развлекал болтовней миссис Леншерр, чем самого Эрика, который осип настолько, что предпочитал молчать и не шевелиться, чтобы не беспокоить гудящую от температуры голову и болящие от кашля ребра. Кажется, у него все-таки был бронхит. Чарльз слушал его и цокал языком, качал головой и не разрешал вставать. Зато Говнюк Джерри орал в трубку, что Эрик приносит ему убытки своим больничным, хотя орал он так же сипло, через слово прерываясь на кашель, так что Эрик усомнился — не устроили ли уже и вовсе карантин в гараже. Но бодрые смс-ки от Стивена с пожеланиями здоровья, говорили, что работа идет как обычно, а без Говнюка Джерри еще лучше. Ведь он тоже был дома, отлеживаясь и отпаивая прогриппованный организм лекарствами. К концу недели Эрику полегчало. Он все еще кашлял, как туберкулезник, рискуя выплюнуть легкие, но температура спала, и он смог заняться готовкой и даже немного прибрался на кухне, пока мать не отправила его обратно в личный «изолятор». Погода на улице испортилась, сначала потеплело, потом похолодало, шел снег с дождем и дул промозглый ветер, проскальзывая в квартиру во все оконные и дверные щели. Пасмурное небо вынуждало весь день сидеть со включенным ночником или лежать в унылых сумерках, нагонявших еще большую тоску. К тому времени, когда начало темнеть, холодный ливень хлестал в окна, а мысли Эрика под действием поднимающейся температуры обернулись к Чарльзу. Не забыл ли он зонт, и вообще, можно ли пройти там с зонтом, не рискуя вывернуть его наизнанку, сломав спицы. Но прежде, чем он успел забеспокоиться (на самом деле вовсе нет), в дверь постучали, и Эдди впустила в их квартиру вышеупомянутого соседа. Значит, его не смыло в водосток, и он успешно добрался от автобусной остановки до подъезда. — Зря я не купил резиновую лодку на той распродаже. — Ужасная погода, вы бы сначала к себе зашли, никуда Эрик не денется со своим кашлем. — Если бы я зашел к себе, то эти чудесные пирожки успели бы остыть, — судя по шуму, Чарльз скинул ботинки в прихожей и достал из пакета какую-то коробку под смущенные возражения Эдди, что не стоило тратить время на поездку кофейню. — Я люблю пирожки, но не люблю есть их один. Не мог отказать себе в удовольствии пить чай в вашей компании. — Подлиза! Иди, загляни к нашему болезному, — мать засмеялась и прошла на кухню, где загремела чашками и поставила греться чайник. Эрик, слушая все это через закрытую дверь, закатил глаза. Пронырливый сосед втерся в доверие к его матери на раз-два и пользовался своим природным обаянием без всякого стеснения. За те дни, что он навещал их квартиру, мать улыбалась и смеялась чаще, чем за последний год. С одной стороны это радовало, а с другой — ужасно раздражало. Эрик чувствовал, как внутри, кроме мокроты в легких и тошноты в желудке от лекарств, ворочается еще и противное чувство, сплетенное из обиды, зависти и ревности. Чарльз так легко добивался того, чего не мог достичь Эрик: чтобы больная женщина улыбалась и могла болтать о пустяках два часа напролет за чашкой чаю. Может, и с миссис Левински она была так же весела, да и Магда всегда была с ней на одной волне. И кажется только Эрик, который из кожи вон лез, чтобы облегчить ее страдания, делал ее еще более несчастной. За этими хмурыми размышлениями Чарльз и застал его, лежащим на кровати с раскрытой, но заброшенной книгой. — Привет, старик. На это обращение Эрик только фыркнул вместо приветствия. — Сам-то будто намного меня моложе. — Какие мы сегодня злые, — Чарльз надул щеки, изображая бубнеж Эрика, пока тот садился и снимал футболку, а потом добавил на три тона тише: — Посмотрите-ка, я только вошел, а он уже скидывает одежду. — И прежде, чем Эрик сообразил, что надо как-то отразить очередную шуточку, Чарльз шлепнул его холодной ладонью по лбу и заговорщицки улыбнулся: — А ты горяч, детка. — Иди ты к херам собачьим, доктор, — Леншерр скинул чужую руку, с сожалением расставаясь с ее приятной прохладной мягкостью. В дверь снова постучали, и мать пошла открывать, приветствуя миссис Левински, которая, наконец, решила заглянуть к ним в надежде, что грипп Эрика отступил. — Ладно-ладно, больной, я принес тебе лечебные пирожки с черникой и, может даже, разрешу тебе съесть один, если будешь хорошо вести себя. Руки Чарльза привычно прикладывали стетоскоп к его грудной клетке, вслушиваясь в хрипы и свистящее дыхание, пока Эрик вслушивался в болтовню миссис Левински. Дверь его комнаты так и осталась открытой, так что ему было видно, как соседка проходит в кухню, таща какие-то книги для Эдди. В какой-то момент их взгляды пересеклись, и миссис Левински махнула ему дамским романом, который держала в руке. Эрик вяло оскалился в приветствии, когда ладонь Чарльза легла на его скулу и резко повернула к себе, а сам доктор стремительно поднялся на