Новый сосед

Пятница выдалась теплой и солнечной по сравнению со всем месяцем. Сумка матери осталась в машине Эрика, чтобы он мог сразу после работы отвезти ее вещи в хоспис. Выписку и все документы должны были подготовить к обеду, так что утром Эрик мог спокойно заниматься своими делами, но все-таки решил забежать к ней на минутку перед тем, как вести на диагностику пациентку из третьей палаты. — Не переживай за меня, милый. Все будет отлично. — Оу, смотрю, сегодня я вовремя, — в палату вошел Чарльз, улыбаясь так, будто явился на день рожденья, а не в палату к онкобольным. Его улыбка была заразительной, и Эдди обрадовалась его приходу чуть ли не больше, чем родному сыну. Эрик мысленно фыркнул, но не подумал обидеться. Хорошо ведь, что сосед нравился матери. Пусть она и не знала об их более тесных отношениях, по крайней мере, Ксавье был образцом «человека культурного и интеллигентного», а не то что некоторые. Эдди редко отзывалась о друзьях сына плохо, но бывали и такие личности давным-давно. Теперь и Эрик был рад, что судьба развела его с теми людьми. — Чарльз, заходи, посиди со мной! Как твои дела? Ты нашел те материалы для научной работы, или Эрик опять потратил все твое свободное время? Пришлось все-таки закатить глаза. — Конечно, это именно я затаскиваю к себе Чарльза, чтобы не дать ему получить научную степень или что он там получает. — Эрик, — тон Чарльза, усевшегося на край больничной койки, и его взгляд были наиграно суровы: — Суд вынес тебе приговор: виновен в краже моего свободного времени. Эдди засмеялась, похлопав Чарльза по плечу, и Эрик тоже улыбнулся, шутливо сдаваясь. — Надеюсь, я не нанес твоей научной деятельности смертельного урона. Пойду, меня ждут… — он заглянул в карту, — исследователи желудочных глубин. Он склонился к матери, целуя ее в щеку. — Увидимся в обед, Эрик. Беги, а то исследуют без тебя. Отвезти туда, сходить в лабораторию, забрать результаты обследований, помочь перевезти пациентку из другого отделения. Санитар из пульмонологии болтал без умолку всю дорогу, пока они везли сухонькую старушку. Ему было все равно, слушал его Эрик или нет, да и кто такой Эрик, когда беднягу бросила подруга. — …и я ей говорю: ты что, блин? Это был не я! А она мне… Они вкатили каталку в отделение, пытаясь проехать через заедающие двери, когда Эрик краем глаза увидел медсестру, вбегающую в палату его матери. Сердце неприятно екнуло, колеса каталки как раз преодолели проклятый порог. — …ты меня за дуру держишь, Бобби? Я же… Голос Бобби стал похожим на бубнящее вдалеке радио, и пальцы Эрика сами собой разжались на спинке каталки. — Эй, не отпускай, еще не довезли же… Но Эрик уже не слушал. Пациентка? Каталка? Что… Он рванул в палату матери, чувствуя, как сердце расширяется от прилившей крови и его стук глухо отдается в ушах, а во рту становится сухо. Еще секунду назад он думал о том, во сколько освободится и успеет ли позвонить Логану, прежде чем тот уйдет на работу, а теперь он заглянул за дверь материной палаты и увидел испуганный взгляд ее соседки. На ее бледном лице расширившиеся от страха глаза блестели слезами. — …присоедини электроды! — Есть пульс? — …позови доктора… — …она просто потеряла сознание… Секундная стрелка на часах в коридоре тикала так медленно и громко, едва слышимая за грохотом сердца, пока Эрик открывал дверь, чтобы войти. Линь, Чарльз и какая-то медсестра суетились у постели матери. Они что-то говорили, но их голоса с трудом пробивались сквозь шум в ушах Эрика. Ее рубаха была распахнута на груди, обнажая болезненно бледную кожу, и медсестра крепила рядом с грудиной белые кругляши электродов. Почему