Supercut Of Us

Автобус останавливается на светофоре, и я позволяю себе на несколько секунд расслабиться. Откинувшись на спинку сидения и склонив голову на бок, я смотрю на стекло, а точнее — в его отражение. Я отчётливо вижу небольшие пухлые пальчики, которые притрагиваются к поверхности, а также и хозяина этих самых пальцев — светлые волосы разбросаны, под глазами залегли глубокие мешки, а в них самих — бездонная, накопившаяся за эти несколько лет усталость. Отражение в стекле довольно чёткое, но я смотрю отнюдь не на себя. Меня больше интересует пожилая пара в конце автобуса. Им уже далеко за пятьдесят, волосы в основном седые, кожа одрябла, а трясущиеся пальцы сгибаются не до конца.

Они так изменились за эти пять лет.

Я пытаюсь наполнить лёгкие привычными розой и клематисом, но запах не такой как раньше. Он тусклый, еле уловимый, теряется среди других. Старость бессердечна. Автобус подкидывает, и он снова движется. Моя метка реагирует на это короткими, но довольно сильными разрядами. Интересно, дело в следующей остановке или в пожилой паре?

2 в 1.

Я прекращаю всматриваться в отражание и переключаю своё внимание на вид из окна. Всё, что я вижу, — обугленные балки, сажа на обломках стен и остатки «Мира» — вывески. Именно так выглядит сгоревшее здание.

