Я буду называть тебя Максин

— Ну, привет, Максин, — говорит женщина, стоящая за ее спиной, и у Макс перехватывает дыхание. Женщина. Хлоя. Да, Хлоя Прайс собственной персоной стоит перед ней, подбоченившись, и смотрит в своей обычной манере: голубые глаза презрительно прищурены, уголок рта приподнят, она вся — воплощённое «да пошли вы», и это так знакомо, что пробирает до самых печёнок. За секунду до того, как ответить, Макс успевает рассмотреть ее и понять, ЧТО именно изменилось в бывшей лучшей подруге: нет больше рваных джинсов, спущенных подтяжек, любимой растянутой майки и короткой куртки, нет и шапки на синих волосах, но это все та же Хлоя Прайс: просто теперь это взрослая Прайс. Она все так же худа, как и много лет назад: длинное поджарое тело с острыми локтями и слегка сутулой спиной; лицо стало старше, обозначились морщинки в углах глаз и губ, подбородок заострился, исчезла половина дырок в ушах, а руки — Макс бросила быстрый взгляд вниз — она помнит эти тонкие длинные пальцы с округлыми короткими ногтями, раньше обгрызенными до самой кожи — руки по-прежнему выдают состояние Хлои, выдают то, что она чувствует, и она, зная это, тут же прячет их в карманы. Теперь Прайс не панк и не неформал, хотя обычной тридцатилетней женщиной ее назвать сложно — на ней узкие серые джинсы, тяжелые ботинки с толстой подошвой, темно-синяя обтягивающая футболка Хенли, открывающая ключицы, и кардиган без пуговиц. Эта Хлоя похожа больше на городскую модницу, чем на white trash в разношенной небрежной одежде, и — Макс улавливает это слишком хорошо, потому что она всегда улавливает чувства Прайс как радар — эта новая Хлоя презирает ее всеми фибрами души. — П… привет, — откашливается Макс и не знает, что говорить дальше, потому что потрясение слишком велико, и Хлоя явно не собирается облегчать ей участь. — Неужели ты вернулась в Аркадию насовсем? — Хлоя облокачивается на стойку, насмешливо глядя, как Макс мнётся в ожидании заказа. — Нет… я здесь… Она, наконец, овладевает собой под этим острым взглядом и спокойно говорит: — Меня ректор пригласил сделать снимки в честь столетия Блэквэлла. Я приехала ради этого. Всего на три дня. Хлоя презрительно кривит тонкие губы: — Ну, понятно. Повисает неловкое молчание. Вокруг мирно жужжит закусочная, теперь здесь гораздо более аутентично, чем восемь лет назад, и Макс вспоминает, о чем хотела спросить: — А где Джойс? Поверить не могу, что «Два кита» могут существовать без неё… На лице Хлои появляется странное выражение, и она долго смотрит в окно, прежде чем перевести взгляд на Макс. — Мама умерла два года назад. — О Господи, — вырывается у Макс, и прежде чем она успевает подумать, хватает Хлою за запястье. — Господи, как же это? Что случилось? Хлоя высвобождает руку резким движением, будто ей неприятно прикосновение Колфилд. — Рак. Когда заметили, было уже поздно, пошли метастазы. Она сгорела за неделю. Макс чувствует подступающие к глазам слезы и качает головой. — Это… мне так жаль, Хлоя… мне так жаль… я не знала… Хлоя молчит, и это лучше любого ответа, и Макс понимает, что уже неважно, что она скажет, неважно, потому что бывают такие случаи, когда отрезано столько, что нельзя притворяться, будто можно что-то вернуть, восстановить, и остаётся лишь стоять друг перед другом и старательно выписывать кружева слов в пустом воздухе, нанизывать стеклянные бусины на секунды и минуты, делая вид, что разговор важен хоть чем-то. — Да, — произносит Хлоя с горечью. — Тебе жаль. Я верю. Это последнее «я верю» уже сказано без горечи или насмешки — Хлоя знает, что Макс любила Джойс, а та любила ее, вот только это не помешало Макс уехать, бросить и Джойс, и Хлою, и всех прочих. И поэтому