всегда белые? Зачем это нужно? Голова Эдди была безвольно откинута на подушку, повернута в сторону Эрика, будто она хотела посмотреть на него, но не могла открыть глаза. Почему она не смотрит?.. Ведь он смотрел на нее, ожидая, что вот сейчас Чарльз сделает что-то волшебное, склонившись над ней, и она с улыбкой откроет глаза, скажет Эрику, какой он глупый, и что это все розыгрыш. Конечно, они с Чарльзом его разыгрывают… Сговорились… Слова щекотали заднюю сторону глотки идиотским смехом, который не выходил наружу, поперхнувшись о сухость во рту. Глаза отказывались моргать, веки застыли. Кто-то отпихнул его с прохода, но Эрик даже не заметил, на автомате сделав шаг в сторону. Будто и не его касалось все происходящее. Это как смотреть кино! Откуда-то из коридора слышалось недовольство Бобби о том, что его бросили, а куда вести-то не сказали… Чарльз, наконец, поднял голову, и взгляд его голубых глаз остановился на Эрике. Запищал подключенный аппарат, электронная точка вырисовывала неровные зигзаги, словно взбесившись. Врач что-то говорил медсестре, та растеряно опустила руки. И тут вдруг Эрик понял, что это линия кардиограммы, и она не должна быть такой! Это было неправильно! Он не был врачом, но уж сериалы про медиков смотрел и скакавшая неровная полоса на мониторе… это… — Почему вы ничего не делаете? — язык жил отдельно от головы, но собственный голос вернул Эрика в чувство. И время побежало с обычной скоростью, подгоняемое писком аппаратуры, задушенными всхлипами соседки матери по палате и взглядом четырех пар глаз. Они смотрели на Эрика так, будто он чего-то не понимал, хотя был тут единственным человеком без медицинского образования. — Мистер Леншерр… — Что с ней? Эта хрень пищит, это ненормально! Почему вы ей не помогаете? Чего вы встали? Ноги поднесли его к постели матери. Он сам готов был делать все, что скажут: колоть, тащить, трясти, делать искусственное дыхание! Чарльз вцепился ему в плечи зачем-то, останавливая, хотя дальше и так было некуда идти. Аппарат надрывался, а Эдди оставалась неподвижной. Ее грудь слабо вздымалась, а, может, Эрику мерещилось, и он переводил взгляды с одного медика на другого. — Эрик! Эрик, послушай, — Чарльз потряс его как куклу, вынуждая посмотреть на себя. — Она отказалась от реанимации. Слова Ксавье не имели никакого смысла. Какая реанимация? Какой отказ? Она должна отправиться в хоспис в обед, их ждут в палате, у Эрика сумка в машине. Почему никто ничего не делает, чтобы эта штука прекратила так верещать? — И что с того? Какая разница, что она там подписала. Что произошло? Блядь, почему вы молчите и просто стоите? — сбросить пальцы Чарльза было не проблемой, Эрик даже не почувствовал, как отпихнул его, тут же вцепляясь в лацканы врачебного халата. — Делайте, блядь, что должны!!! Ей нужна помощь! — Мистер Леншерр, — врач дернулся в его руках, но пытался сохранять спокойствие. Чужие пальцы легли на его запястье, Чарльз что-то бубнил сзади, пытаясь отцепить его руки, но это не представлялось возможным. Эрик впился в рукав врача, подтаскивая его к постели. — Эрик, прекрати! Отпусти, слышишь? Он не имеет права ей помогать, ясно? Твоя мама написала отказ, это есть в ее карте. Мы не можем ей помочь! — Мистер Леншерр, у нее сердечная фибрилляция. Это тот случай, который входит в перечень ситуаций отказа. Отпустите меня, не усугубляйте ситуацию. Медсестра выскользнула из палаты, отправившись за охраной, но все, что Эрик мог, переводить растерянный взгляд с сереющего лица матери на врача и обратно. Звук аппарата ввинчивался в голову подобно сверлу бормашины, заставляя его еще больше нервничать, еще