Мир

Этот торговый центр был построен очень давно. В нём менялось многое, а вместе с ним и всё окружающее. Владельцы, директора, сотрудники, название — всё это не задерживалось слишком долго. Только одно оставалось нерушимым — вывеска. Да, по документам название каждый раз было разным, оно сменялось всё более неординарным и оригинальным, а вместо предыдущей вывески всегда вешалась новая — блестящая, со свежей краской, с подсветкой вокруг. Но, как ни странно, на каждое следующее утро, после смены вывески, на место возвращалась та самая — вечная. Кто её вешал обратно и как — для всех до сих пор остаётся одной большой тайной. Поэтому, как бы иначе не называли торговый центр, расположившийся у моста, в сознании всех людей он всегда оставался «Миром». Людям нужен был стабильный «Мир», и он у них был. Момент возгорания, те, кто был в тот день внутри, помнят обрывками. Из моей же памяти никогда не стереть тот миг, когда появилась первая искра. Навряд ли, конечно, это послужило причиной, почему всё, что осталось от торгового центра — кучка пепла и обугленные балки. Но в тот день мой мир вспыхнул пламенем. Наш мир. Веки привычно прикрыты, фиалка на груди дрожит последним лепестком. Стабильность, выработанная годами привычка. Мы идём вдоль множества витрин, высматриваем интересные вещицы, которые принесли бы радость, выбираем самое лучшее. В моих руках, как и в твоих, уже несколько пакетов доверху набитых всевозможными сувенирами и приятными безделушками. Я крепко сжимаю ручки бумажного пакета в красно-зелёную полоску и нервно кусаю губы. Ты переплетаешь свои тонкие изящные пальцы с моими пухлыми и наклоняешься, чтобы поцеловать в лоб и успокаивающе прошептать: — Не переживай. Им точно понравится, — ты обнимаешь меня за плечо и прижимаешь к себе. Я не сопротивляюсь, лишь утыкаюсь носом в выемку на твоих ключицах и вдыхаю поглубже. Мягкий кашемировый свитер, цвета топлёного молока, ласково касается моей кожи. — Но это ведь подарки на Рождество — так ответственно, — мой голос дрожит, а метка на груди трепещет, вторит ему. Я действительно волнуюсь. — Ты ведь знаешь их и их отношение к тебе. К нам, — я заглядываю в твои глаза. Брови подняты, губки надуты — ещё немного и я расплачусь. — Я не хочу всё усугублять. Понимаешь? — Понимаю, солнце, — твой голос спокойный, ровный. Создается впечатление, что ты ни капли не волнуешься. Если бы ноющая боль, что волнами расходится от фиалки на груди, я бы поверил. — Но пойми и ты, — ты обхватываешь моё лицо ладонями и, смотря прямо в глаза, настойчиво говоришь, — их отношение навряд ли изменится к нам. Ко мне. Ты сделал всё, что мог. Ты сделал слишком много шагов навстречу, они не сделали ни одного в ответ. Это на их совести. Так что выполни свой долг — поздравь от чистого сердца и не обращай внимания на нападки. Я тут, и я рядом. Я люблю тебя, — ты мягко касаешься своими губами моих и, отстранившись, обнимаешь крепко-крепко. — Я тоже тебя люблю, — шепчу я в ответ и прикрываю веки. Мы оба не лжём: это подтверждают наши метки, которые бьются сейчас в унисон, питают друг друга. Мы — одно целое. Разделить что-то цельное, неделимое — практически невозможно, но если всё-таки удаётся — всё вокруг взлетает на воздух. Элементарная химия. Мы стоим так ещё какое-то время, слушая сердца друг друга, но внезапно зазвонивший телефон заставляет меня оторваться и ответить. — Да, — мой голос сиплый, но я прокашливаюсь и пытаюсь говорить уверенно. — Да, мам, я слушаю. — Где ты? — никаких любезностей, никаких переживаний или волнений, лишь стальной твёрдый голос, который буквально режет меня изнутри. — Я в Мире, — голос всё-таки ломается, мне не удаётся скрыть волнение. — Выбираю подарки для тебя и папы, — ободряюще говорю я и слегка улыбаюсь; думаю, что мать это растрогает, порадует, что она тоже улыбнется, прошепчет, что им с отцом ничего не нужно, только, чтобы я пришёл, что скажет, как любит меня. Но она не говорит. Всё, что я слышу в ответ: — Ты с ним? — я моментально сжимаюсь в крохотный комочек, кусаю ребро ладони и зажмуриваюсь до белых пятен перед глазами: метка слишком больно реагирует на такие слова, с таким подтекстом. Я отворачиваюсь от тебя, зажимаю ладошкой телефон, чтобы ты ничего не услышал, но ты слышишь, и я знаю это. Я говорю тихо, одними губами, уменьшаю звук вызова, лишь бы было потише — но это не поможет, никогда не помогало. Ты слышишь всё, точнее, видишь: по моим вздрагивающим плечам, зажмуренным глазам и побелевшим костяшкам. — Мам, — голос как можно ласковее, без грубостей, — перестань, пожалуйста, — я буквально молю. Не хватает только встать на колени и упереться лбом в холодный кафельный пол. — Что «пожалуйста»? — её голос ни на толику не нежнее, скорее наоброт — она давит на меня, кромсает, не жалея. — А когда я прошу тебя «пожалуйста?! Пожалуйста, Чимин, брось его. Пожалуйста, Чимин, не видься с ним. Пожалуйста, Чимин, забудь о нём. Пожалуйста, Чимин, будь нормальным. Пожалуйста, Чимин, найди себе девушку. Пожалуйста, Чимин, перестань расстраивать нас с отцом. Пожалуйста, Чимин, не шляйся, где попало. Пожалуйста, Чимин, не трахайся с парнями. Пожалуйста, Чимин, забудь о том, что ты якобы любишь парней. Пожалуйста… — Закрой рот! — не в силах больше сдерживаться, я кричу, повышаю голос на мать, глотаю предательские слёзы и стискиваю зубы чуть ли не до хруста. — Закрой свой поганный рот! — меня разрывает и одновременно топит от боли и в ней же. Меня трясёт, как не трясло ещё никогда. — Не смей этого говорить! Прежде всего, я твой сын! И вы с отцом должны понимать меня, принимать меня таким, какой я есть. Да, я, мать его, гей! Да, мне нравятся парни! Но я не перестаю от этого быть твоим сыном, — мой голос опускается до самого шёпота. Я продолжаю рыдать, утирая слёзы рукавом толстовки. — Мы ничего тебе не должны. Мы дали тебе всё: кров, пищу, образование, деньги. У тебя всего в достатке. Ты просто с жиру бесишься. Не знаешь, как ещё привлечь наше внимание, — мать продолжает что-то ещё говорить, но я её уже не слышу. Я будто в прострации, в вакууме. В ушах — звенящая пустота, перед глазами — пелена. Я не могу поверить, что люди, с которыми я провёл большую часть моей жизни, которые дарили мне любовь и тепло, сейчас отворачиваются от меня лишь потому, что я не такой как он ожидали, не такой какой им нужен был, не идеальный, другой. — Ты любишь меня? — спрашиваю я, перебивая. Говорю в лоб, застаю врасплох. — Что? — Я спрашиваю, ты любишь меня? — голос снова дрожит. Мне безумно холодно, и я пытаюсь согреть себя руками. — Только если ты без него, — говорит мать, и все надежды, все мечты, всё, во что я верил, всё, что я любил — разбивается вдребезги об её слова. Меня будто пронзает холодная, умело заточенная сталь. Она прорывает кожу, протискивается между рёбер, и вот уже её конец торчит из моей груди. Ошмётки тела омерзительно свисают с окровавленного оружия и меня начинает мутить. Это нож в спину. А туда бьют только трусы. — Но я с ним, — спокойно, уже без истерик, говорю я. — И по-другому никогда не будет. — Значит, ты больше нам не сын, — мать бросает трубку, и противные гудки ещё долго терзают мой слух. Я даже не пробую набрать её ещё раз. Какой в этом смысл? Родители никогда не примут меня таким, какой я есть. Они не хотят видеть меня таким. Всё в их жизни идеально: идеальные супруги, идеальный дом, идеальный сад, идеальные машины, идеальная работа. Идеально всё.

Кроме меня.