Прайс знает, что любовь никогда никого не останавливает: если человек захочет, он может переступить через любовь так же просто, как через лужицу на дороге… Макс молчит, и теперь черёд Хлои рассматривать ее: до того она вся была занята мгновенно хлынувшей в кровь ненавистью и одновременно жгучим, непонятным пока чувством, которое затуманило ей взгляд, а теперь немного отпустило, отлегло, будто волна схлынула, обнажая песок, скрытый до того зеленой водой, и можно немного дышать. Максин изменилась. Конечно, все меняются, а за восемь лет и подавно. Теперь это не юная девушка с невинными большими серыми глазами. Хотя нет, глаза остались прежними: все чувства отражаются в них так же явно, как если бы Макс говорила вслух. Но теперь это причиняет слишком большую боль, и Хлоя старательно отводит взгляд, рассматривая привычный интерьер закусочной, знакомый до зубовного скрежета. Она не искала встречи с Макс, даже предпочла бы ее не видеть вовсе, и когда Джастин Уильямс, работавший с ней вместе, сказал, что ректор собирается устроить праздник в честь столетия академии и пригласил Макс, как одного из «знаменитых студентов» (не выпускников, думает Хлоя, она ведь так и не доучилась), так вот, когда Джастин ей сказал, то она в ту же секунду поняла, что будет избегать любых встреч с Максин, но ведь Аркадия — слишком маленький городок, и разве возможно не столкнуться, если на всей Мэйн-стрит кофе на вынос в обеденное время подают только в «Двух китах»? Кстати, о кофе. Им приносят два высоких бумажных стакана. Нет, не им. Не им двоим. Каждой по отдельности. Макс пьёт латте, Хлоя — капучино с четырьмя пакетиками сахара. Глядя, как она снимает крышку и сыплет один за другими тонкие струйки в пену, Макс с трудом удерживается от улыбки. — Я бы хотела поговорить, — говорит она примирительно, решив почему-то, что раз Хлоя осталась сладкоежкой, то, может, на дне того металлического, грубого, неподвластного ей найдётся хоть что-то прежнее. Та Хлоя любила ее. Та Хлоя писала ей стихи на последней странице ее конспектов. Та Хлоя страстно говорила: «Не смей забывать меня!». Эта же Хлоя абсолютно чужая, и тон ее, когда она забирает со стойки стакан, звучит даже слишком спокойно: — Думаю, это будет неловко, Максин. — Макс… — Колфилд не выдерживает. — Мое имя Макс, и ты чертовски хорошо это знаешь. Зачем дразнить? Губы Хлои вдруг расплываются в улыбке, но, хотя теплоты в ней нет, это уже что-то. — Какая же ты Макс? Макс была девочкой в футболке с ланью и кедах, задроткой из академии, которая краснела при слове «трахаться», доброй и невинной. При последних словах Хлои Макс вдруг ощущает, как краска ползёт по ее щекам, заливая их ярким цветом. Словно понимая ее состояние, Хлоя Прайс наклоняет голову и вкрадчиво добавляет: — А ты… Ты не Макс, а Максин Колфилд, известный фотограф, столичная штучка в туфлях за пятьсот баксов, дизайнерском платье, и ты — совершенно обычная. Понимаешь? Макс была светом, а ты — просто очередная богатая сучка, вроде Виктории Чейз, которая открыла тут сеть салонов красоты, хотя всегда мечтала стать фотографом. Я уверена, у тебя, Максин, и муж имеется? Она бесцеремонно берет руку Макс в свою и рассматривает пальцы, а потом бросает ее обратно почти грубо. — Красивое кольцо. — Я не замужем, — бормочет Макс. — Я помолвлена. И Хлоя болезненно кривится: — Это, конечно, меняет дело… Она берет свой невообразимо сладкий кофе и бросает: — Всего хорошего, Максин. Макс смотрит в ее узкую спину и ощущает, как внутри бьется что-то огромное, что не даёт ей отпустить эту резкую женщину с разболтанной походкой подростка, которым она когда-то была, не даёт ей так и оставить кровоточить эту рану, рану величиной в тринадцать