Supercut Of Us

Тормоза противно скрипят, и на участке ухабистой дороги довольно сильно потряхивает. Меня тошнит от понимания того, какая остановка следующая, и что она в себе несёт. Ну, или просто меня укачивает, что менее вероятно. Мимо проносятся жилые дома, и я в очередной раз неосознанно впиваюсь ногтями в ладонь. Музыка в наушниках играет уже на всю громкость, но мне всё равно не удаётся заглушить эти звуки в голове. Звуки той ночи. Меня потряхивает, уже не из-за дороги. Просто в уголках глаз скапливается непрошеная влага. В груди, там, где метка, отчаянно ноет и тянет. Хочется выпить таблетку, чтобы не болело так сильно, чтобы отпустило хоть на чуть-чуть, вот только от воспоминаний лекарства нет. Остатки фиалки на груди нервно дёргаются, когда я натыкаюсь взглядом на знакомую фигуру в салоне. Это женщина, и пахнет она ромашкой. Можно считать полной чушью мнение людей о том, что этот цветок имеет успокаивающие свойства. Нервы натягиваются, будто плотные струны, и, кажется, сейчас лопнут. И ромашка ни черта не успокаивает. Она лишь заново терзает мои и так хлипкие нервы. Женщина сидит ровно, по струнке. Прическа — волосок к волоску. На ней тёмное длинное платье с пуговицами под горло и тёплый кардиган, наброшенный на плечи. Ни грамма косметики, а лицо — бледное, со впалыми щеками и острыми тёмными глазами. От женщины бросает в дрожь. Также консервативна, как и её цветок. Автобус тормозит у обочины, рядом с козырьком остановки. Мы прибыли.

