Новый сосед

— Так чем занимается твой парень? Они сидели в кафе, которое находилось в нескольких кварталах от больницы, в стороне противоположной от дома. Навряд ли кому-то пришло бы в голову искать Чарльза здесь, тем более, если Натан снова уехал. — Это связано со страхованием крупных строительных объектов по всей стране. Он часто в разъездах, в одном штате работа бывает редко. Если он дома, значит улаживает какие-то дела в офисе, прежде, чем отправиться на новый объект. Поэтому его чаще нет дома, чем наоборот… Чарльз цедил сладкое капуччино, вяло ковыряя десерт вилкой. Он не выглядел ни больным, ни отдохнувшим, куда бы они с Натаном не ездили. На вопрос Эрика о том, куда его высочество укатило на две недели, Чарльз отмахнулся: ездили по делам к знакомым, не хочешь сегодня выпить кофе? Настаивать Эрик не стал. Не хочет говорить — не надо. Чарльз был в порядке, весь день спамил в фейсбуке, скинул пару глупых фоток и после работы они зарулили в кофейню. — Как твоя мама? Прости, я не успел к ней заглянуть, сегодня, — Ксавье виновато улыбнулся, сделав щенячий взгляд. Эрику показалось, что у него внутри что-то хрупнуло. Сердце, наверное. Он даже забыл вопрос, который ему задали, пока рассматривал ярко-алые губы собеседника до тех пор, пока они не заговорили снова. — Мои глаза выше, Эрик. — Что? — Ничего, я спросил о твоей маме. — А, да… — он неуютно поерзал, словно мальчишка, которого застали за воровством конфет из сахарницы, и отхлебнул своего чаю. — Ей не особо лучше… — пальцы сами забарабанили по скатерти, выплескивая на столешницу его нервозность. — Она так долго в больнице, но каждый раз что-то не дает ее выписать. То анализы хуже, то швы расходятся, то аллергия на лекарства, то аппетит пропал. Она говорит, что все нормально, но я же вижу, что нет… Врач говорит, что лучше ей быть под присмотром. И я согласен, я ведь там большую часть времени. Кто за ней будет смотреть дома. Он замолчал, и за столиком воцарилась неуютная тишина. В зале стоял привычный гул: посетители разговаривали, за барной стойкой работал автомат для кофе, то и дело хлопала дверь. Привычный гул жизни. Они с Чарльзом терялись в этом потоке. Чарльз неловко облизнул губы и прочистил горло. Его нога как бы невзначай прижалась к ноге Эрика. — Эрик, ты ведь понимаешь, как… каким хрупким является ее состояние. Ты должен быть готов… — Нет! — он дернулся так резко, что официантка, проходящая мимо, вздрогнула. При одной только мысли о том, что собирается сказать Чарльз, сердце устроило гонку с легкими, а скулы свело. — Эрик, но… — Я не хочу об этом говорить, ясно? Ей дают хорошее лечение, и ей стало лучше. — Ладно-ладно, — пальцы Чарльза опустилась на его кулак, сжавший скомканную салфетку. Желание отдернуть руку и сбежать из кафе было сильным, но Эрик с ним справился. Не для того он две недели хотел увидеть Чарльза, чтобы сбежать вот так посреди разговора. Кажется, и сам Ксавье чувствовал себя неуютно и тоже не знал, что сказать. Просто держал за руку и смотрел. Эрик отвернулся к окну, у которого они сидели. На улице было пасмурно и уже вечерело, но дождя не было. Дурные мысли вперемешку с радостью от долгожданной встречи мешались как серость облаков с темной синевой неба. — Как дела на работе? — Чарльз попытался перевести тему, видимо, не желая больше давить на больное, и Эрик позволил увлечь себя разговором ни о чем. Пересказал последние события. Как мучились с сто пятидесяти килограммовой пациенткой, которой требовался уход, потому что она была лежачей, как перепутал карты и развез пациентов не на ту диагностику, как умер старик, за которым он ухаживал (благо это случилось не в его рабочие часы). Про то, что миссис Левински вернулась от дочери и пыталась наведываться к нему в гости чуть ли ни каждый вечер с дурацкими предлогами. При рассказе о трепливой тетке Чарльз помрачнел, хмуро завозив вилкой по пустой тарелке. — Она спрашивала что-нибудь про меня? — Да, спрашивала, куда вы уехали. Говорила, что раз уж мы соседи не разлей вода, то я должен знать. — А ты что? — А я не знал. Сказал, что я тебе не нянька, — Эрик сделал еще один