Новый сосед

Чарльза выписали в понедельник, но оставили на больничном листе. Он сидел в ординаторской своего отделения, забравшись с ногами на маленький диван и с беспокойством наблюдая за Эриком, выкладывающим его чистые вещи из сумки на стул. — Я могу остаться у тебя? — Не можешь, а останешься. Думаешь, я позволю тебе вернуться в квартиру к этому ублюдку? — Эрик зло фыркнул, но вышло не очень: его нос все еще болел после перелома. — Хорошо, а то я уж подумал, что мне придется снова возвращаться в ночлежку для бомжей, — Чарльз попытался пошутить, но едва ли это улыбнуло хоть кого-то из них. — У тебя мозги в клюкву от капельниц похоже… Они ехали домой в тишине. Чарльз ежился, смотря в окно, стараясь не светить Эрику лишний раз разбитым лицом, блестящим от какой-то рассасывающей синяки мази и шрамом на лбу. За дни в больнице он еще больше похудел и побледнел, выглядел осунувшимся и нервным. Оттого, что он был рядом, Эрик ощущал себя спокойней, но их ждал серьезный разговор, который не было возможности отложить. Судебный процесс был запущен, и адвокату нужны были все подробности от Чарльза, но Эрик хотел услышать их первыми. Все от и до, без утайки. На этот раз Леншерр был готов идти до конца и мучить Чарльза вопросами без поблажек. Как давно это могло закончится, если бы он был более твердым? Кто же знал, что с Чарльзом нужно быть чуть построже в вопросах его же безопасности. Внутренняя наседка Эрика готова была кудахтать над Ксавье день и ночь, проверяя как он, смазывая его раны, возя в больницу и заботясь о его душевном благополучии. Но перво-наперво он должен был хорошенько клюнуть Чарльза в темечко, чтобы тот раскололся и дал себе помочь, и перестал прятаться от своего любящего соседа за маской. При въезде во двор Чарльз ощутимо напрягся, и Эрик решил уточнить: — Натан не появлялся в квартире больше. Ни его, ни его машины. — Хорошо. — Он под судебным следствием и не рискнет к тебе подойти. Чарльз горько ухмыльнулся. — Ты его не знаешь, Эрик… И это не сулило ничего хорошего. После всего случившегося собственная квартира казалась чужеродной и враждебной. За стеной жил садист, под ними — противная сплетница, длинным языком навлекшая кару на их головы. После устроенной драки и шума, который натворил Эрик, выбив окно, соседи смотрели в его сторону с подозрением, сторонясь, когда он входил в подъезд. Его разбитое лицо отпугивало всех, кто желал узнать подробности, и только мистер Левински, в один из вечеров столкнувшийся с ним у почтовых ящиков, вдруг молча протянул ему руку. Эрик растерянный пожал его ладонь, вопросительно глядя в унылое лицо неуклонно стареющего мужчины, но тот только кивнул, твердо тряхнул его кисть и ушел прочь, так и не сказав ни слово. — Зауважал тебя, Эрик. Похоже, ты единственный, кто решил дать серьезный отпор его жене… — предположил Чарльз. На том и порешили. Эрику и вовсе было плевать. — Мне надо в душ. Чарльз сбросил верхнюю одежду и прошел к ванной комнате. — Я помогу. — Думаю, я справлюсь, — он уже начал, морщась, стаскивать футболку, но Эрик его опередил. Подцепил ткань руками и стянул аккуратно, не задевая ран на лице, чтобы Чарльзу не пришлось сильно напрягать руки. — Думаю, я пойду и приму душ с тобой. Спорить не хотелось, но Эрик едва ли был готов оставить Ксавье, зная, что он будет морщиться и стонать от боли в отбитых ребрах и боках, пытаясь нормально вымыться. Чарльз посмотрел на него тяжелым взглядом, но ничего не сказал, позволив помочь себе раздеться и забраться в ванную. Сегодняшняя возня в душе кардинально отличалась от того раза, когда Эрик с наслаждением ласкал спину Чарльза мочалкой и целовал мокрую шею. Мягкая мыльная губка скользила по чужим худым плечам, едва касаясь кожи там, где были синие пятна, казавшиеся еще более черными на фоне белой пены. Чарльз не стонал и не шипел, не сопротивлялся, позволяя Эрик аккуратно и нежно намылить себя. Когда дело дошло до волос он все-таки вздрогнул — шишка на темени не успела сойти. — Извини, я осторожно. Эрик был так сосредоточен, нежно касаясь подушечками пальцев кожи под волосами и намыливая мокрые локоны, что ощущал себя впадающим в гипнотическое состояние. Шум воды, спокойное дыхание рядом, шелковистые волосы под пальцами… Когда с мытьем было покончено, Чарльз обернулся к нему, чтобы обнять ненадолго. И не сильно: ребра у Эрика болели адски. — Я люблю тебя… Вместо ответа Эрик обернул его в большое махровое полотенце и осторожно поцеловал в здоровый висок. За готовкой ужина оба немного оттаяли. Шипение масла на сковороде, бубнеж телевизора и шум закипающей воды — привычные звуки постепенно наполнили кухню уютом