лет, и, схватив свой латте, идёт следом. Хлоя спускается по ступенькам, Макс догоняет ее. — Постой! Ты не можешь уйти вот так! Прайс оборачивается. В ее синих волосах запутались искорки солнца, глаза в уличном свете кажутся невозможно голубыми, будто с годами их цвет стал ещё насыщеннее, и Макс вспоминает, что смотреть в них можно бесконечно. — Не могу? С чего бы это? Могу и уйду. Макс задыхается. Громкие крики чаек над закусочной словно вторят ее боли. — Мы же… нельзя же… Хлоя вдруг прищуривается и гневно машет рукой в воздухе. Вся она похожа сейчас на натянутую до предела струну, вся она как резкие ломаные линии и синие всполохи ярости. — Послушай-ка меня, Максин, — произносит Хлоя. — Ты уехала и бросила меня дважды! Дважды! Один раз я простила тебя, я открыла тебе своё сердце, отдала все, что могла и даже больше. Но ты предала меня и второй раз! Перед тобой стоял выбор: я или Сиэтл, хорошее образование и обеспеченное будущее, и ты выбрала не меня! Ты просто поставила меня перед фактом, что уезжаешь учиться, и не спросила, что чувствую я! После всего, что мы пережили, после Рейчел, после твоих слов о том, что «я для тебя важнее всего», ты вырвала мое сердце и уехала! А теперь, спустя восемь лет, ты возвращаешься, помолвленная, богатая и знаменитая, и ты хочешь «поговорить»? Думаешь, мы пойдём в кафе и будем мило обсуждать твою карьеру и твоего будущего мужа? Если ты так думаешь, ты ещё большая дура, чем я полагала! Макс вздрагивает после каждого гневного выпада, и Хлоя видит, как ее нежное лицо постепенно теряет краски, но Прайс не была бы собой, если бы не говорила людям в лицо, что она думает: это ее жизненный принцип и ее кредо: резать по живому, чтобы отсекать все прогнившее, а гнильцы в их с Макс отношениях накопилось немало. И потому она бросает обвинения, будто булыжники в детстве — один за другим, резко и сильно, уничтожая слабую улыбку на лице Макс, которая в кафе довела ее до бешенства. Макс выслушивает все это и неожиданно спокойно говорит: — Ты права. Абсолютно. Не надо орать на меня на улице. Я просто хотела спросить кое о чем. Хлоя осекается. Макс действительно изменилась. Та, прежняя Колфилд, попыталась бы убедить ее, ей бы было не все равно. А этой… этой дамочке сам черт не брат. — Я зашла в «Два кита», чтобы спросить о том, где тут автопрокат, мне нужна машина. Хочу объездить все… Она запинается, и Хлоя понимает, что Макс споткнулась о слово «наши». — Все мои места… Хлоя вдруг запрокидывает голову и оглушительно смеётся, и Макс удивлена не меньше, чем в тот момент, когда в «Двух китах» прошлое заговорило знакомым голосом, не утихавшим в ее голове все эти годы, наяву. — Жизнь — забавная штука, Максин, — отсмеявшись, произносит Хлоя. Макс сдвигает брови, но молчит. — Ладно, все равно бы ты узнала, — отточенным ловким движением Хлоя отправляет пустой стакан в урну, покрытую обрывками объявлений. Налетает ветер с океана и взъерошивает синие пряди волос на ее голове. — Идём. Макс только и остаётся, что таращиться на слегка сутулую спину уходящей Прайс, потом она спохватывается и, оступаясь на неровностях тротуара, спешит следом. — Куда ты? Что происходит? Но говорить с Хлоей в такие моменты — все равно, что с ветром, подхватит и унесёт, и Макс остаётся только примериваться к стремительной походке бывшей подруги: та уверенно рассекает телом воздух, вся Прайс — вечный вызов миру, и это неизменно, как океан или утёс, на котором стоит маяк, как «Вперёд, Бигфуты!» или то, что Макс чувствует рядом с Хлоей… Они оказываются на перекрёстке, и Прайс оборачивается так резко, что Макс врезается в неё. На секунду Хлоя чувствует тепло тела Колфилд и тут же отшатывается, выставив вперёд