Каннам-Гу

Дверцы открываются практически бесшумно, впуская в салон дурманящий запах дождя. Улица одного из самых больших спальных районов пустует. Из окна видно детскую площадку: горка поржавела, а одна из качель и вовсе сломана; всё, что можно было, растащили на металлолом. У лавочки, что стоит возле песочницы, несколько пустых бутылок и валяющиеся окурки. Я задираю голову наверх и пытаюсь увидеть последние этажи высоток. Мне это не удаётся. Впрочем, как и в прошлый раз. Я по привычке закрываю глаза и крепче сжимаю пластиковый корпус плеера. Воспоминания врываются бушующим торнадо, перекрывая все пути к отступлению. Шансы на спасение — нулевые. Мне не выбраться. Я снова там. С тобой. Середина сентября. Солнце время от времени прячется за облаками, радуя последними тёплыми деньками. Редкие порывы ветра заставляют меня застегнуть куртку под горло. Ты же идёшь рядом в одной футболке с длинными рукавами. Чёрные волосы, растрёпанные от ветра, лезут в глаза. Тряхнув головой, ты откидываешь нависшую чёлку со лба, но она тут же возвращается назад, повинуясь стихии воздуха, и в итоге ты бросаешь дальнейшие попытки вернуть ей нормальное состояние. Ты рассказывал, что тюльпаны спокойно переносят перепады температур. Я не думал, что до такой степени. Ты заливисто смеёшься на мои попытки согреться и закатываешь глаза, когда я недовольно хмурюсь, пряча подбородок в шерстяном шарфе. Погода явно не подходит фиалкам. — Ты похож на напыженного голубя, — ты улыбаешься, а затем обнимаешь меня за плечи, согревая. И мне действительно становится теплее, когда щёки заливает краской, а метка на груди трепыхается в смущении. Я всё ещё не могу привыкнуть к твоим таким простым и незамысловатым действиям. Мы идём из супермаркета. В руках — по два пакета, доверху набитых закусками, сладостями и разными видами чая. Сегодня четыре месяца наших отношений и мы идём к тебе домой: слегка отпраздновать и побыть в согревающих объятиях друг друга. По дороге мы шутим, дурачимся как малые дети, толкаем друг друга в бок и в конце концов, оставив пакеты на лавочке у детской песочницы, наперегонки бежим к качелям. Ты прибегаешь первым, и я сначала делаю вид, что обиделся до глубины души. Но прорывающаяся улыбка выдаёт меня с потрохами, и я начинаю тебя раскачивать. Мы веселимся, как дети — искренне и по-настоящему. Фиалка на груди иногда щекочется, но это от радости и счастья. Потом мы гоняемся друг за другом вокруг карусели. Смех не умолкает ни на минуту, и нас слышно, кажется, на весь двор. Особенно, когда ты валишь меня на землю и начинаешь щекотать. Ты нависаешь сверху, а я лежу под тобой, извиваясь, в попытке, если не выбраться из захвата, то хотя бы прикрыться. Когда же мы устаём, ты валишься рядом, а я укладываю голову на твою грудь, слушая прерывистое дыхание и клокочущее сердце. Твои пальцы мягко зарываются в мои волосы и перебирают прядки, пока я вывожу только мне понятные узоры у тебя на груди и животе. Моя фиалка впервые за долгое время чувствует себя так спокойно. И это из-за тебя. Умиротворенность и безмятежность разливается по всему телу, отдаваясь покалываниями по всему телу. В какой-то момент я ловлю себя на мысли о том, что именно так бы я и хотел провести всю свою жизнь: покоится у тебя на груди, чувствовать пальцы в своих волосах и ощущать опаляющее макушку дыхание. Я поднимаю голову и, слегка оперевшись на локти, фокусируюсь на тебе. Изучаю твоё лицо будто впервые: невысокий лоб, лисьи, с огоньками в глубине, глаза, аккуратный вздёрнутый носик и не особо пухлые, бледновато-розовые, в трещинках, губы. Я засматриваюсь дольше, чем стоило бы, возвращаясь «в себя» уже после того, как ты нежно обхватываешь мой подбородок и, притягивая к себе, целуешь. Губы сухие, потрескавшиеся, горячие. Фиалку на груди сладко тянет, как и низ живота. Я закрываю глаза в удовольствии, перебираясь на тебя, усаживаясь сверху. Мои пальцы в твоих волосах, пока твои покоятся на спине, так и норовя спуститься ниже. Я тихонько посмеиваюсь в поцелуй и шепчу: — Потерпи ещё немного. Не здесь же, — ты улыбаешься мне в ответ, отпускаешь из объятий и целуешь скулу, опускаясь к подбородку. Я поднимаюсь первым и подаю тебе руку. Когда ты снова тянешься ко мне, чтобы обнять, я выглядываю из-за твоего плеча и натыкаюсь на недовольный взгляд острых, как бритва, глаз. Женщина смотрит осуждающе, кривя губы и отряхивая руки. Она всем своим видом показывает, насколько мы для неё грязь. От неё пахнет традиционной, стандартной ромашкой. Её волосы на затылке затянуты в крепкий пучок; платье в пол застёгнуто на все пуговицы, под горло. Я чувствую как метка на моей груди горит огнём и не понимаю в чём дело, я ведь совсем не злюсь, но переведя