сильнее стискивать пальцы. Чарльз крепко держал его за плечи, пытаясь оттащить от коллеги, но его сил было недостаточно. — Эрик, отпусти… — его голос совсем стих. Все смотрели на Эрика вместо того, чтобы хоть что-то сделать, пока лихорадочный писк не сменился ровным гудением, а бешеные зигзаги прямой линией. Врач бросил взгляд на монитор: — Время смерти десять тридцать две. И посмотрел на Эрика. — Эрик, все, отпусти. Пойдем, — ладони Чарльза исчезли с его плеч и скользнули под мышки, обнимая. Ксавье пришлось встать на цыпочки, чтобы положить голову ему на плечо и шептать на ухо. — Зачем?.. — вопрос был тупым и не понятно кому адресованным. Солнце вдруг скрылось, погружая палату в серую тень от набежавшего облака. Позади слышались глухие всхлипы соседки по палате, а Линь подошла к аппарату и нажала на кнопку, обрывая непрерывный, кошмарный звук. Эрик ощутил, как пальцы разжались сами собой, и доктор отошел от него на пару шагов, махая рукой в сторону дверного проема, где топтался охранник. Он хотел взглянуть на мать еще раз, чтобы осмыслить сказанное врачом, но Линь накрыла ее одеялом с головой. Снаружи осталась только безвольно повисшая кисть. — Идем, друг мой, пошли. Тебе нужно присесть. Тепло, греющее спину пропало, и вспотевшая чужая ладонь впилась в Эриковы пальцы, утаскивая за собой прочь из палаты. Он шел на автопилоте, очнувшись лишь в комнате для персонала. Здесь кто-то был, но вышел, когда Чарльз попросил, и они остались одни. Губ коснулось холодное стекло стакана, и вода смочила рот и горло, смывая и истеричный смех, и сухость собственных слов, и горечь, витавшую в воздухе. Эрик пялился в стену, покрашенную бледно-голубой краской, пока Чарльз, сидя рядом, пытался заглянуть в лицо. Ему пришлось сесть на корточки перед ним, чтобы их взгляды смогли встретиться. — Эрик, слышишь меня? Все будет хорошо, я с тобой. Мы сейчас поедем домой, ладно? «О чем ты, Чарльз? После работы я еду в хоспис, чтобы отвезти вещи». Эрик подумал, что сказал это вслух, но оказалось — нет. Ладони Чарльза гладили его по волосам как маленького, во взгляде плескалась тревога. Он все-таки заставил себя разлепить губы, не узнавая собственного голоса: — Мне надо отвезти сумку. — Какую сумку, мой дорогой, о чем ты? — губы Чарльза дернулись, кривясь в болезненной улыбке. — С вещами. В хоспис. «Сам же помогал собирать, забыл, что ли?» — вопрос остался не озвученным. — Эрик, твоя мама умерла. Она ушла. Нам надо поехать сейчас домой. Ты понимаешь, где ты находишься? Руки Чарльза оказались снова на его плечах, сжимая, слегка приводя в чувство. Голова кружилась от происходящего, последние десять минут не укладывались у Эрика в голове. Это было похоже на то, когда читаешь текст, а потом осознаешь, что ничего не понял. Вот и Эрик так же, прочел страницу из главы своей жизни, но ничего не понял. Вроде бы знает, что что-то случилось, но мозг отказывается перерабатывать информацию, осознать, понять, разложить все по полочкам. Где-то между перевозкой пациентки в их отделение и поездкой в хоспис с вещами матери случилось что-то, что скорее напоминало сбой в программе. Когда изображение в видеоплеере распадается на цветные квадраты. Когда не разрезались две страницы в свеженапечатанной книге. Когда в расческе не хватает несколько зубчиков, и она теряет свой товарный вид. Но после изъяна видеоряд, страницы и зубчики продолжают идти как ни в чем не бывало. Так же и Эрик… он должен был дальше следовать своим планам, как и собирался: он отвезет вещи матери в хоспис, посмотрит, как она обустроилась, а в выходные они с Чарльзом съездят к озеру, но вернутся не поздно, чтобы