обычного вечера. Если не смотреть друг на друга, можно было решить, что все в порядке. Они поели, вяло обсуждая вопросы, связанные с работой, приветы от Логана и долги Ксавье по научной работе, стараясь обходить основную тему стороной, пока, наконец, не перебрались в гостиную на диван. Чарльз уселся в углу, нервно комкая край футболки и смотря куда угодно, кроме Эрика, понимая, что на этот раз избежать разговора не удастся. — Не будь отмороженной клюквой, — Эрик натянуто улыбнулся и придвинулся ближе, слегка обнимая соседа за плечи. Хотя теперь слово сосед уже не подходило им, пожалуй. Сожитель? — Что ты хочешь узнать? — голос Чарльза звучал обреченно, и это немного раздражало. Будто Эрик собирался избить его, а не больной урод Натан, о котором они и должны были поговорить. — Я хочу, чтобы ты был со мной откровенным. Это дерьмо случилось с нами, потому что мы не поговорили раньше, Чарльз. Я больше не хочу быть последним, кто узнает то, что должен был узнать первым… Он надеялся, что его голос не звучал таким уж обвинительным, но Чарльз все равно бросил на него исподлобья виноватый взгляд. Они помолчали какое-то время, и Эрик не решился торопить Ксавье, терпеливо дожидаясь, пока тот сам начнет говорить. — Ладно, но это длинная история. Психотерапевт в больнице тоже сказала, что лучше, если я поговорю с тобой обо всем, чтобы не портить наши отношения. — Только не говори, что считаешь, будто я брошу тебя, если ты откажешься рассказывать мне все. Это глупо, Чарльз. Ты доктор и не можешь быть так глуп, чтобы всерьез считать, что я такой. Эрик попытался заглянуть ему в глаза, но Чарльз бросил только короткий взгляд на него и снова отвернулся. Похоже, он действительно, как и в прошлый раз, думал, что это может быть концом их отношений. Не потому ли в душе пытался сказать еще раз, что как бы там ни было он любит Эрика, даже если тот вдруг решит его отвергнуть. — Эй, — Эрик легонько тряхнул его за плечо. — Я хочу все знать, чтобы быть ближе к тебе, а не чтобы тебя бросить. — Я знаю, просто… Это тяжело. Я никому не говорил об этом, с тех пор как раскрылся Натану. И, знаешь, он использовал эти знания против меня, — Чарльз поспешил положить ладонь Эрику на колено. — Не думаю, что ты поступишь так же, просто это оставляет следы… — Ты поддерживал меня, пока моя мать умирала. Чарльз, ближе тебя у меня никого нет. Ты должен это понимать. Внутри щемило от болезненного чувства: Ксавье боялся открыться даже ему, то ли не веря, что Эрик испытывает к нему самые теплые и близкие чувства, то ли наоборот — именно поэтому. Думать, что у них с Натаном есть что-то общее, пусть это общее было чувствами Чарльза, было неприятно. И Эрик хотел вырвать сердце этого ублюдка, который сделал с Чарльзом то, что он сделал и руками, и словами, и поведением. Даже не зная всей истории, Эрик был уверен, что Эссекс был говнюком. — Да… Мы с Натаном… Он… Понимаешь, Эрик, он появился, когда у меня все было очень плохо. И он был не таким. — Может расскажешь, что случилось с тобой до Натана? — пальцы Эрика утешающее скользнули по его плечу вверх и вниз там, где он точно был уверен, нет синяков. Чарльз замер, покусывая нижнюю губу, и Эрик ощущал, как его спина напряглась. Они сидели молча, в напряженной тишине, но в этот раз Леншерр не отступил, и Чарльз тяжело выдохнул. — Я потерял жену и ребенка в автомобильной аварии. Рука Эрика застыла против воли, каменея, и сердце ускорилось, пока во рту начинала горчить слюна. Он ожидал услышать от Чарльза, что угодно, хотя и сам не знал что! Но не это точно. Версия об аварии, принесшей Ксавье жуткие шрамы, приходила в его голову, а вот о жене и ребенке уж точно нет. Он сглотнул. — Ты был за рулем? — Да. Чарльз скрестил руки на груди, морщась, и отодвинулся, оставляя между ними свободно пространство. Ладонь Эрика скользнула по его спине и в итоге пропала. Он уселся поудобней, чтобы быть к Чарльзу, уставившемуся в пустой экран телевизора, плечом к плечу. — Мне жаль. — Мне тоже. Я… — он выдохнул сквозь зубы. — Знаешь, страна заботится о приютских детях сейчас очень хорошо, тратит большие деньги. У нас были чистые простыни на кроватях, уроки французского и поездки в детские лагеря и на автобусные экскурсии. Не все идеально, конечно. У тебя нет личного пространства; кроме одежды, нет личных вещей, которые никто точно не возьмет; ты не можешь выбирать, что тебе есть на завтрак и обед; не можешь пойти гулять, когда тебе вздумается. Нас всегда это расстраивало, и мы искали выходы, какие могли: сбегали, воровали, прятались по подсобкам, чтобы пошалить. Но это все не идет ни в какое сравнение с тем, что ты чувствуешь