взгляд на тебя всё становится ясно. Это твои чувства. Я смотрю на тебя и ёжусь от холода, что плещется на дне твоих омутов. На секунду мне становится страшно. Ты источаешь такую неприкрытую злобу, что моя фиалка, испугавшись, прячется, закрываясь лепестками. Ты стискиваешь мою ладонь с такой силой, что становится больно, но я даже не дёргаюсь — лишь успокаивающе поглаживаю твою ладонь большим пальцем. — Вы что-то хотели? — в твоём голосе звенит сталь и, хоть снаружи я непоколебим, внутри коротко вздрагиваю. Женщина не отвечает, кривит губы сильнее и, окинув сначала тебя, а потом меня, презрительным взглядом, разворачивается и уходит. — Кто это? — тихо спрашиваю я, хоть и знаю, что женщина уже не услышит. — Соседка, — коротко отвечаешь ты. Железная хватка твоей ладони не слабеет, и я позволяю себе ойкнуть. Ты выпускаешь мою руку и мягко целуешь в лоб, просишь прощения. Я дёргаю уголком губ, снова беря тебя за руку, показывая, что ничего страшного, ерунда. Ты улыбаешься в ответ, но улыбка вымученная, грустная. — Ты замёрз, пойдём в дом, — и не дождавшись моего ответа, тащишь за руку в подъезд. Спохватившись, я вспоминаю про пакеты. Мы забираем их и идём в многоэтажный дом. Твоя квартира находится высоко, и ты пытаешься мне показать свои окна, но, к сожалению, как бы я не задирал голову, мне так и не удаётся их разглядеть. В лифте отчётливо ощущается напряжение, и я нервно покусываю губы и сосредоточенно рассматриваю руки, сминающие подол кофты. Но стоит тебе невесомо коснуться своими губами моих, напряжение с характерным треском рвётся. Поцелуй совсем не такой как на улице. В нём слишком много нежности и нет той страсти. Ты гладишь мою скулу кончиками пальцев, пока я комкаю твою футболку, сжимая ткань крошечными ладонями. Фиалка на груди бьётся раненой птицей в клетке, не в силах справиться с нахлынувшими эмоциями. Слышится характерный писк, и мы выходим из лифта. Мои щёки густо краснеют, а метка учащённо пульсирует. Ты мажешь взглядом по моему лицу и легонько улыбаешься уголком губ. Не это ли любовь? Смущение накрывает новой волной, когда мы стоим на кухне в твоей квартире и разбираем пакеты. Казалось бы, мы встречаемся уже четыре месяца, откуда взяться смущению? Но от правды не деться: мои щеки пылают красным, пока фиалка на груди учащённо пульсирует, руки дрожат, и я роняю закуски, ещё больше смущаясь от своей неуклюжести. Ты же выглядишь абсолютно невозмутимым, но только не для меня. Я всё чувствую. Сначала метка трепыхается из-за моих переживаний, но потом что-то меняется. Я вмиг понимаю, что это что-то не что иное, как твои чувства и эмоции. Если моя фиалка посылала невесомые энергетические разряды по всему телу, то твой тюльпан, судя по моим ощущениям, переносил, по меньшей мере, шторм. Дыхание учащается, а тревога, так внезапно прорвавшаяся в моё подсознание, лишает воздуха. Я в ужасе смотрю на тебя, но ты остаешься всё также невозмутим. — Что? — непонимание отражается на твоём лице. Ты хмуришь брови и внимательнее всматриваешься в моё перепуганное лицо. — Что случилось, Чимин? — Ты, — я не могу говорить — воздуха крайне мало. — Твои чувства, — я чувствую подкатывающую к горлу истерику. — Что с тобой? — голос слишком слабый и тихий. Твой взгляд проясняется, а морщинка на лбу разглаживается. Я непонимающе смотрю на твою улыбку и то, как ты покачиваешь головой, будто я несу откровенейшую глупость, и ты еле сдерживаешься, чтобы не рассмеяться мне в лицо. — Это нормально, Чим Чим, — твой голос спокойный, как штиль в ясную погоду, но меня всё ещё трусит. — Это обострённые чувства, — ты берешь мою ладошку и кладешь на свою грудь, прямо на метку. Через тонкую ткань футболки я чувствую как твоя кожа пылает, а сердце, кажется, сейчас вырвется наружу. — Я просто немного волнуюсь, — ты смущенно опускаешь взгляд вниз и тут же возвращаешь его мне. Я бы тут же поплыл, растёкся лужицей у твоих ног, но эмоции, которые я ощущаю, настолько сильны, что я не могу с ними совладать. Я отпихиваю тебя одной рукой и иду прямиком в ванную, чтобы плеснуть холодной воды в лицо. Я оттягиваю ворот кофты и осматриваю метку: она буквально горит. Вокруг фиалки кожа покраснела. Я невесомо касаюсь метки и тут же одёргиваю руку — будто удар током. Мне становится страшно. Если то, что ощущаю я, это всего лишь толика твоих чувств, то что же тогда ощущаешь ты? На минуту я теряюсь, бездумно разглядывая своё испуганное лицо в зеркале. Пытаюсь дышать глубоко и размеренно, но не помогает. Я ещё раз споласкиваю лицо и выхожу из ванной. Молча и быстро направляюсь к тебе. Ты не понимаешь моих действий и снова хмуришь брови. Подлетев, я одёргиваю футболку и оттягиваю ворот, с целью рассмотреть твою метку.

