Новый сосед

Суббота прошла в суете. Суетился в основном Чарльз, Эрик ощущал себя ударенным пыльным мешком. Он все делал медленно, даже если желал ускориться: медленно передвигался по квартире, медленно ел, наедаясь едва ли половиной порции, то и дело застывал, пока что-то делал, подвисая, пока Чарльз не выдергивал его из этого состояния вопросом или прикосновением. Они встали ни свет ни заря, чтобы поехать в больницу и оформить бумаги. Эрику выдали справку о смерти, оставшиеся вещи матери и какие-то медицинские данные; Чарльз сам договорился с ритуальным бюро обо всем, что было нужно. Он что-то спрашивал у Эрика: цветы, гроб, служба? Вопросы ударялись о пустую черепную коробку, кажется, он не ответил ни на один из них. В обед пришлось взять себя в руки и обзвонить знакомых матери, заглянуть к миссис Левински. Та встретила его на пороге встревоженная, еще со вчера догадавшись по его виду, что случилось страшное. На удивление она даже не вспомнила о выходке Чарльза, а ведь Эрик отчетливо помнил, как тот отшил ее в подъезде. Только поинтересовалась, когда похороны и не нужна ли помощь. От помощи Эрик, естественно, отказался. Оказалось, что Эдди говорила с Чарльзом о том, о чем родной сын не давал ей поговорить: о пожеланиях по поводу захоронения. Обнаружились у нее и некоторые сбережения на черный день, и оформленный участок. В трудный час вышло так, что сосед знал о желаниях Эдди больше, чем сам Эрик. Было обидно, но справедливо, Чарльз слушал то, чего не хотел знать Эрик, и сейчас он был рядом, готовый заполнить пробелы в его знаниях. Логан, узнав о печальном известии, хотел тут же приехать, но Эрик предложил ему помочь организовать завтра транспорт для гостей. Чем он мог помочь дома: посидеть и погоревать вместе с Эриком? Чарльз выпросил у него телефонную трубку и остальные детали обсудил сам, пока Леншерр пялился на то, как пляшут огоньки в конфорке на плите. Эрик думал, стоит ли звонить Магде, и Чарльз сказал, что он должен хотя бы сообщить ей. Магда расплакалась, услышав слова Эрика, и сказала, что не сможет приехать, она была на другом конце страны, и у нее горели какие-то проекты, но обещала обязательно навестить могилу Эдди позже, когда сможет вернуться в Нью-Йорк. К вечеру они оба были так измотаны, что Эрик не верил, что прошел лишь один день. Ему казалось, что это тянулось вечность. Все эти звонки, разговоры, бумаги. Все, чего хотелось, это залезть в душ и потом рухнуть в постель. Сосед предложил пойти мыться первым, но Эрик затащил его под воду и ласкал до тех пор, пока Чарльз не кончил. — Тебе помочь? — он извернулся в объятьях, распаренный от горячей воды и оргазма, едва касаясь мокрыми губами губ Эрика. — Извини, Клюковка, сегодня витаминный салат мне не поможет. — Эрик… В голосе Чарльза уже послышалось болезненное сочувствие, и Эрик поспешил зажать ему рот, чтобы не ощутить себя окончательно униженным. — Ничего не говори. Он убрал ладонь, позволяя Чарльзу выдохнуть. — Ладно. — Я сделал то, что хотел. Когда тебе хорошо, мне тоже хорошо. — Но поцеловать мне тебя можно? — Я сам тебя поцелую. Когда в фильмах показывают похороны, в основном идет дождь, но погода в день похорон Эдди была такая же хорошая, как и в день ее смерти. Светило солнце, и по небу скользили редкие рваные облачка. Собралось человек тридцать, а то и больше, Эрик позабыл за последние годы, что у матери много приятельниц. С кем-то она работала в магазине и до сих пор иногда поддерживала связь по телефону, другие были соседями с их прошлого места жительства, приятельницы из церковной общины и просто какие-то знакомые. Большинство из них навещало Эдди в последний год, и Эрик смутно припоминал, что мать рассказывала о том, что днем у нее были гости, но обычно он чувствовал себя уставшим и злым, ему было не до гостей, да и большинство из них он не знал. Логан тоже был здесь, сочувственно похлопал его по плечу и обещал оказать любую помощь, если нужно, предлагал заглянуть на неделе. Миссис Левински рыдала на плече у еще одной соседки, которая тоже была знакома с Эдди. Она долго всхлипывала около Эрика, пытаясь выразить ему свои соболезнования, пока Логан, глядя на стеклянный взгляд друга, не увел ее прочь. Чарльз был тут, он проверял всем ли нашлось место, разговаривал со священником и звонил на кладбище. К Эрику он подходил чаще других, но на первом ряду у гроба оставил его с Логаном, сев подальше. Служба прошла мимо Эрика чередой незнакомых лиц с красными глазами, сморкавшихся в платки и говоривших добрые слова о его матери. Она лежала в гробу одетая в нарядное платье: спокойная и тихая. На кладбище принесли много цветов. Эрик