руку. — Эй, полегче… — Куда мы идём? — Макс слегка запыхалась, и это вполне естественно — Хлоя бросает взгляд на ее тонкие ноги, выглядывающие из-под подола платья — в таких туфлях далеко не уйдёшь. Та, прежняя Макс, предпочитала кеды и футболки, а не красивые изящные неудобные платья, пусть они на ней и смотрятся чертовски хорошо. — Мы уже пришли, — Хлоя оборачивается и вытягивает руку жестом экскурсовода, который словно говорит «Посмотрите сюда». Макс видит на противоположной стороне улицы между двумя домами огромную, заставленную машинами парковку, за ней — одноэтажное красное здание, а над всем этим реет гордая вывеска, при взгляде на которую у неё сжимается сердце: «Amber Road»* Внизу — поменьше — слова «Автомастерская и прокат». — Что это? — То, что ты искала. Прокат автомобилей. Макс смотрит на Хлою, и выражение лица ее до боли напоминает ту, прежнюю Макс — этот полный замешательства взгляд, закушенная нижняя губа… — Это… что это за место? Хлоя пожимает плечами. — Моя автомастерская. — Твоя? — Да, Максин, — Хлоя переходит дорогу. — Что тебя, собственно, удивляет? Что я купила автомастерскую? Что не нашла свой конец на острие героинового шприца? Или что меня не забили палками в подворотне? И, поскольку Макс молчит, добавляет презрительно: — Хотя не думаю, что тебе есть до этого дело… На парковке множество моделей машин, Макс видит работников мастерской в желто-красной форме с эмблемой Amber Road, видит, как все здороваются с Хлоей, и решается задать вопрос: — Так ты назвала ее в честь… Рейчел? Прайс на ходу пожимает плечами. — Да… Я хотела увековечить ее память хотя бы так… Макс хочет сказать, что ведь они похоронили Рейчел, и в каком-то смысле память о ней живет в каждом жителе Аркадии Бэй, который был причастен к ее гибели, но почему-то не делает этого. — Это красивое название. Слова остаются без ответа. Внутри мастерской обширный зал, в первой части которого почти вплотную расставлены несколько столов, а дальше виднеются стеклянные двери автомастерской. Народу довольно много, подмечает Макс. — Пошли в мой кабинет, я подберу тебе что-нибудь, — бросает Хлоя, и тут же к ней подлетает какой-то тощий парень в форме: — Хло, у Джонсона проблемы, там не подвезли антифриз, он уже рвёт и мечет… Хлоя оглядывается на Макс, как и парень. — Это… хм… — Макс, — девушка протягивает руку, парень жмёт ее и с видимым восхищением оглядывает обнаженные плечи Колфилд. Хлоя бессознательно тянет его за рукав, уводя, отгораживая от Макс. — Скажи ему, что я разберусь через десять минут. У меня дело тут есть одно. Потом она ведёт Макс в свой кабинет, да, у Хлои теперь и кабинет имеется: небольшая комната со столом и диваном, на окнах жалюзи, по стенам развешаны плакаты с рекламой Amber Road. Хлоя плюхается в кресло и кивает на второе, стоящее перед столом. — Прошу. Макс изящно опускается на стул, лицо у неё странно-светлое, отрешенно-радостное, и Хлоя чувствует волну ярости: надо же, Колфилд и правда все пережила, отпустила прошлое, смогла начать все заново, и это больно вдвойне. — Какая машина тебя интересует? — Хлоя достаёт каталог — большую замусоленную книгу, открывает ее на первой странице. Макс пожимает плечами. — Да мне все равно. Маленькую какую-нибудь, мне же она только для поездок по городу. Хлоя хмурит брови, листает страницы, и Макс пользуется возможностью рассмотреть ее получше. Печальная складка губ стала ещё заметнее, волосы как будто с годами так привыкли к синеве, что представить их прежними было невозможно. — Ты по-прежнему красишься в синий? — Мягко говорит Макс, и Хлоя вскидывает на неё глаза. — Что? А, да… это мне помогает… Она не заканчивает фразу, продолжая водить пальцем по строчкам. — Помогает