Новый сосед

Понедельник встретил Эрика недобрыми новостями… — Как вы можете выписать ее? Она ведь на постельном режиме! У нее стоят катетеры, и сахар… и… — от переживаний Эрик едва мог нормально вдохнуть, а мысли путались под участившимися ударами сердца. Он расхаживал по ординаторской перед столом врача, на котором лежала толстая медкарта миссис Леншерр. — Эрик, я хочу, чтобы вы сейчас внимательно выслушали меня. Пожалуйста, сядьте, — голос доктора был терпеливым, сочащимся убийственным сочувствием, которое Эрик не хотел слышать. Он хотел услышать, что матери лучше и она идет на поправку, и может отправиться домой под его присмотр или, как максимум, с сиделкой. А не то, что ему пытались донести. Это все… это не могло быть правдой, не вписывалось в представление Эрика о том, как должно быть! Болезнь матери казалась поездом, который все больше набирал скорость, мчась под откос, а Эрик машинистом, пытавшимся справиться в одиночку с управлением. Но раз за разом проигрывал… Он рухнул на ближайший стул, стараясь унять и бешеное сердцебиение, и дыхание, и дрожь в руках. — Хирурги сделали для нее все, что можно. Мы удалили крупные метастазы в кишечнике, которые кровоточили. Стабилизировали работу ее поджелудочной и почек. Насколько смогли. Ей придется до конца своих дней жить на инсулине, но вы должны знать: тысячи людей живут так годами, это не критично. Она получает все лекарства, которые помогают избавить ее от боли, витамины и препараты от анемии. Но мы больше ничего не можем сделать для нее, Эрик. Сейчас ее состояние стабильное… — Эрик хотел возразить, но ему не дали. — Стабильно тяжелое. Ей нужно не онкохирургическое отделение, а хоспис, где за ней будет круглосуточный присмотр. Там есть врачи, которые окажут ей первую помощь при обострении состояния, сиделки и медсестры, которые позаботятся о ней и днем, и ночью. Вы даже при большом желании не сможете сидеть с ней постоянно. Хоспис — это не приговор, Эрик. Это лучший вариант для миссис Леншерр — гораздо лучшее место, чем больница. Я могу дать вам направление в хорошее место, которое вы сможете потянуть по деньгам, и где очень достойно заботятся о таких пациентах, как ваша мама. Вы должны подумать о ее благополучии… Будто Эрик не думал о ее благополучии каждый день своей жизни в последние три года! Он запрокинул голову, пытаясь найти на потолке ответы на свои невысказанные мольбы. Хоспис — это конец пути. Оттуда не возвращаются с румянцем на щеках, чтобы прожить еще пару месяцев дома до очередного ухудшения. Это место, в которое тяжелые больные уходят, чтобы мирно умереть. И если Эдди отправится туда, значит врачи считают — ей осталось совсем немного. От этих мыслей слезы сами наворачивались на глаза. Эрик не представлял, как сможет посмотреть матери в глаза и не разреветься как мальчишка, сообщая, что ее отправляют в хоспис. Но наверняка доктор уже обсуждал это с ней, все-таки она была взрослым человеком, который сам принимал решения по поводу своего лечения и госпитализации. Она, наверняка, приняла это сообщение куда более спокойно, чем Эрик, сейчас пытавшийся совладать с собой. Хотелось разозлиться, но ничего не получалось… Стадию гнева и торга они миновали, но вот смирение отказывалось приходить на помощь Эрику, разрывая его душу осознанием неизбежности и нежеланием принять ее. — Я не тороплю вас, Эрик. Просто рассказываю перспективы. Мы не можем держать вашу маму дольше в отделении — для этого нет медицинских оснований, но и выписать домой в таком состоянии, зная, что вы не сможете оказать ей полноценный уход, не хотим. Я подпишу направление сразу же в любое место, которое вы выберете, поговорив с миссис Леншерр, но прошу вас не медлить. До конца недели ей нужно будет выписаться — месяц заканчивается. Эрик кивнул, не в силах совладать с собственными губами и что-то сказать в ответ, и вылетел из ординаторской. Стараясь не смотреть по сторонам, чтобы никто не заметил его красных глаз, он поспешил в курилку на втором этаже. На счастье в туалете никого не было. Его мать все еще лежала в своей палате. Они виделись утром и успели перекинуться парой слов. Она улыбалась, хоть и бледно, рассказала о том, что в воскресенье по палатам проходил святой отец, и спросила Эрика о его выходных. А теперь он рыдал, уткнувшись в свои ладони, оплакивая ее еще не наступившую смерть. Будто она уже была недосягаема для него, отдалялась с каждой секундой. И таймер уже пищал, отсчитывая последние дни, часы… Это было жутко. То, от чего он бежал последние годы, стараясь не оборачиваться, не думать, настигло его почти у финишной полосы и обрушилось на голову, уничтожая все барьеры, что он так тщательно строил. Не говорить и не