Я долго смотрю на экран телефона, всматриваюсь в когда-то родные буквы и понимаю, что не чувствую ровным счётом ничего. Предательски воткнутый меч проходит аккурат через бьющуюся в натуге мышцу, лишая её тяжкого бремени, даря покой. Я ничего не чувствую. И самое страшное, что мне на это, честно говоря, глубоко плевать. Я резко поворачиваюсь к тебе, сталкиваюсь с обеспокоенным взглядом, отталкиваю протянутые ко мне руки, обхожу тебя и, ни на секунду не задумавшись, заталкиваю бумажный, в красно-зелёную полоску, пакет в урну. Слышится треск хрусталя, из которого сделанно гениалогическое дерево, разбивается стекло большой семейной фоторамки. Я снова возвращаюсь к тебе и, на секунду, опешивши от количества боли и сострадания, плескающихся на дне твоих омутов, сам протягиваю руки, ищу опоры и поддержки, но ты вытягиваешь вперёд руку, не даёшь приблизиться. Мои глаза покрасневшие, нос распухший, губы искусаны в кровь. Я смотрю на тебя с мольбой в глазах. Фиалка на груди колется, протыкает кожу, оставляет глубокие раны. Но это не мои чувства. Это снова ты. Как бы я хотел их заглушить. Грёбанная истинность. У меня никогда не будет возможности полностью избавиться от чувств, потому что я всегда, навеки, буду чувствовать тебя. И я ничего не могу с этим поделать. — Ты должен вернуться к семье, — говоришь ты, смотря куда-то сквозь. Уверен, кровь, что стекает по лезвию, тебе также омерзительна как и мне. — Без меня, — ты смотришь куда-то на поверхность стекла, как я понял потом, в отражение. Возможно, ты пытаешься разглядеть там взлохмаченные волосы, мешки под глазами от усталости. — Я не хочу рушить вашу семью. Поэтому я уйду. Я оставлю тебя. Ты найдёшь себе девушку и будешь нормальным, — твой голос бесцветен, ты говоришь как на автомате, это говоришь не ты. Я чувствую всю ту боль, что сейчас плещется в тебе, накрывает могучими волнами; я чувствую, как ты идёшь ко дну. — Но мне не нужна девушка, — я свожу брови на переносице, не понимая, что за бред ты несёшь. — Мне нужен ты. — Тебе нужна семья. — Но, — я всё ещё не понимаю или отказываюсь понимать, — ты моя семья, — выходит что-то больше похожее на писк. Я мну подол толстовки и, не отрываясь, смотрю на тебя. — Нет, Чимин, это не так, — ты впиваешься глазами в моё лицо, и по моей коже ползут мурашки. — Мы всего лишь временное увлечение друг у друга. Мы молоды и эксперементируем, — мне кажется, ты даже сам не веришь в то, что говоришь. — Но эксперемент затянулся, пора заканчивать, — ты кривишь улыбку, и та столь надломленна, что у меня подкашиваются ноги. — Прощай, Чимини, — ты не подходишь, не обнимаешь, не целуешь, не говоришь, что любишь. Лишь неуверенно подымаешь вверх ладонь, слегка машешь и, развернувшись, уходишь. Я долго смотрю тебе вслед, даже тогда, когда ты пропадаешь из поля зрения. В моей душе — зияющая дыра, сам я — оголённый скелет, без чувств и эмоций. Я тихо плачу, глотаю слёзы, не вытираю их. Мне даёт силу то, что ты тоже плачешь сейчас. Откуда я знаю? Моя фиалка на груди не соврёт. Как и резкая, вышибающая дух, боль потерянного лепестка.

И это не моя боль.

Я открываю глаза из-за зудящего чувства пустоты. Внутри — ледяная пустыня, снаружи — настоящая арктика. Я снова смотрю в отражение на пожилую пару и вижу как те, поднявшись со своих мест, уверенно движутся ко мне. Женщина садится рядом, а мужчина напротив. Роза и клематис, идеально дополняющие друг друга, душат своим запахом. Он совсем слабый, еле уловимый, но мне достаточно и его. Мы сидим в тишине, никто не говорит ни слова. Женщина невесомо касется моей руки, а меня будто током прошибает. Я одёргиваю руку и резко встаю со своего места, прохожу мимо пары. — Чимин, — окликает меня слабый старческий голос. — Прости нас, — в голосе — мольба. — Возвращайся домой, сынок. — Это его место, — чеканю я, — мама, — делаю ещё шаг к выходу. — У вас нет сына. Слова повисают в звенящей тишине. Её разрезает лишь шипящий звук открывающихся дверей автобуса. Я выхожу из транспорта и натягиваю рукава толстовки. Последний лепесток фиалки, слабый, проживающий последние часы, трепещет, готовится вот-вот сорваться, мелко дрожит. Первая искра появилась именно тогда. Она же и причина масштабного взрыва. Элементарная химия. Но причина появления самой искры немного иная. Это был не несчастный случай, не халатность, не наплевательское отношение. Всё гораздо проще. Это был поджог. И спички в руках у когда-то трепетно любимого человека. Автобус проезжает мимо меня, обрызгивая водой из луж. Я смотрю ему вслед из-под натянутого на голову капюшона. До следующей остановки 378 шагов