Его грех

Джон скользит взглядом по её обнажённому телу. Оно давно изучено им. Каждая веснушка, каждая родинка, каждая выступающая косточка. Стеснение для них теперь кажется чужеродным понятием. Эм прекрасна в своём несовершенстве. Все её угловатые изгибы, сломанные пальцы, шрамы на ногах лишь украшают, но никак не портят. У него непроизвольно вырывается вздох восхищения, когда он в первый раз рассматривал её. Такую открытую и подрагивающую от желания. Эм имеет много секретов. Особенно от него. Так, например, младший Сид никогда не узнает, откуда у неё взялся шрам на внутренней стороне бедра, что тянется полосой от колена практически до паха. При каждом ненавязчивом вопросе Эмили закрывается и становится отчуждённой. Но Джон не настаивает. Он знает, что придёт время, и она самостоятельно придёт к нему, чтобы рассказать обо всём. А пока можно и подождать. Изъяны тела его давно не пугают. И он получает ни с чем несравнимое удовольствие, когда видит, с каким восхищением Эмили смотрит в отвёт. Как трепетно, едва касаясь, проводит пальчиками по его груди, рукам, обрисовывая все шрамы и татуировки. В такие моменты Джону кажется, что он способен позволить ей всё. Даже если у неё в руках появится нож, даже если войдёт в его плоть, то он не дрогнет. Но этого не происходит. У Эм слишком влюблённый взгляд. Такие люди не предают по безмолвному решению. Никогда. Поэтому Сид спокоен. Сейчас же он сидит в кресле, прикрываемый лишь тонким одеялом, небрежно наброшенным на бёдра. Эмили лежит на постели, обнажённая и счастливая. Она подпирает голову рукой и что-то увлечённо ему рассказывает, иногда заливисто смеясь. Джон слушает внимательно, чуть улыбаясь в ответ, но не слышит ни единого слова. Его взгляд обращён к ней. Богиня. На его кровати лежит богиня, прекрасная в любом обличии. А Эм будто и не замечает этого. Шутит, возмущается, когда ей кажется, будто он отвлекается. Ведёт себя так непосредственно, как не вёл рядом с ним ни один человек. Ему сложно представить любую другую женщину, что могла бы сейчас лежать на кровати вместо Эмили. Таких просто не существует. Этот ангел единственный в своём роде. И принадлежит ему. Им не часто доводится провести всю ночь друг с другом. Чаще всего Эм сбегает ближе к полуночи, словно Золушка из старой сказки, оставляя после себя лишь чувство пустоты. Но сегодня всё иначе. Небо заливается светом, словно расплавленное золото, опрокинутое из чана неловкой рукой. Чем дальше от горизонта, тем розовее и светлее, пока вовсе не становится голубым. Подобную красоту и не увидишь в крупном городе, усеянном шпилями небоскрёбов. А здесь — запросто. Только вот Сид сидит спиной к окну. Он холоден к природным явлениям, взгляд голубых глаз устремлён на совершенно иную красоту, что намного больше приходится ему по душе. — Ты так смотришь, — тянет Эм, проводя рукой по гриве рыжих волос. В ней путаются непослушные солнечные лучи, отчего кажется, что цвет отдаются огнём, но никак не медью. — Как? — он — сама любезность. — Странно, — старательно подбирает слова, закусывая губу, прежде чем признаться. — Влюблёно. Ты смотришь влюблёно. — Сия есть заповедь Моя, да любите друг друга, как Я возлюбил вас, — Джон говорит это практически на распев. Привычно. Заученно. — Влюблённость есть заблуждение человеческое, любовь или привязанность — вот, что главное. — М-м, а уклонение от прямого ответа — есть твой грех, — недовольно хмыкает Эм. — Когда-нибудь доведёшь меня, и я вырежу его на твоей отменной заднице. — Тогда я сам вложу нож в твои руки, — и он улыбается, так просто, что Эмили невольно теряется от волны искренности, что окатила с ног до головы. Младший Сид — непонятный человек, слишком искренний для жестокого монстра. Слишком жесток для искренности. Она качает головой, демонстративно двигаясь назад и хлопая рядом с собой. — Иди ко мне. Повторять лишний раз не приходится. Джон поднимается на ноги, подхватывая спавшее с колен одеяло, которое больше ничего не прикрывает. С внутренним удовлетворением он наблюдает за тем, как вспыхивают карие глаза на милом личике, как Эм старательно смотрит на него, не опуская взгляд ниже живота, но всё равно не выдерживает и поддаётся собственным слабостям. Грешница. И он грешник. Хороша пара. Он ставит колено на край кровати, подаваясь вперёд, опираясь руками, накрывая податливые губы. Эм откидывается назад, обнимая его за шею, притягивая ближе. Между ними ураган эмоций. Неподдельных и необузданных. Те, что рушат дома и крушат чужие жизни. Истинная страсть в её коварном проявлении. Стук в дверь портит всё. Сид отстраняется, слыша возмущённый стон со стороны Эмили. Ему самому хочется взять пистолет и вынести мозг тому, кто смеет мешать ему с самого утра. Но нет, смирение и прощение. Джон твердит это себе, как мантру, пока заворачивается в одеяло и идёт к выходу. Без оружия в руках. Приоткрывает дверь. Достаточно, чтобы эдемщик видел его, но недостаточно, чтобы имелась возможность видеть кровать. — Что нужно? — Извините, — похоже, его голос действительно далёк от дружелюбного, раз матёрый мужчина так тушуется. — Но к ранчо подъезжает Отец. Я подумал, что вам будет важно узнать об этом заранее. — Благодарю. Он закрывает дверь, хотя самому хочется ей хлопнуть от души. Отец едет без предупреждения. Плохо. Очень плохо. — Наверное, мне пора, — Эм стремительно поднимается на ноги, начиная искать одежду. Её движения рваные, нервные, словно у зверя, что вот-вот попадётся в ловушку. И ни намёка на прежнюю раскованность. — Выйду через чёрный ход. Джон молчит. Всё ещё обдумывает услышанное. Он рад появлению Джозефа. Правда, рад, но в то же время в смятении. Риск слишком велик, а он слишком дорожит хорошим концом. Эмили проносится мимо него к двери, но внезапно замирает и возвращается. Смотрит так открыто, словно понимает всё, о чём он думает, а после коротко целует. Не в губы, в щёку, но этого достаточно, чтобы Сид поймал её за запястья, притягивая ближе. — Пусть Господь сбережёт тебя, — шепчет он, прикрыв глаза. — Аминь, милый. И она покидает его ранчо так стремительно, как никогда раньше. Машина Отца останавливается подле входа как раз в тот момент, когда Джон одет и собран до предела. Он приветливо улыбается и смотрит с благоговением, понимая, что если Джозеф пожелает, то узнает любой его секрет.