что? Прайс захлопывает книгу. — Помнить о некоторых вещах, — безапелляционно заявляет она и встаёт. — Пойдём тогда, покажу тебе автопарк. Макс растерянно следует за ней. Спустя полчаса Хлоя передаёт Колфилд ключи от маленькой Мазды серого цвета, которая на три ближайших дня становится собственностью Максин. Макс, в свою очередь, заполняет казенный желтый бланк, платит и смотрит на Прайс, которая кивает на машину, готовясь уйти: — Ну, удачи. — Подожди! — Говорит Макс узким плечам Прайс, и та с видимым неудовольствием оборачивается: — Да? Макс подходит ближе. — Ты точно не хочешь составить мне компанию? Могли бы съездить на маяк… как… как раньше… Презрительная усмешка кривит тонкие губы Прайс. Надо же, Колфилд просто-таки подставляется под удар. Все же она не изменилась — по-прежнему не умеет скрывать свои чувства, предлагает себя ударить и даже не думает, что все читается по ее лицу как по книге. Пожалуй, это будет избиение младенцев, даже неудобно как-то… — Как раньше? — Голос Хлои звенит в соленом воздухе. — Как раньше? И Макс побеждённо машет рукой. — Понятно. Не утруждайся. Но Прайс и не собирается утруждаться. Она резко поворачивается и уходит, оставив Макс на парковке проката, над которым реют гордые красные буквы: Amber Road. 2013 год. Три часа ночи. Максин спит. Хлоя знает, она ненавидит, когда ее называют «Максин», но про себя всегда говорит только так. Максин. Максин улыбается. Максин плачет. Максин спит. Она спит в ее постели, а Хлоя не может уснуть, потому что это невозможно — спать, когда Макс рядом, и потому Прайс лежит и смотрит на неё, и ей кажется, что она охраняет ее сон. И она даже может коснуться, но ей страшно, что, если это сделать, Макс проснётся. И потому Хлоя только смотрит. Максин. Макс. Ее Макс. Она вернулась к ней. То, чего не могло быть, случилось. И Прайс глазам своим не поверила, когда это произошло: когда на перемене в Блэквэлле она пошла в туалет, чтобы встретиться с Нейтаном Прескоттом, а там была Макс. И она помешала ему убить Хлою. Нейтан, по правде, говнюк, каких мало. Хлоя, конечно, тоже не считала себя подарком, но последнее время в ее жизни случилось слишком много разного дерьма. И люди подобрались соответствующие: Нейтан, Фрэнк Бауэрс, мудотчим Дэвид… Но была Макс, ее глаза и улыбка, которая, вопреки какой-то застенчивой беспомощности, оказывалась единственно незыблемым в жизни Хлои — твердыней, о которую разбивались бушующие волны жизненного океана. Макс была с ней, и, если бы Хлою спросили, во что она верит безоговорочно, она бы сказала, что это Макс и ее любовь, и весь мир может рухнуть, а она по-прежнему будет рядом, готовая поверить всему и простить все, что бы Хлоя ни совершила. И в разрушенной жизни Прайс Максин Колфилд была тем самым единственным обломком, за который всегда можно схватиться, чтобы не утонуть. Чистая юная девочка с хриплым голосом и глазами, полными света. Любящая ни за что. Не требующая платы за свою любовь. Ее хрустальная бабочка, порхающая всего один день, но проживающая за этот день все, что другие познают годами. А потом Макс уехала… И для Хлои это было все равно, что смерть, будто и ее отец, погибший в автокатастрофе, и Макс, увлечённая непреодолимой силой в Сиэтл, погибли, и в мире не осталось ничего, кроме боли, злобы и марихуаны… Хлоя вздыхает и продолжает изучать спящую рядом Колфилд. Она красивая. В детстве она была не такой. Просто невысокая угловатая девочка с веснушками, с добрым и милым лицом. Хлоя всегда думала, что из них двоих красоткой будет она, потому что она выше и глаза у неё голубые. Но вот прошло пять лет, Макс вернулась, и теперь Прайс не может отвести от неё взгляда. У неё светло-каштановые волосы, которые она