глоток уже остывшего напитка. — А что? — Да нет, ничего. Пришла очередь Чарльза пялиться в окно, но на этот раз Леншерр решил не упускать шанса. — Нет уж, говори, раз начал, клюква недоспелая. Я же вижу, что она тебя раздражает. Неужто тоже в гости наведывается? — Эрик хмыкнул, вспоминая, что она говорила про Натана. — А то твой парень ей понравился. Чарльз сально ухмыльнулся. — Ты ее мужа видел? Старый брюзга! Да дамочка не прочь поразвлечься с двумя горячими парнями, вроде нас с Натаном. От услышанного Эрик почти выплюнул чай на стол, но вовремя сдержался. Представленные картины вызывали тошноту и подлежали цензуре «восемнадцать плюс». — Иногда твоя фантазия меня пугает. — Иногда — меня тоже, — Ксавье подмигнул, и его рука скользнула под стол и схватила Эрика за коленку. От неожиданности он едва не снес столешницу. В глазах Чарльза плясали бесы. И что с ним сделаешь? На обратном пути они попали в пробку. Где-то произошла авария, и поток машин еле тащился. Чарльз, разошедшийся в кафе и хохмивший напропалую, сдулся и вскоре отрубился, привалившись плечом к двери и виском к стеклу. В машине было тепло и уютно, пока за окном дул промозглый, хотя и весенний ветер. Эрик поймал себя на том, что думал, не холодно ли Чарльзу, и ведь, наверняка, спина затечет от неудобной позы. Его привычка заботиться о ком-то близком никуда не делась, а матери сейчас рядом не было. Зато был Чарльз — противоречивый, горячий, но с немного детским взглядом. Сам Эрик считал, что за последние годы растерял свою связь с далекой счастливой порой и даже с юностью. Жизнь потрепала его, и он ожесточился, стал более реальным, приземленным, но Чарльз еще был способен на что-то под названием «мечты и надежды». Оказалось, что врачом Чарльз хотел быть с детства. Нет, не потому что он мечтал спасать больных детишек и зверушек. За их беседой в кафе после смущающей перепалки и подколок Ксавье снова занесло на скользкую дорожку опасных тем. Но вместо того, чтобы пытать Эрика разговорами о раке Эдди, он рассказал о себе. — Знаешь, по крайней мере, ты можешь быть счастлив хотя бы потому, что знал свою мать так долго, и вы провели, уверен, много чудесных лет вместе. До всего этого. Он задумался об этом лишь теперь, в тот момент яростно размешивая сахар в очередной чашке чая. Пить не хотелось, да и сахар там был не нужен, но надо было чем-то занять руки. А сейчас, в уютной тишине под тихое бормотание магнитолы и сопение соседа в пассажирском кресле, вдруг вспомнилось, как Эрик после школы приходил в магазин матери и сидел в подсобке с учебниками. Другие работники всегда относились к нему дружелюбно: угощали, разрешали заглянуть в коробки с новым товаром, мистер Саммерс даже помогал с уроками иногда — у него тоже были дети. В подсобке были обклеены стены плакатами и фотографиями, которые Эрик любил разглядывать. Часто появлялось что-то новое, например, вырезки из газет или наклейки от иностранных товаров, которые он даже какое-то время собирал в альбоме. На окне стоял пыльный фикус, а скатерть была кое-где прожжена сигаретами. В минуты перерыва Эдди приходила к нему — всегда с улыбкой подсаживалась, помогала разобрать сложный материал, поддерживала, если Эрик приходил уставший и злой, кормила вкусным обедом из контейнера, припасенного специально для Эрика. Потом вспомнил, как дрался в школе, и как мать заботливо обрабатывала его боевые раны. Журила, конечно, но не так, чтобы в угол и ремня по заднице. И как она скопила деньги специально, чтобы купить ему первый велосипед. Эрик визжал от восторга, гонял день и ночь с мальчишками по двору, пока не раскурочил своего железного коня, улетев на скорости в овраг. Ох, и влетело ему и соседскому пареньку за баловство… Вспомнил и беседы с матерью о Боге, ее попытки обратить его в более глубокую веру, которые не имели успеха. Эрик оказался не слишком восприимчив к религии, и кроме посещения воскресной службы отказывался углубляться в вопросы теологии. И то, как стал отдаляться в подростковом возрасте. Стало не до матери, горбатящей на работе. На первом месте оказались друзья, учеба, девушки. Но даже когда он