себя одиноким. Всегда, постоянно. Рядом столько детей и воспитателей, а ты понимаешь, что среди них на самом деле нет ни одного по-настоящему близкого, родного человека. Никто не сядет с тобой, чтобы поговорить по душам перед сном, не выслушает твои проблемы. Да, у нас была психолог, но, думаю, ты согласишься, что это иное… Те, кто не помнил своих родителей или был из неблагополучных семей, хотели попасть в семью. А я не хотел. Я знал, что у меня была своя и теперь ее нет. Никто не смог бы заменить мне ни мать, ни отца, пусть я и помнил о них немногое… Потом меня все-таки забрали Марко; там было неплохо, в семье нас было шестеро детей. Не пойми, что я жалуюсь, Эрик, на самом деле мое детство не было катастрофично плохим. У меня осталось множество прекрасных воспоминаний… Чарльз даже улыбнулся, посмотрев на него, вспомнив о счастливых беззаботных днях из далекого прошлого. Эрику казалось, что он видит его совсем юным, нескладным подростком, играющим с мальчишками во дворе или читающим учебник. Наверняка, Ксавье находил со всеми общий язык и имел друзей до того, как с ним случилось несчастье. — У тебя были друзья? — Да, — в глазах Чарльза мелькнула смешинка. — В отсутствии взрослых мы тянулись друг к другу. А когда стали постарше, то стали тянуться еще сильнее, если ты понимаешь, о чем я. Эрик кивнул, догадываясь. — Кроме меня у Марко были еще двое подростков: Алекс и Энджел. Алекс был старше, Энджел на год младше меня. Мы часто проводили время вместе, потом Алекс решил ввести нас во взрослую жизнь, и тогда я узнал, что парни могут спать не только с девушками. — Этого парня не стоило посадить за совращение малолетних? — Эрик ворчливо подпер щеку кулаком, устраивая локоть на спинке дивана, чтобы лучше видеть профиль Чарльза. — Мне было шестнадцать. Мы не были влюблены или что-то вроде того, просто занимались сексом. Энджел потом пыталась признаться мне в чувствах. Я думаю, что правда нравился ей, но у нее был сложный характер, я бы не смог с ней ужиться. И после года этих развлечений понял, как сильно я хочу иметь настоящую семью. Свою собственную. Встретить любимого человека, жениться и завести детей, и чтобы у меня был свой дом, и машина, собака… Все, как у людей. Золотая мечта американца. Мои сверстники мечтали о развлечениях и куче денег, а я мечтал о семье. Но я не собирался заводить отношений с Энджел или с Алексом, чья половая жизнь редко ограничивалась нашей общей спальней… Мне надо было думать о будущем. Я хорошо учился и поступил в колледж без проблем, к тому времени семья Марко пустила меня в свободное плавание, и я стал жить в общежитии. По закону квартира моей матери отошла мне, когда я стал совершеннолетним, но она была далеко от кампуса, и я не мог позволить себе на ту нищенскую стипендию ездить так далеко на автобусе или метро. Мне приходилось стараться, чтобы получать хорошие баллы и деньги, хотя это все равно были жалкие гроши. В колледже я встретил Мойру. Она была старше меня на два курса, но мы сразу поняли, что просто созданы друг для друга. Чарльз усмехнулся своим юношеским мыслям, и Эрик понимал его чувства. Когда-то и он сам думал так о своей первой любви, но его отношения закончились куда лучше того, что ждало молодого Ксавье. — Мы встречались все то время, что я учился в колледже, даже когда Мойра устроилась на работу, мы все время виделись. Наверное, не надо говорить, что ее родители были в ужасе от ее выбора. Они бы лишили ее карманных денег, да Мойра была уже большой девочкой и съехала от них при первой возможности. Как только я выпустился, мы решили пожениться. Теперь я мог переехать в свою квартиру, и ей не нужно было платить арендатору за клетушку под крышей, которую она снимала. Это было лучшее наше лето. Я устроился помощником повара, это ты знаешь. Моих денег хватало на оплату счетов и продукты, Мойра обеспечивала нас развлечениями и бытовыми покупками. Мы поженились сразу же, как я сдал экзамены в медицинский университет. Я собирался работать по полсмены и учиться, этого должно было хватить нам на первое время. Тогда я боялся, что Мойра может бросить меня, потому что я получаю не так уж много. Но она умела смотреть в будущее и понимала, что когда я стану врачом, мы будем куда более обеспеченными. Купим свой дом и уедем из душного города… Губы Чарльза дрогнули, и Эрик ощутил острое желание обнять его, но отчего-то ничего не сделал. Чарльз хотел быть один на один со своими горько-сладостными воспоминаниями, не делая попыток приблизиться. Будто присутствие Эрика там, в его прошлом, где у него была молодая жена, учеба и мечты о будущем, было кощунством. Все что Эрик