опустил на ее гроб букет белых лилий, едва ли осознавая все происходящее в полной мере. Слез не было. Он кивал каждому, кто подходил к нему, на автомате, напоминая себе китайского болванчика, отвечал на одни и те же вопросы, отказывался от помощи и надеялся, что это закончится как можно быстрее. Суета выглядела напыщенной, ненатуральной: пластиковые венки, священник в сверкающей белизной рясе, горюющие люди, которые не были так уж и близки с Эдди. Все закончилось около полудня, и Логан отвез Чарльза и Эрика к дому, убедившись, что все пожилые подруги Эдди сели в специальный автобус, который он заказал, чтобы развезти их по домам с комфортом. — Уверен, что мне не стоит остаться? — он посмотрел в зеркало заднего вида на Эрика, но тот держал Чарльза, сидящего рядом, за руку и бездумно пялился в окно. — Я останусь, не волнуйся, Логан. — Ну, глядите, а то может чего покрепче чая вам подогнать? Эрик покачал головой. Как ни странно, но пить не хотелось. Ни пить, ни есть, ни лежать дома. Поэтому он потащил соседа за собой, прочь со двора под удивленные взгляды уезжавшего с парковки Логана. Они добрались до парка и еще час бродили по его тропинкам. При свете дня это место выглядело совершенно безобидным. На улицу высыпали все местные жители: визжали дети, играя в догонялки, лаяли собаки, на лавках сидели благообразные старики и старушки, кормя голубей, мимо них прошла стайка шушукающихся девушек. Обычный день для каждого из посетителей парка. Чарльз шел рядом, не имея возможности взять его за руку: только что мимо них прошла соседка с третьего этажа, и Ксавье приходилось помнить о болтливых соседях вместо Эрика, который то и дело порывался коснуться его. Но даже идти плечом к плечу, просто вдыхая свежий весенний воздух и вслушиваясь в шум окружающей жизни вместе, было приятно. Если бы не давящий на горло накрахмаленный воротничок рубашки, можно было забыть о том, что воскресенье было траурным. — Может, пойдем домой? Ты с утра ничего не ел, уже обед, — Чарльз позволили себе положить ладонь ему на плечо и бледно улыбнуться. — Не обязательно делать это сегодня, Эрик. — Нет, я хочу. Они уселись в гостиной, чтобы перебрать материны вещи. Чарльз принес откуда-то коробки для того, что можно будет отнести в церковь или убрать. Все, что Эрик представлял в понедельник, рыдая в туалете, теперь происходило наяву. Он думал, что не сможет трогать вещи матери, не ощущая с каждым прикосновением боль и в руках, и в сердце, но все оказалось совсем не так. За выходные слезы ни разу не подступили к глазам, и во сне образ матери не преследовал его. Происходящее вызывало душевную боль, но выглядело таким закономерным. Эрик так боялся ее смерти, похорон и того, что будет после, что когда это случилось, у него уже не осталось сил на чувства. Все слезы были выплаканы, все страхи были выстраданы за последние три года. Боль была свежей, но казалась приглушенной, как снимок на матовой бумаге. В шкафу нашлись записные книжки, пакет с рецептами — старый и потрепанный, мать собирала его годами. Лекарства Чарльз рассортировал по маленьким коробочкам: те, что можно было использовать, оставил и подписал; те, что были специфичными, с сожалением выбросил в мусорное ведро, никто бы не принял открытые пачки. Эрик отдал ему упаковку дисков с записями материных передач, с усмешкой сообщив, что она бы этого хотела. Одежду и косметику, ту, что была только начата, они собрали в две больших коробки, чтобы Логан на неделе отвез их в церковь. Эрик оставил себе коробку с украшениями и положил на видное место фотоальбомы. Кипу книг и журналов решено было отнести на помойку: это были дешевые женские романы и бульварные газеты о звездах. Когда Чарльз вышел вечером покурить, то обнаружил, что кто-то уже утащил их «библиотеку». Постельное белье, очки для чтения, любимые маникюрные ножницы, записи на обрывках листов, заколки для волос и набор запасных пуговиц. Столько мелочей, которые сами по себе не имели никакого значения. Они приобретали смысл только в приложении к человеку, который их собрал. Мать любила белье с цветами, и все ее постельные наборы были такими. Она носила специально подобранные очки с разными диоптриями, и одна из дужек была покусана — переживая, она часто грызла ее кончик. Ножницы были старыми и разболтанными, но любовно заточенными — их они привезли со старой квартиры, и мать говорила, что этот набор купил ей отец на какой-то незначительный праздник. Все остальное потерялось, а ножницы всегда были в ходу. Записи с цифрами, которые имели значение только для матери: время звонка врачу и приема лекарства, номер диска с нужной