возвращался под утро, она ждала его. Понимающая, любящая, ворчащая, но неизменно с разогретым ужином или завтраком, с наставлением и легкой оплеухой за разгильдяйство. Потом они разъехались, но были звонки после ужина и встречи на праздники. Счастливое лицо матери, когда он приезжал в гости, глупые подарки, и то, как она слушала с интересом все его дурацкие истории или жалобы на работу или бытовые неурядицы. Как бы далеко они ни были друг от друга, но мать всегда была в его жизни кем-то, кто был ближе всех. Пусть не физически, но душевно. Самый любящий и принимающий человек. И у него действительно было все это: много теплых, приятных воспоминаний во все времена. Отсутствие отца и других детей сделало их связь с Эдди такой тесной… Чарльз был лишен подобного, и Леншерр ощущал боль за него. — Мои родители умерли, когда мне было семь или около того. Я едва их помню… С отцом произошел несчастный случай, а мать стала пить. Я и не знал, что все было так плохо, был слишком мал, чтобы понять ее горе. У нее был слабый организм, сердце, почки… Алкоголь был ей запрещен, а она пила тайком — сначала немного, потом больше, пока не скончалась от приступа. Меня забрал из школы соцработник сразу же в приют, не было других родных. Так я и болтался из одного детдома в другой, пока в возрасте двенадцати лет меня не взяла к себе одна парочка. Детей они брали из приютов ради денег, не иначе, но все-таки заботились о нас исправно. Кормили, одевали, обучали. Не скажу, что они были очень добры, но все же справедливы. Скорее, это как в армии: тебя содержат, но подъем в шесть утра, обязательная физподготовка и сдача нормативов. В общем-то, благодаря им я не скатился в полное дно тогда. Но и особой привязанности к ним никогда не испытывал. Как только мне исполнилось восемнадцать, меня выпнули из дома, отпустив на вольные хлеба с приятными напутствиями, — Ксавье скривился, а Эрик ощущал, как внутри все холодеет от неприятных ощущений. Ведь и с ним могло быть так. Решили бы, что мать не может содержать ребенка, и отобрали Эрика, запихнув в детдом. Дерьмовое у Чарльза было детство, что тут сказать. Оставалось лишь радоваться, что при таком раскладе из него хоть человек приличный вылупился. — Вот тогда я и стал думать, что если бы медицина развивалась быстрее, то матери можно было помочь. Так что… я понимаю тебя, мой друг, поверь. И все же, так я думал только лет в десять, максимум. Потом понял, что работа врача престижна и выгодна, но про то, что придется пройти семь кругов ада как-то подзабыл. Улыбка Чарльза была вялой, но все-таки улыбкой. Он был стойким оловянным солдатиком в отличие от Эрика, приходящего в ужас при мыслях о будущем, в котором его матери уже не будет. Не то чтобы он не представлял жизни без нее. Они вполне спокойно жили раздельно, давно не нуждаясь в финансовой и физической поддержке друг друга. Но все же легче было знать, что она есть где-то, пусть не рядом, чем то, что ее нет нигде и никогда уже не будет. Машина мягко затормозила у автобусной остановки, где они с соседом впервые решили вступить в полудружескую перебранку. Уже стемнело, на улице было пустынно. Чарльз даже не шелохнулся, убаюканный движением авто. Мимические морщинки на его лице разгладились, сделав совсем юным. Нужно было его разбудить, но Эрик просто смотрел, едва удерживаясь от того, чтобы опять не впасть в «синдром внезапного гейства», как успел окрестить это Чарльз, вычисливший эпизоды Эрикова самоедства и внутреннего метания. — У тебя как будто в глубине зрачка носится бешеная пчела, потерявшая свой улей. И такая: бля, где мед, где пыльца, почему я не полосатая, почему я муха?! — Чарльз вытаращил глаза, пытаясь изобразить внутреннюю панику Эрика по поводу того, что он не вполне натуральный натурал. — Нет, правда, ты, может, и думаешь, что это не заметно, но клянусь, я вижу это в твоих глазах. Даже твоя ладонь будто застряла между желанием ударить тебя по лбу и шлепнуть меня по заднице. Ой, ну, хватит, пожалей чай и скатерть! В этом нет ничего такого! — Я знаю! Но знаешь ли, я как-то не был готов к тому, что… к тому… — К тому, чтобы