можно было ее навестить. Почему все это теперь выглядело таким мультяшным, ненастоящим?.. Отодвинулось куда-то далеко-далеко, и Эрик должен поехать домой. И Чарльз смотрит на него так… Он коснулся своей ладонью соседской щеки, утешая: голос Ксавье дрожал вместе с его губами, но слез не было. — Поехали домой, пожалуйста. Я хочу, чтобы ты был дома, Эрик. Со мной. Я заварю тебе чай, и все наладится, вот увидишь. Надо было кивнуть. Этого же от него ждал Ксавье? — Дай ключ от твоего шкафчика, я достану твою одежду. Эрик переоделся, едва не завалившись, запутавшись в штанинах, но Чарльз его поддержал. Он вообще не отходил ни на шаг, оставаясь единственной реальной деталью окружающего мира. — Ты так и поедешь в халате? — на самом деле не было интересно, но надо было что-то спросить, чтобы Чарльз перестал суетиться и посмотрел на себя. — Мы сейчас спустимся в мое отделение, и я переоденусь. Идем. — Я могу подождать тебя в машине… — Нет-нет, поедем на автобусе. — Зачем?.. — Эрику было все равно, но предложение Чарльза звучало странно, как и все, что происходило в последние моменты его жизни. — Просто поедем на автобусе, ладно? Ксавье обнял его за поясницу, и они покинули комнату для персонала. Все так пялились на них, что Эрик подумал: наверное, не стоило так откровенно тащиться рядом, иначе подумают что-то не то. Он хотел сказать это Чарльзу, но они уже вышли на лестницу. Ноги плохо слушались, но что еще оставалось? Эрик заставлял их шагать, эхо от кроссовок разлеталось по пролету — странное и гулкое. «Никогда не обращал на это внимания, а ты, Чарльз?» — Нэнси посидит с тобой здесь, я мигом, ладно? — Зачем?.. Этот вопрос Эрик задавал в который раз, но никто ему не ответил. Нэнси села рядом, глядя на него с таким сочувствием, поджимая губы, кривя брови… — Мне так жаль, Эрик. Это ужасно — терять родителей. К чему она? — Я не помню своего отца, он умер, когда я был совсем маленьким. У тебя кто-то умер? Нэнси внимательно посмотрела ему в лицо и покачала головой, напряженно улыбаясь. В ее лице что-то изменилось, и Эрик решил не спрашивать. Может, тема смерти была для нее болезненной, как и для него. Кто знает почему… Чарльз вернулся быстро, взял его за руку и увел прочь. Они миновали парковку и территорию больницы. День был чудесным: небольшие облака не скрывали солнца, и воробьи, занявшие все ближайшие кусты, кричали, возвещая о приближении весны. Держать Чарльза за руку было приятно, но ощущения ускользали, не задерживаясь. Подъехал автобус. Почти пустой! А когда Эрик на нем ездил, людей всегда было много, их с Чарльзом придавливало друг к другу — не повернуться. Сейчас же можно было сесть и обнять соседа по-дружески или не очень. — Все будет хорошо, мой дорогой, — его голос у самого уха согревал теплотой. Конечно, будет. Рядом с Ксавье всегда было хорошо. Они добрались до дома так быстро, Эрик даже не заметил, бездумно наблюдая за меняющимся за стеклом пейзажем. В парадном шумели соседи. Была и миссис Левински, впившаяся в них взглядом коршуна. Она что-то сказала, но Чарльз так рявкнул в ответ, что она отшатнулась и потеряла дар речи. Эрик мысленно хихикнул: его Клюква умела показать зубки, если надо. Левински даже стало жалко. Дома было все как обычно. Эрик бросил сумку в коридоре и скинул верхние вещи. — Идем. Нет-нет, пойдем сюда. Вот так, ложись. Он хотел пойти на кухню, речь шла о чае, но Чарльз завел его в спальню и уложил на постель. «Зачем?..» — вопрос не добрался до языка. Голове стало легче. Лежать, и правда, было удобнее. Оказывается, все его тело так гудело от напряжения, а Эрик и не замечал, не ощущал, как напряжены были