мог сделать, уважать его желание оставить эту часть жизни неприкосновенной. — Думаю, ты понимаешь, было нелегко. Мы были молоды и наивны. Я уставал, но держался, в университете тоже платили стипендию — это нас выручало. Мы могли уезжать в выходные на отдых, сходить в парк развлечений, позволить себе кино и небольшой шопинг. Но потом Мойра забеременела. Мы не планировали этого, понимали, что с ребенком будет еще тяжелее. Я не дурак, конечно, мы предохранялись, но видимо не очень хорошо. И когда Мойра узнала о своем положении, аборт делать было поздно… У нее были проблемы с месячным циклом, она даже лечилась в юности, поэтому, когда пропали менструации, не подумала о беременности. А потом… — Чарльз покачал головой. — Мы бы все равно не сделали этого, не убили бы нашего ребенка еще в утробе. Я хотел его рождения, и Мойра тоже. Пока она была беременна мы продержались на плаву, даже взяли кредит на машину, я получил права, чтобы можно было возить Мойру и ребенка куда угодно, если нужно. Все наши сбережения ушли на вклад в будущее: на детские вещи, комнату, машину. Когда Эмили родилась, я был так счастлив, что поначалу мог работать и быть активным чуть ли не двадцать четыре часа в сутки. Но потом… это было похоже на снежный ком. Я стал больше работать, потому что Эмили требовала много вложений: питание, памперсы, игрушки… У Мойры был небольшой стаж, и ей платили совсем маленькое детское пособие. Ее родители отказались нам помогать, а больше помощи ждать было не от кого. Я даже ездил к ним унижаться, когда стало совсем плохо, но меня выперли за дверь, как шелудивого пса. Пальцы Чарльза сжались на коленях, стискивая ткань. — Ее родители были ублюдками, — Эрик все-таки подал голос, и Ксавье обернулся на него, словно только вспомнив, что Леншерр вообще здесь. — И не пытайся их оправдывать, Чарльз. Мойра была их дочерью, они вырастили ее сильной личностью, которая смогла отстоять свое права на самостоятельную жизнь, и когда их взгляды на будущее разошлись, то от нее отказались. Так не должно быть. Дети не обязаны до конца жизни следовать заветам родителей. — Я знаю. Но у Мойры была обеспеченная семья. Нет, они не были богаты — представители среднего класса. Но у них было все, чего я желал для своей семьи… Мойра держалась лучше меня. Она была для нашей дочери самой лучшей матерью на свете и самой лучшей женой для меня. Мы оба понимали, что придется туго, но выхода не было, кроме как идти вперед. Я продержался до Рождества, работая в кофейне днем, в выходные подрабатывая санитаром, а в остальное время занимаясь учебой. Ночами Эмили плакала, у нее были колики и детские болячки. Когда я не мог выспаться, я засыпал на лекциях, за разделочным столом, в туалете, уезжал в тупик на метро, однажды даже остался ночевать в машине — не нарочно. Просто приехал к дому, откинулся на сиденье и отключился. Мойра сказала, что не стала меня будить, решив, что там я лучше высплюсь, чем дома. Несколько месяцев протянулись как во сне. Я почти не видел дочь, и семейная жизнь перестала казаться мне такой радужной… Сессию я провалил с треском, а любая пересдача требовала денег, которых у нас не было. Мне пришлось оставить университет и распрощаться с мечтой стать врачом. Может быть, когда-нибудь, но не тогда… Я был так расстроен этим фактом, злился на себя, на родителей Мойры, даже на своих родителей за то, что они умерли так рано. Забрал документы из университета и брался за любую подработку, которую находил. Устроился по специальности из колледжа в лабораторию, туда брали без опыта, но платили очень мало. У Эмили обнаружили повышенное внутричерепное давление, у нее были проблемы с сосудами, и ей потребовалось лечение, которое не покрывала наша страховка. Мы с Мойрой были измотаны, но потом все вроде бы стало налаживаться. Меня повысили неофициально до должности повара на кухне, и я смог готовить некоторые блюда сам. За это платили больше. В лаборатории оценили мою старательность и дали несложный проект, за который обещали премию. Мойра пыталась подрабатывать в Интернете и сумела скопить небольшую сумму, так что мы оплатили Эмили лечение, и ей стало лучше. Она перестала часто плакать по ночам и мы смогли нормально спать. Казалось, дела пошли в гору, и я, наконец, смог взять отпуск. Я мечтал о нем последние два года и первые дни отсыпался дома, не выходя из спальни. Только ел, спал и возился с дочерью. Мы решили отправиться в небольшое путешествие, покинуть город, уехать на природу. Было начало осени, еще достаточно тепло. Я был за рулем… Чарльз прикрыл глаза и покачал головой, будто отказываясь верить в то, что он сам рассказывал. В