Supercut Of Us

Дождь продолжает лить с новой силой. Крупные капли стекают по стеклу, оставляя мокрые дорожки, по которым я провожу пальцами. Холодная поверхность отрезвляет, остужает и пробуждает. Хоть какие-то чувства. Я усмехаюсь горькой улыбкой своим мыслям. Чувства. Что это вообще? Наверное, это когда метка на груди не изводится тягучей болью, когда не колется каждые несколько минут, когда на ней все лепестки, а не только два. Я горько усмехаюсь: два и три. Как наши шарики мороженого тогда. Какая ирония. Я ведь тогда ещё не знал. Лепестки нервно дёргаются. Новых пассажиров в салоне нет. Но есть старые. Парнишка, до этого тихо сидевший где-то в конце салона, с большими наушниками на голове начал резко притопывать ногой. И я готов поспорить, что музыка здесь не при чём. Фиалка снова дёргает своими оставшимися двумя лепестками. — Да, да, я тоже помню, — тихо шепчу я ей одними губами. Я наблюдаю за парнем. Совсем юный. Школьник. Возможно, прогуливает школу. Но скорее из добрых побуждений. Резкий, терпкий запах, с неожиданно нежными нотками терзает обонятельные рецепторы. Пахнет просто, но очень свежо. Это ландыши. Те самые. Метка раскрывается — вспоминает. И я вместе с ней. Автобус останавливается прямо напротив кофейни. Краска на створках облупилась и теперь ничем не защищённые доски подгнивали от большого количества влаги. Окна заколочены фанерными листами, а поверх них баннер с огромной надписью «ПРОДАЁТСЯ» и номером телефона владельца. Небольшая летняя терраса перед кофейней, некогда украшенная декоративными деревьями в самодельных горшках, сейчас была похожа на поле битвы: деревья сломаны, а горшки распадаются на глазах. Фиалка на груди закрывается. Минутная слабость возвращается тихой болью.

Мари-Тэль

Небольшое одноэтажное здание с большими окнами, красивой вывеской и колокольчиками над дверью. Кофейня называется «Мари-Тэль». Не знаю почему. Предположительно, хозяйка этого заведения — немка. Помещение крохотное, но до боли уютное. В углу стоит фикус, блестящий своми листочками на солнце, в другом — торшер с причудливым абажуром. Мы выбираем столик у дальнего окна. Я сажусь в углу, потому что прямое попадание лучей для фиалки, для меня, чревато, ты — прямо в лучах солнца, потому что тюльпану, тебе, требуется тепло и солнечный свет. Мы настолько разные, что иногда это даже пугает. Это наше третье или четвертое свидание. Мы сидим друг напротив друга, твоя рука мягко касается моей, твои пальцы ложатся практически невесомо, поглаживая мою кожу, а я, будто зачарованный, смотрю в твои глаза и теряюсь. Метка учащенно пульсирует, в такт сердцу. Я тогда ещё не знал, что твоя метка пульсирует гораздо сильнее.

Потому что чем меньше лепестков на твоей метке, тем ярче ты чувствуешь своего истинного.

На столе передо мной чашечка дымящегося латте с солёной карамелью, твой же выбор пал на американо со льдом и без сахара. Мы разные. Но нам хорошо вместе. Кофе медленно остывает, но нам всё равно, ведь кофе лишь предлог побыть ещё немного рядом с друг другом. До этого мы гуляли по знакомым и незнакомым улочкам города. Казалось, пришло время прощаться, когда единственный автобус нужного маршрута останавливается рядом, но ты предлагаешь выпить кофе, и я, прекрасно понимая истинную причину, конечно же соглашаюсь. Мы сидим в комфортных мягких креслах, чашки с горячим напитком на столе из тёмного дерева, прямо перед нами, наши руки согревают друг друга. Что ещё нужно? — Нужно поговорить, — серьёзно произносишь ты, и лепестки фиалки вздрагивают после долгой тягучей тишины. Я сглатываю и согласно киваю. — Хорошо, давай, — немного ломанным голосом лепечу я. — Только давай нам сначала принесут пирожные, — прошу я, но не потому что голоден, а потому что страшно неимоверно, потому что не хочется начинать эту беседу, потому что хочется спрятаться где-то, уткнуться носом в коленки и заплакать. Метка уже предупредила меня, что разговор из разряда тех, которые лучше избегать. Что я и пытаюсь сделать. Я спасительно гляжу на официанта и знаками пытаюсь показать ему, что не надо сейчас, потяни время, пожалуйста. Несколько секунд могли бы тогда меня спасти. Нас. Но молодой парень не видит ни моего обеспокоенного лица, ни моих знаков. Он вообще ничего не видит. Юноша слишком сосредоточен на музыке, гудящей в его больших наушниках. Официант подходит ближе и в нос бьёт тёрпкий, крепкий, немного дерзкий, но всё равно нежный запах.