думать о смерти Эдди, не представлять, что будет после, не спрашивать ее о том, где бы она хотела быть похороненной, не видеть ее мертвого лица ни наяву, ни во сне. И теперь все это жутким караваном плыло через горящий разум Эрика. Казалось, что мать уже мертва, лежит в гробу над могильной ямой, что в доме тихо, и нужно куда-то девать вещи Эдди, и ее медицинские документы Эрик кипами выбрасывает в помойку вместе с лекарствами и баночками с кремами, которые уже никогда не пригодятся. А она смотрит на него с фотографий — молодая и здоровая, обнимающая своего маленького сына, и уже никогда он не сможет услышать ее голос, обнять ее, приехать на выходные или поздравить с днем рождения. Слезы градом катились по лицу, уже не сдерживаемые ни страхом, ни стеснением. Кто-то попытался войти в туалет, но поняв, что дверь закрыта, убрался восвояси. — Эрик, открой. Эрик, это Чарльз, пусти меня, пожалуйста. Прошу. Нэнси тебя видела, я хочу помочь. Голос Чарльза не сразу пробился через шум в ушах. Эрик на автомате доплелся до двери и отпер замок, позволяя Ксавье ворваться внутрь и захлопнуть дверь изнутри. — Господи, да ты что! Объятья Чарльза были нервными, его руки слегка подрагивали, и он не мог остановить болтовню, пока Эрик пытался перевести дыхание, уткнувшись ему в плечо. — Ну, ты чего, эй! Все же хорошо. Ее просто переведут в хоспис, это же не конец света! Миссис Леншерр мне все рассказала и ее врач тоже. Там очень хорошие условия, и есть доктора. Ей смогут оказать помощь, если что. И там в палате телевизор, книги, все удобства. Никто не будет ее беспокоить. Брось, не плачь, Эрик, ты разорвешь ей сердце своими слезами. И мне тоже, — у Чарльза и самого сбилось дыхание. Его ладонь утешающе гладила Эрика по спине, как в тот раз, когда Эдди увезли на скорой, а губы то и дело прижимались легкими поцелуями, куда могли дотянуться. Как Эрик мог объяснить Чарльзу то, что чувствовал? Дело было не в условиях и врачах хосписа, а в том, что это значило. Он открыл было рот, чтобы сказать хоть что-то, но горло сдавило болезненным спазмом, и он не смог издать ни звука, только прижаться к Чарльзу сильнее. Хватаясь за него, как за спасательный круг — единственного человека, при ком он мог бы вот так не сдерживать своих чувств. — Ш-ш-ш, все будет хорошо, мой дорогой. Все пройдет, вот увидишь. Голос Чарльза казался единственным светом, озарявшим хоть немного мрачные мысли Эрика о предстоящем. Голова уже начинала раскалываться от слез, в носу заложило и давило, веки опухли. Эрик никогда так не плакал с тех пор, как вырос — не было причин, да и гордость бы не позволила. А теперь все невыплаканные слезы нашли себе выход на плече Чарльза. — Ты должен быть сильным ради нее, Эрик. Она должна… уйти со знанием, что ты продолжишь за нее радоваться жизни, которая у тебя впереди. Продолжишь ее род, будешь любить воспоминания о ней всем сердцем, а не утонешь в горе последних лет. Ей это нужно, поверь. Она хочет оставить тебя полным жизни, а не разбитым, хотя и понимает, что ее смерть оставит на твоем сердце рану. Этот шрам никогда не разгладится, но он заживет со временем. Смерть не длится вечно, Эрик, она лишь часть нашей жизни… Свежий весенний ветер, проникающий в окно, приятно холодил потную кожу на шее, а Чарльз своим теплом и словами согревал душу. Здесь не было часов, чтобы отсчитывать минуты, но Эрику казалось, что он слышит тиканье невидимых стрелок. Они равнодушно щелкали в пустоте, и миру не было дела ни до чего: ни до горя Эрика, ни до смерти его матери… Слезы иссякли, оставив после себя соленое полное мутного ила дно вместо озера горестных мыслей. Руки Чарльза ласкали и обнимали, терпеливо поддерживая и утешая так, как не смог бы поддержать Эрика Логан или Магда, нервно заламывающая руки и суетящаяся вокруг. Он с трудом заставил себя поднять тяжелую голову с родного плеча и посмотреть Чарльзу в глаза. В них плескались тревога и понимание, и желание быть рядом… — Извини, что развел тут… — собственный голос звучал сипло и невнятно из-за заложенного носа. — Боже, Эрик, ты напугал меня. Пришло время обнять на минутку и самого Чарльза, выдохнувшего после той бури эмоций, что он выдержал от Эрика. Они вышли из курилки только сорок минут спустя, когда Эрик смог окончательно взять себя в руки и привести в порядок. И выслушать советы Чарльза по поводу выбора хосписа. То что предлагал врач Эдди, было действительно неплохим местом, оказалось, что группа Чарльза даже была там на практике однажды, хотя и недолго. Так что, когда он снова зашел в палату к матери, то выглядел как обычно. Эдди смотрела на него обеспокоено, но он улыбнулся ей, и они обсудили перевод ее в хоспис, будто это было