мышцы, будто он долго тренировался в спортзале и переусердствовал. От этих неприятных ощущений бросило в пот и закрутило в желудке. Он посмотрел на Чарльза, надеясь, что тот и сам поймет, что нужно что-то делать… Такая ситуация уже была сегодня… Или нет? — Сейчас принесу тебе попить, ладно? Чарльз провел рукой по его лбу, стирая капли пота, и вышел из комнаты, оставляя Эрика наедине с кружащимся потолком. Мир казался нереальным. Будто отдельно от Эрика, сам по себе, словно он попал в какой-то 3D-фильм. Спецэффекты такие натуральные вплоть до паутины в углу и запаха стирального порошка от постельного белья, но все-таки знаешь, что это неправда. Один лишь Чарльз был настоящим — его прикосновения, ласковые, но уверенные, его запах, голос... И когда он пропал из поля зрения, Эрику стало казаться, что его начинает поглощать вакуум, затягивать пустотой и тишиной. И прежде, чем матрица вокруг схлопнулась, Чарльз вернулся. Он накапал какой-то вонючей дряни в ложку и заставил ее выпить и только потом дал воды. — Все будет хорошо. Ты поспишь, и тебе станет легче. Он уселся с краю, держа Эрика за руку. Эрик хотел предложить лечь ему рядом, но просто закрыл глаза. Спать так спать. Свет горел только на кухне, просачиваясь в коридор и не доставая до постели Эрика, когда он проснулся. На улице стемнело, значит, спал он весь день, навряд ли уже субботний вечер… Шевелиться не хотелось. Достаточно было и того, что Эрик открыл глаза, и ему показалось, что он все еще слышит писк монитора ЭКГ. Пальцы стиснули простынь, комкая, но часы продолжали спокойно в одном и том же монотонном ритме отсчитывать секунды. Одна за одной они сливались в минуты, отдаляя настоящее все дальше от того времени, когда Эрик мог в любой момент позвонить матери в больницу и узнать, как ее здоровье, послушать ее ворчание и попытаться чем-то порадовать. Он зажмурился, позволив себе на мгновение представить, что утренние события были лишь сном, но от этого стало только больнее. Память подкидывала образы урывками. Точно сказать, как он добрался до дома и что было в палате матери, Эрик не мог. Он отчетливо помнил только, что Чарльз был рядом и в палате тоже. «Она подписала отказ от реанимации», — слова ударили по сердцу огненным хлыстом. Вот значит как… Эрик помнил, как давным-давно они обсуждали это. Точнее мать пыталась, а он только отмахнулся, злой и расстроенный. Как она могла о таком говорить? Видимо, сделала, не сказав… И что теперь?.. Что дальше?.. Внутренний голос молчал, отказываясь напрягаться и представлять, каким будет завтрашний день и послезавтрашний… Будущего не было, оно ускользало в темноте ночи, будто жизнь Эрика осталась в прошлом. Умом он понимал, как глупо это звучало бы, скажи он такое вслух. Его мать умерла. Родители умирали. Это было закономерностью, естественным исходом жизни и самым нормальным из всех возможных. Он потерял родителей, будучи взрослым, и это никак не могло сломать ему жизнь пребыванием в детдоме, но все-таки, это было тяжело. Может потому, что у него было так много времени перед смертью Эдди, чтобы испугаться этого, чтобы загнать себя в угол ее страданиями, ожиданием ее кончины, страхом неизвестности. Если бы Эдди вдруг просто не стало — все было бы иначе, но сожалеть о прошлом теперь было бессмысленно. Он лежал, пялясь на луч света из кухни, и ощущал, что вместе с горечью испытывает чувство свободы. Как человек, долго пролежавший в постели, встает и наслаждается каждым самостоятельным шагом — через боль и недомогание, но шагает, — так и Эрик чувствовал, как внутри все разрывается от осознания невосполнимой потери, но вместе с этим