цыпочки, загораживая вид на коридор: — Показывай горло. Уже намного лучше. Подыши носом. Хороший мальчик, разрешу тебе съесть пирожок, — Чарльз погладил его по челке в шутливо-утешительном жесте, но Эрик увернулся: чары Ксавье не смогут сломить его суровость. Наружная дверь хлопнула, и в комнате показалась Эдди: — Миссис Левински заходила, всем передала привет и мне принесла кое-какие книги. Пойдемте на кухню, чай уже готов. — Я не хочу. — А я хочу! Что за книги? А вы читали… — и Чарльз увлек миссис Леншерр под локоть в сторону кухни, оставив Эрика в одиночестве натягивать футболку. Неужто и Ксавье было интересней в компании его матери, чем в его. Все эти дни они активно обсуждали книги, фильмы, передачи, религию, проблемы современности, политику и все, что только было можно. Слыша, как мать спорит о новых законах в отношении автомобилистов, рассуждает о философских сочинениях Канта и объясняет свое видение некоторых библейских догматов, Эрик подумал, что совершенно не знает свою мать. Как такое могло быть? Он проводил с ней такое количество времени последние годы, но обычно их темы ограничивались вопросами: что есть на ужин и когда ей нужно выпить таблетки. Эрик отмечал малейшие перемены в ее самочувствии: забывчивость, слабость, сонливость, снижение аппетита, потускневшие волосы и новые морщины, но совершенно не представлял чем занята ее голова все то время, что его нет дома, и они не решают бытовые проблемы. Он сидел в углу стола с чашкой чая и безвкусным из-за заложенного носа пирожком, тупо пялясь в скатерть, пока Чарльз и Эдди обсуждали передачу о древнем Египте. Все, что он слышал от своей матери вечерами, — пересказанные сплетни и сюжеты самых тупых ток-шоу, которые только можно придумать. В них семейные пары разбирали свои склоки, выставлялись на показ всякие уродства и разбирались гнусные преступления, вроде похищения детей и изнасилования малолетних. О первых мать говорила с долей интереса, о последних — с большой грустью и возмущением, Эрик считал, что ей надо вовсе не смотреть эту глупость, а занять себя чем-то более полезным, позитивным и интеллектуальным. А теперь оказалось, что помимо этой чуши и чтения дамских романов, Эдди, которая всю жизнь работала продавщицей в магазине одежды, не имея даже технического образования, увлекалась философией и историей, следила за последними новостями в спорте и политике, обожала передачи о путешествиях и научные каналы, типа Дискавери, даже вела какие-то записи самых интересных… — Почему мне ты рассказываешь только о дурацких ток-шоу, мама? — Эрик впервые за все чаепитие подал голос из своего угла, и Эдди с Чарльзом удивлено посмотрели на его хмурое лицо. — Но милый… — Эдди казалась искренне удивленной его вопросом: — Я думала тебе это интересно. Если бы рот Эрика из-за заложенного носа и так не был открыт, его нижняя челюсть точно бы отвисла. С какой стати мать пришла к таким выводам?! Чарльз молча уткнулся в свою чашку, ощущая, как от Эрика по кухне поползли волны негодования. А, может, и он думал о Леншерре тоже самое? Что он слишком тупой для чего-то более интеллектуального, чем копание в моторе? Наверное, лучшей идеей было бы присоединиться к их дискуссии и блеснуть глубокими познаниями в истории, политике и египтологии, чтобы развеять их неверные выводы о себе, но тут же стало ясно, что блистать Эрику особо и нечем. Раньше он ничем таким не увлекался, кроме разве что оружия и шахмат, а потом стало не до того. Когда ему следить за новостями в стране, если он весь день лежит под машинами! Это окончательно испортило его настроение, так что он вернул кружку с недопитым чаем на блюдце. — Ясно, не буду мешать высокоинтеллектуальным философским беседам. — Эрик, что на тебя нашло? — Эдди попыталась ухватить его за рукав, но он увернулся и утопал в комнату, еле удержавшись, чтобы громко не хлопнуть дверью. Это было тупо и по-детски, но он ничего не мог с собой поделать. Мать выставила его дурачком перед Чарльзом, на фоне Чарльза Эрик смотрелся необразованным пнем в глазах матери и осознание того факта, что он, родной сын, был так далек от своей матери, оседало в животе чувством вины. Словно все то, что Эрик делал для нее, было пустышкой, в то время как ей нужен был человек, который выслушал бы ее, поддержал беседу, узнал о ее увлечениях и принес пирожки к чаю. А не варил каждый день постный завтрак у плиты, драил вонючим средством туалеты и постоянно злой, недовольный и дерганный, водил ее от одного врача к другому. Осознать это сейчас, когда столько сил и нервов было потрачено, казалось убийственным для самооценки. Голоса с кухни звучали приглушенно: видимо, обсуждали самого Эрика и его отвратительное поведение. — В нем говорят вирусы, атаковавшие его разум, не переживайте, миссис Леншерр. Болеющие люди как капризные