остригла, и теперь вместо косы по подушке разметались короткие пряди, в которых можно увидеть все оттенки ореха. У неё длинные темные ресницы. У неё нежный рот. У неё серые огромные глаза, полные света. У неё длинные ноги и маленькая грудь, которая появилась уже тогда, когда она уехала в Сиэтл. Хлоя помнит, однажды они купались в ванне, им было лет по десять, и смеялись, что когда-нибудь у них вырастут «сиськи». И Прайс взяла две мочалки и приставила их к груди, будто они уже выросли, и Макс так смеялась, что чуть не описалась. А сейчас… Хлоя смотрит на ее футболку, приподнимаемую легким дыханием. Две нежные округлости под тонким хлопком очерчены слишком явно, чтобы их не замечать. И на ней нет бюстгальтера. Прайс шумно выдыхает. В комнате прохладно, в полуоткрытое окно порой врывается поток свежего ночного воздуха, касается ее разгоряченного лица, гладит обнаженные ноги. На Макс, как и на ней, короткие шорты и футболка, она лежит на боку, подложив руку под голову, слегка приоткрыв губы. Хлоя может смотреть на неё до самого утра, и она смотрит. На ее ноги: ступни у неё всегда были изящными, не то что у Прайс — размер как у парня, даже в детстве, а сейчас и подавно. Одну ногу Макс положила на другую, и Прайс видит стройные округлые бёдра, а чуть выше пояса шорт футболка задралась и обнажила полоску живота: загорелого, гладкого, с аккуратным пупком. Хлоя скользит взглядом выше — к шее и маленькому подбородку, к пухлым приоткрытым губам. Она хочет Макс Колфилд. Ей приходится признать, что она очень крупно влипла. Вероятно, это худшее, что могло случиться после гибели ее отца шесть лет назад и исчезновения лучшей подруги Рейчел. Ладно, не только подруги. Они с Рейчел занимались сексом, и, хотя не так часто, как бы Хлое хотелось, это было хорошо. Прайс с ней было хорошо. Рейчел никогда не говорила о том, что они делали, как об отношениях. Хлоя знает, что она и не считала их таковыми. Они с Макс уже выяснили, что у Рейчел был Фрэнк, а может, и ещё кто… Так что она, Хлоя Прайс, была для неё просто «подруга с привилегиями». Они зависали вместе, много смеялись, пили пиво и курили анашу. Но часто Рейчел пропадала на целые дни, и Хлоя не знала, где она, а спрашивать не хотела. Потом она всегда звонила, а иногда влезала в окно Хлои ночью, врывалась в сны, терзающие ее каждую ночь — папа в искореженной машине, затравленный последний взгляд Макс из окна семейного автомобиля — обнимала холодными от ночного воздуха руками, скользила ладонью в пижамные штаны, и Хлоя забывала обо всем, пока она целовала ее и доводила до оргазма. Так было редко, но Хлоя помнит, что Рейчел всегда была невероятно нежна с ней. И хотя Прайс теперь знает, что та врала ей, когда говорила, что любит, она простила ее хотя бы за то, что Рейчел целовала ее холодными ночами. И ещё Хлоя простит ее потому, что она была только заменой той, боль о которой терзала неотступно и неумолимо. Макс. Той, которая так доверчиво спит рядом с ней. Хлоя не выдерживает и касается волос, разметавшихся по подушке. Макс пахнет летом и юностью, будто бы она только что купалась в свежей родниковой воде и вышла, вся сияя, как чертова Афродита. Ее Макс. Хлоя придвигается ближе. Видит бог, она хочет попробовать эту томную улыбку на вкус, но не решается. Вдруг проснётся? Вдруг Макс открывает глаза и улыбается: и словно солнце всходит. — Ты чего не спишь? Эти хриплые нотки в ее голосе сводят Хлою с ума. Прайс касается руки, осторожно, кончиками пальцев. — Спи, Максин… Тонкие брови сдвигаются, и она бормочет недовольно: — Не называй меня Максин… И засыпает вновь, потянувшись всем телом, так что футболка задирается ещё выше. Хлоя со стоном отворачивается. Отлично, Прайс… Лежишь