обычным делом. — О, Эрик, я так рада, что ты не против. Я боялась, что ты будешь переживать. Но мне действительно будет лучше там, чем в больнице. Я устала уже от этой койки, а дома лежать одной или привязывать тебя к себе… Нет, это не то, чего бы мне хотелось. Она улыбнулась ему по-доброму, как всегда улыбалась в детстве, когда гордилось какими-то достижениями Эрика, и он потратил остатки своих сил, чтобы опять не разреветься. — Все будет хорошо, мам, я буду навещать тебя каждый день. Доктор согласился оставить тебя до пятницы и перевести в выходные. Подумай, какие вещи еще мне нужно собрать для тебя из дома: журналы, диски с фильмами, косметику? Чарльз сказал, что там в палатах есть телевизор и ДВД, и не думаю, что кто-то будет против, если ты возьмешь с собой свои крема. — Конечно, милый. Я составлю список и завтра тебе передам. Как там Чарльз? Надеюсь, у него все в порядке? Он забежал утром и выглядел обеспокоенным. — Теперь без своего любимого зуба, но все такой же болтливый. Эрик усмехнулся, и вдруг рассказал матери о том, как они провели выходные, кроме той части, что касалась постели. И о парке, и о торговом центре, об игровых автоматах, об утках и даже ребенке, который облил Чарльза. Они болтали чуть ли не до самого обеда. Эдди смеялась над его историями, задавала вопросы, и Эрик отвечал, на что мог. К беседе присоединились и соседи по палате. Разговор плавно перешел к обсуждению детей, телевидения и всего на свете. Только когда наступил обед, Эрик сообразил, что совершенно забыл о времени. Все, что он успел сделать с утра, так это помочь раздать больным завтрак, а потом ушел в ординаторскую… Судя по тому, что его никто до сих пор не хватился, все уже были в курсе перевода Эдди и дали ему неофициальный отгул на полдня. — Мне надо идти работать, мама, — он поцеловал мать в щеку на прощание. — Иди, конечно, милый. Все будет хорошо. — Все будет хорошо… Эта фраза не несла в себе никакого смысла, поскольку не являлась правдой сама по себе, но из уст Чарльза она звучала утешительно. Они лежали на постели Эрика, и на этот раз место у стенки принадлежало хозяину комнаты. Смотреть на что-либо не хотелось, не было сил и желания. Голова все еще ныла и была тяжелой после дневных переживаний. Он подписал бумаги, обсудил все с врачом и после работы съездил в хоспис, чтобы поговорить с местными работниками. Все, как Чарльз и говорил: место приличное, светлое, комфортное, в парковой зоне города, подальше от шума автодорог и суеты. Летом на территории, наверняка, было зелено — кустарники и клумбы были понатыканы кругом, хотя пока все было серым и голым. Большие панорамные окна в палатах — много света. Тут было и что-то вроде концертной комнаты со сценой и пианино, где для пациентов проводились небольшие выступления. Была комната отдыха: книги, настольные игры, наборы для творчества. Вежливый и улыбчивый медперсонал кивал Эрику, идущему по коридорам. Здесь не было противных стерильно-белых цветов ни на стенах, ни в одежде. Приятные пастельные тона, в зоне отдыха ковры и мягкая мебель, в медицинской зоне — чистота. Матери там понравится, хотя никаких положительных чувств это место в душе Эрика не оставило. Все, что он мог сделать, вернувшись домой, это рухнуть в постель и застыть, не шевелясь, впав в подобие транса. И встал, только чтобы открыть дверь Чарльзу. Тот принес что-то из еды и оставил на кухне. Пахло вкусно, но Эрик был не голоден. От переживаний в животе крутило тошнотой. Хотелось не двигаться, как замирают больные животные или впадают в спячку земноводные. Почему нет? Ты спишь, а время идет, и замершее тело сохраняет остатки энергии до лучших времен. Чарльз лег с ним рядом, обнимая со спины. Не навязчивый, не пытающийся его теребить или задавать вопросы. Его пальцы ласково скользили то по спине, то по плечу, то по руке Эрика, вычерчивая замысловатые узоры, губы прижимались к задней стороне шеи, и тихие слова терялись в линии волос. Эрик слышал их, но не слушал, как работающий на фоне телевизор. Только телевизор был бездушным, и ему было плевать на Эрика, а Чарльзу нет. Каждое его слово, пустое и бессмысленное по содержанию, но наполненное нежностью и поддержкой по сути, было направлено прямо в сердце Эрика, призванное хоть немного уменьшить тот камень, что лежал на его душе. Слова сплетались в предложения и вливались под кожу вместе с легкими, теплыми прикосновениями. Просачивались через поры, пытаясь заполнить огромную дыру, которую рак Эдди разъел у Эрика внутри. Он и сам не заметил, как уснул, и очнулся только среди ночи. Чарльз укрыл их обоих пледом и прижался к спине Эрика, сопя ему в затылок. По крайней мере, они были друг у друга… Хотя бы сейчас.