то, что это правда. О, как Эрик понимал его… Он сам прошел через это с матерью, и было очевидно: Ксавье знал, что в этот момент никто лучше Эрика не мог понять его… Какое-то время он собирался с мыслями, держа глаза закрытыми, но когда открыл, в них не было слез, которые ожидал увидеть Эрик. От этого почему-то стало еще больнее, и он стиснул пальцы в кулак, чтобы удержать себя и не прижать Чарльза к своей груди, прося не продолжать. — Я не помню, что именно случилось. Знаю только со слов полицейских: шоссе было мокрым и джип, проезжающий мимо, занесло на повороте, он врезался в нашу машину на всей скорости, и мы улетели в кювет. Я очнулся в палате реанимации через пару дней весь забинтованный. У меня была сломана рука, ребра прокололи легкое — я должен был захлебнуться кровью, но этого не случилось. Покореженным металлом мне вспороло бок, селезенку удалили, часть толстой кишки, левая почка осталась опущенной. Не знаю, почему я не умер тогда. Почему я остался жив, когда мое тело превратилось в кровавое месиво… Мои жена и ребенок погибли на месте. Об этом мне сообщил отец Мойры, пришедший в реанимацию, когда я очнулся. Врачи не говорили, а у меня во рту были трубки, я даже не мог спросить… Чарльз прижал дрожащую руку ко лбу, и Эрик все-таки подался вперед, но он не дал к себе прикоснуться. — Я в порядке… в порядке. Просто тогда я хотел умереть прямо на месте, надеясь, что с моими травмами так и будет. Я даже не смог попасть на их похороны, лежал в больнице под капельницами, с дренажами в животе и смог выйти только через месяц — весь заштопанный. Врачи собрали мое тело, но не меня самого. Я все потерял. Семью, свое будущее… Я не представлял, как мне жить дальше, но я… не смог наложить на себя руки, я был так жалок, что не нашел в себе сил пойти и повеситься или сброситься с крыши, хотя туда мне была и дорога. Нет, не говори ничего, Эрик! — на этот раз слезы все-таки скользнули по его щекам, оставив две мокрые дорожки. — Я должен был умереть со своей семьей. Это было правильно, лучшей судьбой для меня. — Чарльз, не говори так… На этот раз Эрик не смог остаться в стороне, притягивая Чарльза в объятья, несмотря на его попытки остаться в стороне. Он судорожно всхлипнул, пытаясь сдержать слезы, но они все равно текли, и Эрик едва сдерживал собственные, думая о том, что все те беды, что он пережил за последние несколько лет не шли ни в какое сравнение с трудностями Чарльза. Рак Эдди был страшным приговором, она мучилась от боли, боялась смерти, как и любой другой человек, и Эрик очень любил ее, как любой ребенок любит свою мать. Но рано или поздно от рака ли, от инсульта ли или просто от старости Эдди должна была умереть, оставив сына жить дальше. Но родители не должны переживать своих детей… Молодые люди не должны погибать, не успев вкусить сладости жизни! Чарльз потерял ребенка — и трудно было представить что-то более страшное. На его месте Эрик бы тоже не хотел жить и понимал это. И потому было еще страшнее осознавать: будь Ксавье решительней, он не сидел бы здесь рядом с Эриком, и его тело давно бы истлело в земле рядом с телом его жены и ребенка… Он протянул руку к чашке с чаем, оставленной на столике, и поднес ее к губам Чарльза. — Попей, тебе станет лучше. — Спасибо, Эрик, — Чарльз сделал несколько глотков и выдохнул, прижимаясь лбом к его груди и стирая со щек слезы. Ребра Эрика жутко ныли, противясь такому издевательству, но он продолжал прижимать Чарльза к себе, не желая отпускать его, будто Ксавье мог вот прямо сейчас взять и выброситься в окно, наконец, найдя в себе смелость осуществить то, что не смог когда-то. Но Чарльз всхлипнул еще несколько раз и взял себя в руки, позволяя убаюкивать себя чужим объятьям. — Я не умер и остался влачить свое жалкое существование в нашем доме. И не нашел ничего лучше, чем спиться. Работы я вскоре лишился, как бы мне не сочувствовал мой шеф, но терпеть мою вечно нетрезвую небритую рожу он не мог. Я пил беспробудно, не замечая, как дни сменяют недели и месяцы. Деньги кончились, и я начал продавать вещи: детские, Мойры, технику. Когда кончилось все, я продал квартиру и переехал в какой-то клоповник самого отстойного района города. Я плохо помню, что там было, я жил среди наркоманов и бомжей и несколько раз лишался карточки, так что успевал протрезветь и завести новую, чтобы снять еще денег со счета, пока там не осталось ничего. Тогда я стал красть по мелочи, шарился по помойкам и собирал бутылки, какое-то время даже толкал героин и чудо, что не попался полиции. Я скатился на самое дно, из которого нельзя было выбраться, кроме как ногами вперед на местное кладбище. Я