среди ночи и истекаешь при виде лучшей подруги, которая даже не подозревает о твоих чувствах. Просто супер. Твой отец погиб в автокатастрофе, подруга тире любовница пропала без вести, а теперь ты запала на Макс Колфилд, которая, наверное, даже не целовалась ни разу в жизни. Плюс тебя отчислили из школы, а твоя мать живет с ублюдком, который хочет сделать из тебя солдата Джейн. Остаток ночи она проводит в полубредовой дреме, изредка прерываемой пробуждениями. В одно из таких пробуждений Хлоя обнаруживает, что Макс лежит, прижавшись к ней всем телом, а рука девушки обхватывает ее талию. Губами она касается плеча Хлои. Прайс мгновенно чувствует волну возбуждения между ног, но заставляет себя расслабиться и думать о посторонних вещах. Не хватало ещё все испортить и на этот раз. В следующий раз, когда она просыпается, Макс лежит рядом, но не спит. В руке у неё камера, и она собирается сделать одно из своих любимых селфи. В кровати Хлои. Прайс тут же придвигается. — Фотожаба! — Фотосвинка! — Откликается Макс и щёлкает их. Хлоя чувствует тепло ее тела. Она, наверное, ужасно выглядит, но ей действительно плевать. Макс, сияя глазами, смотрит на фотографию, кладёт ее на пол и поворачивается к Хлое. — Как ты спала? Правду сказать? Всю ночь тебя хотела. Даже сейчас между ног все влажно и пульсирует. Ты такая сонная, расслабленная, тёплая. Утром ещё тяжелее, особенно когда ты так близко. — Отлично спала, — говорит Хлоя, демонстрируя акулью улыбку. — Вот бы ещё поваляться, как в детстве. Макс тяжело вздыхает. — Мне на учебу скоро. Надо вставать. Хлоя дотягивается до пульта и включает музыку. Некоторое время они молча лежат и слушают медленные блюзовые аккорды. Прайс остро чувствует присутствие рядом Макс. Потом та встаёт. — Моя одежда все ещё пахнет хлоркой, черт… Хлоя смотрит на неё, стоящую посреди комнаты с джинсами в руках. Вчера ночью они купались в бассейне Блэквэлла, и обе были в одном нижнем белье. И она помнит Макс в воде, ее тело, блики от прожекторов на лице, грустные глаза рядом со Хлоей. Когда я влюбилась в тебя? На парковке? В бассейне? В том туалете, когда ты испуганно выскочила из-за угла, и Нейтан опустил свою грёбаную пушку? Или я никогда не переставала тебя любить? Что за чертовщина? Макс озадаченно кладёт джинсы на стул. Хлоя, все ещё поглощенная своим неожиданным открытием, кивает на шкаф. — Возьми что хочешь в этой моей дыре моды. Макс подходит к шкафу, но там почти нет одежды Хлои, зато куча вещей Рейчел Эмбер. Конечно, после их ночных сессий Рейчел оставалась у Хлои до утра, а надевать что-либо вчерашнее она бы никогда не стала. Макс озадаченно смотрит на рваные джинсы и клетчатые лесбийские рубашки, которых у Рейчел было немерено. — Да, Рейч оставила кучу своих шмоток, — говорит Хлоя, наблюдая за ней с кровати. — У неё твой размер. — Но не мой стиль, — Макс, прищурившись, изучает содержимое шкафа, и она такая милая в своей этой нерешительности, что Прайс вскакивает с кровати и подходит ближе. — У тебя нет стиля, Макс. Попробуй. Если что — вернёшься к своим хлорированным джинсам и футболке. — Я люблю свои джинсы и футболки! — Протестует Макс. Хлоя подбоченивается: — Да ведь ты можешь делать, что угодно! Пробовать что угодно! Просто расслабься и выпусти свою внутреннюю панк-рок девицу наружу. Она кривит губы. — Все в твоих руках. Вот, к примеру… Тут уже она заводится не на шутку. Нужно подстегнуть ее. Не зря же Хлоя Прайс всю ночь мучилась от похоти, пока Макс Колфилд спокойно спала рядом. — Я бросаю тебе вызов. Поцелуй меня. Серые глаза Макс расширяются от удивления. — Что? — Двойной вызов, — давит Хлоя. — Поцелуй меня прямо сейчас. Честно, она уверена, что Макс никогда не