После этого я терпеть не могу ландыши.

Паренёк быстро выполняет отточенный маршрут, ловко ставит два пирожных на стол и удаляется, подёргивая головой в такт битам. Ты тяжело вздыхаешь и набираешь побольше воздуха в лёгкие, затем делаешь два больших глотка ледяного американо. Ты тоже оттягивал время. И поэтому мысль о том, чтобы догнать тот самый автобус уже не кажется такой безумной, а ненависть к ландышам растёт с новой силой. — Чимин, я, — твой голос ломается, метка больно жжется, но я не подаю виду. Ты снова делаешь глоток кофе. Тебе тяжело говорить, и я поглаживаю твою ладонь большим пальцем, успокаивая. — Я давно должен был сказать тебе, — мои глаза обеспокоенно блуждают по твоему лицу. Ну же, пусть мне показалось. Пожалуйста. Пусть метка дрогнула от солнечного света, которое светит прямо в глаза, пусть это случайность, — та встреча у торговца, — ты поднимаешь свой взгляд не меня, — она была не случайна. Я искал тебя, Чимин. И я нашёл, — ты улыбаешься, а я вопросительно смотрю на тебя. — О чём ты? — я действительно не понимаю. Ты убираешь руку, и мне сразу же становится неимоверно холодно. Да так, что пробирает до дрожи. Ты касаешься груди, там где метка, смотришь за ворот футболки, будто проверяешь, и возвращаешься ко мне. — У меня осталось только три лепестка, — надломленно шепчешь ты, и внутри меня всё рушится. Верёвки на запястьях завязываются ещё туже, и этот узел развязать невозможно, цепь звонко лязгает, крепко закручиваясь у шеи. — Я не коллекционирую книги, — лёгкая улыбка. — Просто из-за обострённых чувств меня тянуло в Библиотеку, — секундное молчание, — и я пошёл, — глаза озаряются, но в них столько боли, что я чувствую себя погребённым заживо. — И нашёл своё сокровище, — на дне омутов волнами плещется боль. Тягучая, неимоверно горькая и тихая. Настолько, что шумит в ушах. Я молча опускаю взгляд и усердно изучаю свои пальцы, тянусь за чашкой латте и делаю маленький глоток — настолько противный и сладкий, что хочется тут же выплюнуть. Я пытаюсь не заплакать. — Так ты, — тихо начинаю я и не сдерживаюсь — первая крупная слеза скатывется по щеке. Ты тут же стираешь мокрую дорожку пальцами. — Сколько тебе осталось? — решаюсь я на вопрос и резко поднимаю глаза, с упором глядя на тебя. Метка царапается и оставляет тонкие кровавые полосы, но мне плевать, она меня сейчас интересеует в последнюю очередь. Твой ответ звучит как приговор. Верёвки на запястья впиваются в нежную кожу и рвут её. Ты что-то успокаивающе шепчешь, гладишь мою руку, вытираешь слёзы, но я не слышу. Вообще ничего. Как будто под толщей воды.И это ты меня туда затянул. Ты не заслужил и я это знаю. Все это знают. Но факт остаётся фактом — моя фиалка полная, свежая, живая. Твой тюльпан, Король ночи, — слабый, с тремя оставшимися лепестками. — Времени становится больше, если истинный всегда рядом, — говоришь ты, и я сразу же подскакиваю с кресла, обнимаю тебя крепко-крепко и утыкаюсь носом в ключицы. — Значит я буду рядом всегда, — шепчу я уже в твои губы. — Я обещаю, — следует медленный, тягучий поцелуй, наполненный чувствами, горечью, любовью. — Я люблю тебя, — говорю я, пока ты губами собираешь слёзы на моих щеках. Я ближе прижимаюсь к тебе и понимаю, что больше не отпущу. Никогда. Метка снова режет кожу тонкими лепестками, и я открываю глаза. Притрагиваюсь пальцами к щекам — на них мокрые дорожки от слёз. Но я не вытираю их. Это мог делать только ты. Я касаюсь пальцами стекла и провожу по дорожкам, оставленными каплями на другой стороне поверхности. От запаха ландыша выворачивает. Парень всё также учащенно отбивает ритм ногой. Я прикрываю глаза и медленно выдыхаю. Ну же, поехали, сколько можно ждать.

Пожалуйста, я больше не могу.

Автобус упрямо стоит на месте. Я смотрю из окна на Мари-Тэль и вижу, как из ниоткуда подошедшие мужчины с банками краски и кисточками в руках прикуривают у заведения, остервенело сдирая баннер. Продалось… Меня подтрясывает на сидении и два лепестка еле держатся. Мы трогаемся и покидаем уже неизвестное мне место. Я знал только Мари-Тэль. Но теперь его больше нет. Как и тебя. Мы движемся вниз по дороге, набирая скорость. До следующей остановки 15 минут.