надеялся, что однажды пьяный замерзну под лавкой, но мои чертовы ноги и инстинкт самосохранения до последнего притаскивали меня под крышу, в тепло… В конце концов, однажды я все-таки отравился каким-то дешевым алкоголем, но, как ты понимаешь, не умер под забором. Меня подобрала полицейская машина, и врачи опять меня откачали. Так вышло, что я попал в ту же больницу, где был больше полугода назад после аварии. Врачи узнали меня и вызвали социального работника. Я попал в бесплатную программу реабилитации, организованную перед выборами губернатора штата, и меня забрали в социальный приют. Я был так плох, что даже не думал о побеге или чем-то таком. Позволил себе плыть по течению, решил: будь, что будет. Программа длилась три месяца, и я пробыл в приюте два из них, когда встретил Натана. На самом деле мне стало лучше, я просох на капельницах и со мной работали специалисты, психотерапевт. Благодаря их стараниям я смог осознать, что не все еще потеряно, что я молод и Мойра не хотела бы для меня такой судьбы. Но, как ты понимаешь, я все еще был на дне. У меня не было жилья, не было работы и не было связей. На мне висели не выплаченные кредиты за машину, а пока я пил, то успел набрать еще и теперь был в черном списке у трех или четырех банков. Приют мог предложить мне только низкооплачиваемые должности типа уборщика или выгульщика собак… Я не был уверен, что меня возьмут по специальности: с прошлой работы мне дали плохую характеристику, потому что после аварии я стал являться на работу пьяным, устроил дебош однажды, побил медицинскую посуду, подрался… Меня выгнали… — Как мне это знакомо… — ладонь Эрика скользнула по влажным кудрям. Кому, как не ему, знать о проблемах с алкоголем и работодателями. — Короче, я понимал, что придется либо начинать с нуля, либо опять сваливаться на дно. И тут появился Натан. Он занимался страхованием здания приюта и пришел, чтобы обсудить что-то с менеджером. Увидел меня в коридоре и решил подкатить. Я даже не сразу понял, чего он от меня хочет. Потом решил, что это шутка, но Натан… Он был вежливым, воспитанным, говорил и выглядел как приличный человек и не предлагал ничего такого, просто сходить в кафе. Я тогда посмеялся над ним, решив, что он какой-то чудак, но Натан вернулся на следующий день и снова меня нашел теперь уже специально. Мы с ним разговорились, и выяснилось, что я не только симпатичный, но еще и не дурак. Я согласился поужинать с ним, терять мне все равно было нечего, и дальше все само сложилось, ну, ты понимаешь. Он приходил и забирал меня куда-нибудь: в парк, в кино, на ужин, выставку, однажды даже на научно-популярную конференцию по медицине, которую я не мог позволить себе, ведь вход туда был платный. В общем, он ухаживал за мной, мы занимались сексом — и после всего, что я пережил… Это было как глоток свежего воздуха. Я… После того, что случилось, я не мог представить, как еще хоть когда-нибудь смогу взять на себя ответственность за других близких мне людей. Не просто, что повезу кого-то на машине, но вступлю в отношения, где мне надо будет заботиться о ком-то, о жене, о ребенке. Я бы не вынес еще одной потери. А с Натаном этого было не нужно. Он сам обо мне заботился, возил на машине, угощал, думал о том, куда нам поехать, чтобы провести ночь красиво, а не просто в его спальне. Я будто попал не то в сказку, не то в реалити-шоу, не знал, чего ожидать… Но время шло, и все было хорошо. Через месяц меня выпустили из приюта, я закончил программу, и идти мне было некуда. Натан предложил переехать к нему, и я согласился. У меня не было выбора. — Я понимаю. — Была весна. Я не хотел жить на деньги Натана просто так и решил найти работу, хоть какую-то, чтобы постепенно выплатить долги. Но тогда у Натана не было финансовых проблем, и он не хотел, чтобы я работал. Я сидел дома, пока он был в офисе — тогда он еще не разъезжал так часто, как сейчас. Думаю, ты понимаешь, что я не тот человек, кто будет торчать целый день дома без дела. Я начал заниматься, нашел учебники по медицине и повторял все то, что проходил на первых курсах, лелея надежду, что, быть может, однажды у меня получится продолжить образование. Мы не обсуждали наше будущее с Натаном, я был влюблен в него и наслаждался моментом. После того, что случилось с Мойрой и Эмили, я стал больше ценить настоящее, понимая, что завтра может вовсе не наступить. Меня все устраивало. А потом Натан предложил мне вернуться к учебе, раз уж я все равно сижу дома: так хоть получу профессию, о которой мечтал. Я был и рад и взволнован одновременно, потому что теперь учеба стоила денег, я не мог поступить по льготе, как в