сделает этого, иначе бы и не заикнулась. Макс Колфилд, такая рафинированная, мамина и папина дочка, сама невинность во плоти… И тут та резко подаётся вперёд, кладёт руки Хлое на плечи, и Прайс чувствует свежие губы на своих губах. Ее настолько ошарашивает, что она дергается назад, отступая, а руки Макс повисают в воздухе. Черт знает, сколько раз потом Хлоя будет жалеть о том, что отстранилась, но она сделала это. Внутри все трясётся, и Прайс неловко шутит: — Черт, Макс, да ты хардкор… теперь я могу написать смску Уоррену, что у него нет шансов. Если только он не любит лесбиянок. Макс смеётся как ни в чем не бывало: — Ты такая зараза! А у Хлои руки дрожат. Она опять валится на кровать, а на губах огнём горит прикосновение Макс. Полузакрыв глаза, она смотрит, как Колфилд одевается. Пока идут джинсы, терпеть ещё можно, но потом Макс поворачивается спиной и снимает футболку, и Хлоя, черт возьми, чуть не умирает. Эти плечи, гладкая кожа спины, узкая талия… Как она хочет подойти сзади и скользнуть руками по бокам, а потом подняться ладонями выше. И поцеловать в шею. И чтобы она застонала… Но стон едва не издаёт сама Прайс. Макс надевает лифчик, затем одну из футболок Рейчел, а сверху — ее любимую клетчатую рубашку. Оборачивается — и Хлоя замирает. Это и Рейчел, и Макс, коктейль, смешанный в невыносимо точных пропорциях. Ее две любимые девушки в одном. Но Макс более хрупкая, и на ней одежда Рейчел смотрится сексуально и невинно одновременно. Словно ее заменили другой, более смелой и уверенной Макс, не той, какую Хлоя привыкла видеть. — О, да ты крута! Пара татух, пирсинг — и мы сделаем из тебя настоящего трэшера! Но это вдвойне смешно — и Хлоя отправляет ее завтракать, а заодно занять маму — меньше нравоучений достанется Прайс, когда она выкурит утренний косяк и спустится, готовая к новым подвигам. 2021 год. На маяке по-прежнему дико дует, и Макс плотнее кутается в палантин, который настолько тонок, что помещается в ее сумку для камеры. Она одна сидит на скамейке — на той самой, которая устояла перед штормом 2013 года, но оказалась недостаточно прочной, чтобы сохранить их с Хлоей дружбу. Впрочем, и они обе оказались недостаточно прочны для этого. Горечь подступает к глазам, и Макс усилием воли заставляет себя успокоиться. Три дня пройдут быстро, она сделает что должна и уедет. Теперь ее точно ничто не держит в Аркадии — последняя ниточка оборвалась, говорить с этой чужой озлобленной женщиной не о чем, и нужно просто пережить это, а потом идти дальше. Она поднимает голову и смотрит на маяк — его восстановили после той бури, и карта города на месте, и даже отмеченный Хлоей домик на дереве цел, и на первый взгляд Аркадия все та же, но это всего лишь иллюзия. Она и не знала, что будет так тяжело сидеть здесь в свете заходящего солнца без Хлои. Будто бы она не имеет права находиться тут одна. Будто бы само это место отторгает ее. Налетает ещё один порыв ветра, и волны внизу бьются о скалы ожесточенно и угрюмо. Макс встаёт со скамейки и поворачивается спиной к рвущемуся с океана ветру. Когда она возвращается в гостиницу и открывает дверь, то сразу замечает, что на кровати лежит то, чего здесь раньше не было — конверт для фотографий, желтый и плотный, каких Макс не видела уже давно. Она удивлённо берет его в руки. На конверте ее имя — написано толстым маркёром, печатными буквами, будто по трафарету. Внутри фотография. Макс испуганно вскрикивает, когда видит, что изображено на ней. Она роняет фото на пол и замечает, что на оборотной стороне имеется ещё одна надпись. Всхлипнув, она зажимает рот рукой, зажмуривается, но слова намертво отпечатываются на сетчатке глаз. Я знаю, что тебе было хорошо в моей проявочной.