дети, требуют к себе внимания и обижаются по пустякам. — Ох, мне ли не знать, — голос матери звучал слишком тихо, так что Эрик чуть приоткрыл дверь, вслушиваясь в ее слова: — У меня рак. Он слегка ударился лбом о дверной косяк. Зачем она сказала… Теперь Чарльз будет всегда смотреть на них этим противным жалостливым взглядом, ходить на цыпочках и пытаться поддержать их пафосными речами. Эрик прошел все это еще несколько лет назад, когда все друзья смотрели на него, как на умирающего, хлопали по плечам и блестели вселенской тоской в глазах. От этого было только хуже. И сейчас то последнее, что разделяло их с Чарльзом, делая чужими, обрушилось. — Мне очень жаль это слышать, — голос Чарльза не звучал удивленным, лишь сочувственным, но спокойным и твердым. Наверное, он не раз сталкивался с этим на работе, а может и вовсе догадывался, трудно было не заметить, что Эдди нездорова. — Какой у вас диагноз? — Рак легких четвертой стадии, уже пошли метастазы. Я проходила химию, лазер, лежала на операционном столе, но все бесполезно. Пока лекарства меня поддерживают и Эрик. Он все для меня делает. Если бы не он, я бы не прожила столько с этой болезнью. Он очень хороший, заботится обо мне, иногда даже чересчур. Не понимает, что ощущать себя бесполезной обузой очень тяжело. Мне хочется что-то делать для него, хоть по дому, но он все запрещает, говорит, что я устану или упаду, очень переживает из-за всего. — Он ведь ваш сын, это естественно. Мы всегда волнуемся о тех, кто нам дорог. — Мне кажется, он не может смириться с тем, что меня скоро не станет. Знаете, Чарльз, даже я смогла это принять, давно, а он не хочет ничего слышать, не хочет разговаривать об этом. Я даже не могу написать завещание или подписать медицинские бумаги с отказом от претензий к лечению и реанимации. Как будто если он не будет говорить слова «смерть», она никогда не наступит. — Миссис Леншерр, вы умная женщина и должны понимать, что терять всегда сложнее. Вы уйдете, но он останется со своей болью на долгие годы. Если бы Эрик был болен, разве смогли бы вы принять это? Послышался звон чашки о блюдце, и голос Эдди зазвучал громче и возмущеннее. — Никогда! Не говорите такого, мистер Ксавье! В ответе Чарльза слышалась улыбка: — Вот видите. Они замолчали, каждый, оставшись со своими мыслями, не думая, что Эрик слышал каждое их слово. Он осторожно прикрыл дверь и лег на постель, зажмуривая глаза. Они были правы оба: Эрик бежал от реальности так далеко, как мог, углубляясь в работу и быт, отворачиваясь от матери, отдаляясь, делая все, чтобы только не думать о проблеме. Тревоги настигали его в кошмарных снах и дерганье от телефонных звонков, нервной дрожью при виде врачей в халатах и параноидальными мыслями, от которых было трудно избавиться. А мать, сильная и умная женщина, встретила свой диагноз лицом к лицу. Он позволил пучине самооткровений и отчаянных мыслей смыть себя в нервную дрему, когда дверь его спальни отворилась, и в комнату проскользнул тенью Чарльз. Эрик прикинулся спящим, размеренно дыша и стараясь не шевелиться. Сосед склонился над ним, и Леншерр ощутил легкое прикосновение пальцев к своему лбу. Они задержались на несколько секунд и пропали, Ксавье продолжал рассматривать его: — Я заглянул извиниться. Когда ты наехал на мои сигареты, я подумал, что ты мудак с недотрахом, которому никогда не достанется такая булочка как я, вот ты и бесишься. Но теперь знаю, что у тебя были веские причины. Так что извини за мое невысокое мнение о тебе. Эрик продолжал изображать сон, хотя горящие щеки его наверняка уже выдали. На языке вертелись колкости и горькая обида за то, что Чарльзова дерзость и непредсказуемость пали жертвой материнского рака, что теперь он стал просто еще одним человеком, который будет жалеть Эрика, зная, о его проблемах, кто к тому же будет лучшей поддержкой его матери, чем сам Эрик. И прочее, прочее, прочее, что еще мог придумать воспаленный обидой на несправедливость жизни мозг Леншерра, когда он ощутил, что Чарльз наклонился к нему еще ниже, совсем низко и… Чужие теплые губы коснулись уголка его губ в невесомом поцелуе и тут же исчезли вместе с Чарльзом, оставив окаменевшего Эрика с совершенно пустой головой в его постели. Мать шумно распрощалась с соседом, отдавая ему куртку, сумку и стетоскоп, продолжая что-то спрашивать и рассказывать на ходу, а Эрик таращился невидящим взглядом в закрытую дверь, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. На счет непредсказуемости Чарльза это он поспешил, конечно… Уголок рта и кожа рядом горели от теплых прикосновений. Наверное, температура Эрика скакнула под сорок два от этого недопоцелуя, но он был слишком измотан тревогами, чтобы думать еще и об этом. Полтаблетки снотворного помогли ему избавиться от лишних мыслей хотя бы на эту ночь.