прошлый раз… Эрик стиснул пальцы на плече Чарльза сильнее, вспоминая слова Логана и понимая, как был прав его друг в своих предположениях… — Сначала я отказался, но Натан настаивал. Сошлись на том, что я, устроившись на работу позже, буду возвращать ему долг потихоньку. Это был риск, я должен был понимать, но я любил Натана, и он меня тоже. Казалось, что это будет длиться всегда, у нас были хорошие отношения. Не такие как у нас, прости, что сравниваю. Натан не был теплым или болтливым человеком, он был скорее холодно-вежливым, немного отстраненным, но он умел подобрать нужные слова и совершал правильные поступки. Если я обижался, он не устраивал сцены, а вез меня на выходной куда-то, и мы занимались любовью. Если я грустил, он оставлял меня в покое и не доставал, пока я не приходил в себя. Если я хотел поэкспериментировать в постели, он позволял мне это. Единственное, что… — Чарльз запнулся, не уверенный стоит ли продолжать. — Что? — пришлось его подбодрить. — Он бывал грубым в постели. Не бил, но любил заломить руки, дернуть за волосы, ткнуть лицом в подушку… Я не всегда этого хотел, но я любил быть снизу, а Натан брал меня, только если я позволял ему быть грубым. В остальных случаях мы ограничивались другими видами ласк. В общем, это не важно, я не думал тогда об этом. Натан оплатил мои экзамены и учебу, и я был счастлив. А потом все стало меняться. Я проучился месяц, и мы были почти полгода в отношениях, когда Натан начал ревновать. Это не сразу стало очевидно… Он звонил с работы, забирал меня с практики, расспрашивал о том, как прошел мой день — все это не казалось мне чем-то из ряда вон выходящим. Тут его перевели на разъездную работу, и он каждый вечер мучил меня в скайпе, расспрашивая обо всем, названивал по три раза в день, и я почувствовал что-то неладное. По возвращению мы стали ссориться, раньше такого не было. Вроде по пустякам, но периодически. Натана злили мои приятели в универе, то, что я пошел с ними отмечать сданные тесты, то, что я задерживаюсь, что я слишком весел и слишком много рассказываю об университете, хотя он сам об этом спрашивал. Это происходило как бы невзначай, я немного напрягался, но тогда еще не так сильно. Я мог утихомирить его ревность и все снова становилось хорошо, но когда с начала наших отношений минул где-то год, я понял, что Натан уже не тот, что прежде… Он был раздражительным. Мои слова и мое присутствие радовали его так же часто, как и злили. Мы ругались периодически, но Натан знал, что мне некуда идти, я не работал по его просьбе и занимался только учебой. Тогда я думал, что он жалеет меня, понимая, как это трудно, но на самом деле Натан просто не хотел, чтобы я начинал отдавать ему деньги. Он знал, что вскоре не сможет держать руки при себе, и меня станет удерживать труднее… — Он начал тебя бить? — Я закончил третий курс на нервах. Летом стало чуть лучше, ведь я сидел целыми днями дома, как затворник, и мог выбираться куда-то, только когда возвращался Натан. А осенью на него опять нашло… Учебный год был оплачен, я все такой же безработный, и Натан, видимо, решил, что может больше не сдерживать себя и не размениваться на слова, так что он решил учить меня по-другому. — Я убью его, просто убью… — Не стоит, Эрик, — ладонь Чарльза успокаивающе провела по его грудной клетке, где за ребрами колошматилось сердце, желающее вырваться и пойти убивать Натана вместо самого Эрика. — Это было не так уж часто. Натан любил дать пощечину или схватить за руку, утаскивая в спальню, или шлепнуть ремнем по заднице. И когда я понял, что не хочу больше это терпеть, он сказал, что я от него никуда не уйду. Он ревновал меня к каждому столбу, хотел обладать мною целиком, Натан был помешан на власти и контроле. Я не замечал этого, потому что меня устраивала роль подчиняющегося, ведомого. Но стоило мне попытаться отстоять свое желание не быть избитым, оказалось, что у меня в принципе нет прав на желания, не совпадающие с теми, что имеет Натан. Он не морил меня голодом и не запирал в доме, я жил обычной жизнью на самом деле. Но когда Натан возвращался, я узнавал, как сильно он ревновал меня, пока отсутствовал, как он думал, что я могу с кем-то переспать, что на меня засматриваются приятели в университете, что я вожу в дом гостей, пока он не видит, и все в таком духе. Ему казалось, что я обманываю его, веду себя неподобающе, что я не так одет или слишком хорошо выгляжу. Его бред не развивался больше, но был стабилен. И я бы может сбежал, будь куда, но Натан не забыл напомнить, что я должен ему за учебу и за крышу над головой, за еду, за то, что теперь у меня есть нормальная жизнь в