целоваться с такой булочкой, как я? Ну, же, признай, я чудо расчудесное, которое упало тебе на голову подобно небесной манне. — Твое самомнение, доктор, не измерить никакими медицинскими аппаратами. — Зато на твоих энцефалограммах и мрт-снимках можно написать диссер на тему: «Гей или не гей: вот в чем вопрос!» И что теперь? Они, вроде как, встречаются? Брови сами собой нахмурились при воспоминаниях о Натане. Быть третьим лишним было неприятно. Этому противилось все его существо, но они с Чарльзом даже не были еще ни в каких отношениях, чтобы предлагать последнему бросить своего бойфренда. Да, кажется, они нравились друг другу, но если дело не зайдет дальше флирта и, может быть, секса, то стоит ли игра свеч? В плане: к чему Чарльзу бросать относительно обеспеченного парня, которому он вроде как обязан, если с Эриком ничего не срастется. Да и Эрик слабо представлял себе, как Чарльз скажет это мистеру Эс: «Прости, милый, но я ухожу жить к соседу». Ситуация казалось патовой, и, чтобы не ломать голову над ее решением, Эрик отложил мысли на потом. Прекрасное средство от мигрени! Если не можешь разобраться в ситуации, не думай о ней и делай, что знаешь. Например, сейчас, нужно было разбудить Чарльза и отправить домой, а самому чуть позже вернуться на парковку, чтобы никто из соседей ничего не заподозрил. Мало ли… Из слов Чарльза, Эрик убедился еще раз, что мистер Эс был ревнивым мерзавцем. — Он ужасно ревнивый, готов чуть ли не обнюхивать меня, чтобы проверить, не обтирался ли я об кого-нибудь, пока его не было дома. Я не виню его, конечно, я и сам ревнивый, знаешь ли. Так что, кстати, — Чарльз оставил свой кофе и наклонился ближе к Эрику: — Что это за мужик был у тебя перед тем, как я уехал. Такой здоровенный и косматый. — Это Логан, мой друг, — Эрик ответил прежде, чем подумал, а потом возмутился. — И вообще, не твое дело пока что. За своей задницей приглядывай. Почему она вот вообще оказалась в этом районе? Квартиры здесь дешевые, далеко от метро и центра города, и дом не самый лучший. — В фирме Натана были проблемы. Они понесли убытки, Натан потерял деньги, и нам пришлось продать прошлую квартиру. Это временное жилье, но насколько временное пока не знаю… Значит, в какой-то момент Чарльз мог исчезнуть и переехать в другой район, откуда в больницу его будут возить исключительно на авто. А может, закончив интернатуру, Ксавье и вовсе подастся в дорогущие медцентры, которые как сорняки росли теперь на каждом углу в городе. Это настораживало. Но они въехали сюда не так уж давно, а по опыту Эрик знал, что деньги — не капуста, так быстро не вырастают. И если Натан загибается, колеся по стране и строя из себя крутого парня, значит, не скоро он выберется из финансовой жопы. Хотя размер этой жопы, по мнению Эрика, в любом случае был меньше, чем его собственной. И, кстати, о жопах… Эрик хотел толкнуть Ксавье в плечо, чтобы разбудить и выпихнуть из машины, но рука замерла на полпути. Ну, что за сентиментальность? И все-таки… Он перегнулся через коробку передач, опалил горячим дыханием чужую щеку — уже начавшую покрываться мелкой щетиной. Губы коснулись теплой мягкой скулы в легком поцелуе. Ксавье не пошевелился, продолжая сопеть, и Эрик спустился чуть ниже, к мочке уха, а потом вернулся к носогубной складке, уголку рта, пока Чарльз не раскрыл губы, поворачиваясь и подставляясь. Он пытался подавить улыбку, но Эрик ощущал, как из его рта вылетает легкий наглый смешок. «Шельма…» Он оборвал поцелуй прежде, чем Ксавье решил перенять инициативу и превратить медленные, нежные прикосновения в яростную борьбу. — Вали давай, а то весь дом бдит, надеется застать твою задницу в моих лапах. — У-у-у, суровый Эрик. За это ты мне нравишься, такой серьезный и расчетливый всегда, — Чарльз со смешинкой закинул сумку на плечо, быстро наклонился к нему и клюнул губами в щеку. В салоне без него стало прохладней, но Эрик еще долго следил за тем, как сосед удаляется по тротуару в сторону их двора. Постоял минут пятнадцать и приехал следом. В окне на втором этаже горел свет, и он рассмотрел стройный силуэт у кухонной плиты. Когда только успел…