передачей, страница в книге, на которой она закончила, сумма за заказанные на дом продукты… Кто знает, что означала каждая из них? На одной из них стояло время: десять двадцать три. Сердце Эрика на секунду екнуло. Время ее смерти… Кто знает, случайное ли это совпадение? Быть может, она предчувствовала за многие месяцы до этого точный день, точную дату… Конечно, это было всего лишь совпадением. Эрик не верил в мистические знаки и провидение. Он без сожаления выбросил все: чеки, рецепты, медицинские записи, которые нашел. Отправилась в мусорку и любимая материна чашка — уже с отбитой ручкой и щербатой каймой, но она любила пить из нее чай, и поэтому чашка не выбрасывалась. К вечеру гостиная выглядела так, будто в ней никогда не жила стареющая женщина с длинной историей за плечами. Оставалась только кровать, и Эрик намеревался вывести ее в следующий выходной, освободив чуть больше места для кресла, которое ютилось в углу. Он вдруг понял, что может выбросить заодно и часть барахла, которое хранилось в его комнате и оставалось дома, лишь потому что Эдди было жаль расставаться с чем-то из этого. Старым торшером, который некуда было поставить, и стопкой платьев, уже не пригодных для носки… Вещей было немного, но Эрик всегда считал, что их место на помойке, а не в его углу. Времени на них сегодня уже не оставалось, но что мешало сделать это завтра? Ничего. Эрик мог делать все, абсолютно все, что он хотел, в этой квартире, в любое время суток. Он мог не спать ночью и не бояться разбудить мать, гремя посудой на кухне; мог сделать ремонт, не беспокоясь, что ей станет плохо из-за краски; мог не возвращаться домой вовсе, уехать на все выходные и не беспокоиться, что она будет переживать, что ей может стать нехорошо. Зачем ему вообще нужно было оставаться в этой квартире, когда он мог собрать вещи и переехать, куда угодно? Вопрос был лишь в финансах, его счет был пуст, а работа низкооплачиваема. Но что мешало ему теперь поездить по вакансиям в другой части города и переехать в район получше? В место, где ничто не будет напоминать ему о раке Эдди. Сменить дом, обстановку, даже мебель. Он никогда не был привязан к вещам и мелочам в отличие от матери. Но он был привязан к Чарльзу… Взгляд упал на соседа, сидевшего на полу по-турецки и перебиравшего коробку с какими-то буклетами. Эрик не мог уехать отсюда без него, но было ясно, что если прямо сейчас предложить Чарльзу бросить Натана и сбежать, он откажется. Да и как же интернатура, научные проекты? Его могли отказаться переводить в другой госпиталь. Эрик не был готов сейчас обсуждать дальнейшие перспективы. Он должен был поставить свою жизнь на паузу и проплыть немного по течению, не думая о будущем, не переживая о прошлом. Будто он разгонялся, а теперь отпустил педаль газа и продолжал лететь вперед по инерции. Без чувств, один, но свободный: мать унесла за собой в могилу огромный тяжелый валун с его сердца, оставив лишь пустоту. — Может, пойдем спать, завтра рано на работу, — Чарльз выглядел уставшим, бросая последний мусор в мешок. — Я не пойду. — То есть? — Ксавье замер, забыв и о мешке, который завязывал, и об усталости. — Не собираюсь там работать больше, буду искать новую работу. — Но… — Чарльз растерянно хлопал глазами. — А как же я? — То есть? Эрик ведь не собирался переезжать, только сменить работу. — Когда Натан вернется, мы сможем видеться только на работе, — поняв, что Эрик начинает хмуриться, он поспешил уточнить: — Это ненадолго, обычно он не задерживается дома дольше трех-четырех недель, но… Я не смогу встретиться с тобой после работы, Натан забирает меня и везет домой. Он придвинулся к Эрику, сидящему на диване, переползя по полу и устроившись у его ног. — Понимаю, что не могу просить тебя об этом, но… Может, хотя бы пару недель? Да, об этом Леншерр не подумал. Они не смогут общаться с Чарльзом в живую четыре недели, и сейчас эти сроки казались бесконечно длинными. За последние дни он так привык, что каждый вечер они проводят вместе, готовя ужин, занимаясь любовью и засыпая в обнимку. А теперь он должен был остаться один на один со своей пустотой в этой квартире… Когда Натан возвращался в прошлый раз, Эрик извелся, не зная, чем занять себя и ожидая, когда этот хлыщ уберется восвояси. По лицу Чарльза он видел, что тот все еще не хочет обсуждать тему их треугольника. Как впрочем и сам Леншерр. — Ладно, я останусь. Не хочу потерять возможность видеть тебя, Клюковка, — Эрик прикоснулся ладонью к его щеке, и Чарльз по-кошачьи прильнул, грустно улыбаясь. — Спасибо. Знаю, что это непросто для тебя… — Тогда идем спать, иначе завтра будет непросто встать нам обоим.