отличие от того, что было раньше. И знаешь, я… я верил ему. Так и было, Эрик, я клянусь тебе, моя жизнь была нормальней, чем когда-либо. Я учился, у меня был парень, перспективы и хорошее жилье. Да, Натан был ревнив и жесток, но он заботился обо мне в своей манере. Я, правда, не был счастлив так, как в начале наших отношений. Трудно любить того, кто видит в тебе врага и ищет повод, чтобы врезать, но я был благодарен Натану за то, что он дал мне шанс на нормальную жизнь, и я все еще должен был ему кучу денег… — Чарльз, — Эрик отстранился, чтобы посмотреть в глаза Ксавье и убедиться, что он действительно верит в то, что говорит. — Ты же понимаешь, что это были не нормальные отношения? У Натана явно какое-то психическое расстройство. Как бы я не ревновал своих девушек, я никогда не бил их, чтобы доказать, что только я могу их любить и они принадлежат мне. Чарльз прикрыл глаза, качая головой. — Может, будь я чуть более покладист и разумен, я мог бы наслаждаться теми отношениями, которые у меня были. — Да хвала богам, что ты не был покладист и разумен! — Эрик почти воздел ладони к небу. — Ты сам понимаешь, что ты несешь? Черт возьми, как ты вообще можешь это говорить? Натан почти купил тебя, взял в сексуальное и психологическое рабство, сделал зависимым от каждого своего решения, а ты говоришь, что был недостаточно хорош для этого мудака! Так не должно быть, ты что не понимаешь? — Я не дурак, не ори на всю квартиру, — Чарльз осадил его, кладя руки на плечи. В его взгляде плескалась грустная усталость. — Я знаю, что любовники должны быть друзьями, ты говорил мне это. И ты всегда вел себя со мной так, как считал правильным, даже терпел мои отношения с Натаном и не думал из-за этого ссориться. Но многие люди живут так, как я жил с Натаном. Многие женщины зависят от своих мужей, не имеют права голоса и иногда страдают от их ревности. Я жил не хуже миллионов людей в нашей стране, но просто… просто, когда Натан стал более жестоким и ревнивым, когда это стало вытеснять приятные чувства, я понял, что это не то, чего бы мне хотелось. Я не мог сбежать и не мог пойти на попятный, поэтому я просто продолжил идти дальше. Устроился в интернатуру и стал возвращать Натану долг, но интерн получает немного. Чарльз улыбнулся, и впервые за вечер эта улыбка была радостной, а не грустной. — А потом я встретил тебя. Ты был противным грубияном, и когда ты первый раз нахамил мне, я подумал, что мне прямо везет на жестоких людей. Но потом понял, что ты не такой… Я видел, как ты разговаривал с мамой, как сажал ее в машину и помогал донести сумки. Ты все еще придирался ко мне, но я подумал, что, наверное, это потому что у тебя жизнь дерьмо, я ведь и сам знаю, что это такое. И я решил, что хуже уже не будет, если я действительно с кем-нибудь пофлиртую. Раз уж Натан и так подозревал меня в связях со всеми, с кем можно, то ничего кошмарного не будет, если я в шутку позаигрываю с тобой, — улыбка была смазанной из-за синяков, но Эрик видел за ней тот плутовской оскал, который привык наблюдать на лице Ксавье. — Ты так мило смущался и бесился, когда я подкалывал тебя, что я не устоял. Стал представлять, каким бы ты был, если бы мы встретились в лучшие времена, как бы ты мог мне улыбаться и поддержать меня. Когда мы переехали сюда, у меня совсем не осталось приятелей, не то чтобы раньше их было так уж много. Кроме Нэнси в госпиталь никто не пришел работать, и никого из соседей, кроме тебя, я не знал. Потом ты согласился помочь мне с котом и с дверью, и я понял, что ты хороший парень, хотя и акула немного. Я чуть-чуть влюбился в тебя, но ты все еще яростно отрицал, что можешь иметь отношения с парнем. Я решил, что хуже не будет, если я не отступлю, а потом признался тебе, что ты мне нравишься. И ты вдруг… не отказал. Я был так счастлив, что встретил тебя, и ты не отвернулся. Они смотрели друг другу в глаза. Эрик пытался осмыслить все услышанное, Чарльз просто осторожно ласкал его скулы большими пальцами. Оба прошли долгий, тернистый путь, чтобы оказаться сегодня здесь, на этом диване, вместе. — И все потому, что ты куришь эти дурацкие сигареты. Я рад, что они нас свели, но по-моему тебе пора бросать, моя Клюковка, — Эрик, наконец, позволил себе улыбнуться и осторожно поцеловать Чарльза в губы, только коснувшись слегка, чтобы не потревожить ранку на его нижней губе. Чарльз не отстранился, делясь с ним горячим дыханием. Его глаза были закрыты, брови болезненно нахмурены, пока пальцы перебирали волосы на затылке Эрика. — Я так тебя люблю, Эрик. Разве мог он не ответить? Ласково проводя ладонью по спине Чарльза снизу вверх. — Я тоже люблю тебя…