Эмоции улетучились тут же, уступая место липокому, обволакивающему страху.

Твой тюльпан напоминает кровавое месиво: тёмные лепестки отчаянно трепыхаются, заметно пульсируя; у подножия тюльпана лежат уже семь увядших лепестков, под ними и на них — капельки крови, новые появлялись от оставшихся двух. Я в ужасе отпрыгиваю и закрываю лицо руками, пытаясь отогнать увиденное. Я стою посреди кухни, зажимая лицо ладонями и сдерживая рвущиеся наружу рыдания. Неосознанно вздрагиваю, когда чувствую, как твои руки убирают мои, но я отпираюсь, дёргая головой из стороны в сторону. — Нет, нет, нет, пожалуйста, нет, — я перехожу на истерику, которую так и не удаётся сдержать. Мне всё ещё не хватает воздуха, и я буквально задыхаюсь, открывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба, в попытке глотнуть хоть каплю спасительного кислорода. Ты обнимаешь меня руками и прижимаешь к себе, но я вырываюсь и оседаю безвольной куклой на пол. Моё лицо красное и распухшее из-за слёз. Шепчешь что-то успокаивающее на ухо, но я не слышу, лишь протяжнее вою, пряча лицо в сгибе локтя. Ты продолжаешь прижимать меня к себе, пока я глотаю слёзы. Мы проводим так по меньшей мере пол часа, пока я, обессилив от рыданий, не засыпаю. Сквозь дрему я чувствую как ты переносишь меня на кровать, заботливо укрываешь одеялом и, устроившись рядом, обнимаешь со спины. Твоё размеренное дыхание опаляет затылок, и я окончательно проваливаюсь в сон. Ты тоже засыпаешь под мои редкие всхлипы и звуки, отдалённо напомнющие что-то вроде: «Пожалуйста, нет…»

Четыре месяца мы так и не отпраздновали.

На следущее утро я просыпаюсь от резкой боли в груди и сразу же бегу к зеркалу, чтобы посмотреть. Отдёргиваю кофту, ворот которой всё ещё не высох от слёз, и провожу пальцами по метке, наблюдаю. Лепесток фиалки, уже тусклый и безжизненный, медленно опускается к её подножью.

Всё таки терять лепестки — это так красиво.

Метка на груди колется, режет острым краем лепестков, и я распахиваю глаза. В воздухе стоит навязчивый запах ромашки, я кривлю губы, прямо как женщина это сделала тогда, вызвав у тебя такие эмоции, за которые потом расплачивались мы оба. Я прожигаю женщину взглядом, пока та ровно сидит на сидении, даже не ёрзаясь. Руки сложены на коленях, ноги вместе. Одним точным движением она заправляет выбившийся из прически волосок. Женщина подымается с места и уверенным шагом идёт к выходу. По пути она всё же замечает меня. Меня тут же прошибает от холодного, пропитанного чистейшей злобой и презрением, взгляда. Она хмурит брови, образовывая глубокую морщину на лбу. Я так же твёрдо смотрю в ответ и вздёргиваю подбородок. Женщина злится ещё больше, но, окинув мельком место рядом со мной и поняв, что оно пустует, чуть ли не улыбается. В её глазах ликование. Кровь струйками стекает по ладоням от впившихся ногтей. Губы сжаты в тонкую полоску, а зубы стиснуты так, что сейчас, кажется, начнут крошиться. Женщина снова окидывает меня победным взглядом и гордой походкой выходит на остановке. Я смотрю ей вслед, а запах ромашки, так отвратильный мне, не покидает салон. Фиалка на груди жжётся, и теперь я точно уверен, что это моя злоба, а не твоя. Тебя ведь нет. Двери автобуса так же бесшумно закрываются и, качнувшись, мы отъезжаем, покидая лавочку со стеклянными бутылками и окурками около неё; я слышу скрежет ржавых качелей даже сквозь толстое стекло. Мы проезжаем мимо дома, в котором находится твоя квартира, окна которой мне так ни разу и не удалось рассмотреть. До следующей остановки 30 минут.