понимания: его мать больше не страдает, ей больше не больно, не страшно, и самому Эрику не нужно каждую минуту бояться, что ей станет хуже или что-то случится. Вместе со смертью ушел страх, душивший его последние несколько лет каждый день, каждую ночь, окрашивающий каждую мысль о матери в черный цвет… — Эрик, ты не спишь? — Чарльз подошел так тихо, но Эрик даже не вздрогнул: конечно, Ксавье был тут, он же обещал. Сосед опустился рядом на кровать, не включая свет, и Эрик положил свою ладонь на его бедро, позволяя накрыть свои пальцы. — Нет, я недавно проснулся. — Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит? — руки Чарльза были будто шелковистыми, поглаживая его запястье. — Я в порядке. Все в порядке, Чарльз. Взгляд Ксавье оставался напряженным. Наверняка, Эрик успел его напугать своим странным поведением. — Я… не знаю, что со мной случилось в больнице. Я будто отключился, плохо помню, что было, но сейчас я хорошо соображаю. Плечи Чарльза расслабились, и Эрик поспешил отодвинуться, освобождая для соседа место на постели. Они улеглись друг напротив друга в обнимку. — У тебя был шок. Я увез тебя домой, чтобы ты мог прийти в себя. Звучало разумно, и Эрик просто кивнул, водя большим пальцем по плечу Чарльза, скрытому под тканью рубашки. Оба были в той же одежде, в которой пришли. Видимо, Чарльз не рискнул уйти из дома даже на десять минут, чтобы переодеться, и боялся, что Эрик, придя в себя, может натворить дел. — Я позвонил в больницу… — Ксавье сказал это тихо, неуверенный, стоит ли говорить, но Эрик кивнул, ожидая продолжение. — Тромбоэмболия. Тромб закупорил сосуд в сердце. Она умерла мгновенно, Эрик. Не страдала. А сколько времени прострадала до этого… Он закрыл глаза, прижимаясь лбом ко лбу Чарльза. — Но на аппарате ведь… Пальцы Чарльза скользнули по его волосам, как днем, нежные и утешающие. — Аппарат показывает электрическую активность сердца и только. Это просто сокращения мышц. Она… Я уже уходил, все было хорошо, а потом она сказала, что чувствует себя нехорошо и потеряла сознание. Даже если бы она не отказалась от реанимации, помощь могла бы не быть эффективной. — Как ты узнал об отказе? — Врач сказал, когда вошел в палату. Она говорила со мной об этом тоже, но я так и не решился спросить, подписала ли она и спрашивала ли твоего мнения. — Только один раз, давно. И я… не стал с ней разговаривать. — Не вини себя, Эрик, это ни к чему. Рак это тяжелая болезнь, она не хотела мучить ни себя, ни тебя еще дольше. Я понимаю, что это не утешит тебя сейчас, дорогой, но ты должен знать: она умерла счастливой. Слезы все-таки предательски потекли из глаз, но не так, как в прошлый раз — безостановочным потоком. Сил на рыдания больше не осталось. — Мы говорили о тебе сегодня. И она радовалась, что у тебя все хорошо, что… — Чарльз выдавил болезненный смешок сквозь слезы: — что ты познакомился со мной. Я рассказал ей про наши стычки, и про фасолевый суп, и про то, как ты сбил меня на машине. Она сказала, что ты всегда был неуклюжим. — Вовсе даже нет! — Эрик тоже усмехнулся через всхлип, представляя, как мать смеялась над ним и качала головой. — Но ты же подвернул ногу на выступлении в школьном спектакле. — Это было во втором классе… — Ты был в костюме мухомора и, по словам твоей матери, очень расстроился, что не смог доиграть свою роль в спектакле. Они вместе засмеялись, глотая слезы и прижимаясь крепче друг к другу. И Чарльз рассказывал обо всем, что они обсуждали с Эдди все это время, которое он навещал ее, пока Эрик не уснул снова, убаюканный его голосом и успокоенный тем, что в жизни Эдди даже в последние годы были счастливые дни.