Я буду называть тебя Максин

К часу дня Макс почти валится с ног: ей не дают ни минуты отдыха, ректор беспрестанно требует фотографировать все новые места, разных важных людей, и видно, что он постарался на славу, чтобы возродить интерес к Блэквэллу — помимо грандиозной выставки достижений, открыт еще один корпус, в котором до чертиков всякого новомодного оборудования, отремонтированы общежития, создан спортзал и новая площадка для бейсбола. Все это нужно снимать и снимать, да ещё к Макс постоянно подходят преподаватели, многие из которых помнят Колфилд (хотя она думает, что дело тут не в памяти, а в ее нынешней известности в определённых кругах), и они затевают бесконечные разговоры, и каждый рано или поздно сводится к произошедшему с Рейчел и другими девушками. Макс устала улыбаться, устала со всеми фотографироваться, устала обсуждать события 2013-го года, и единственный, от кого она не устала — это Дадли, который без малейших признаков раздражения помогает ей, подносит заряженные аккумуляторы и делает снимки, когда кто-то просит сфотографировать его с Макс. Сама же она беспрестанно поглядывает на экран телефона — не написала ли Хлоя, но мобильный упорно и глухо молчит. «Спаси меня», молит Макс, обращаясь к Хлое, и думает, думает, думает о том, где она находится и что сейчас делает. Странно, но когда утром позвонил Стивен, она тут же забыла о его звонке, а ведь Хлоя, наверное, обиделась, что Макс сказала, будто не встретила в Аркадии «никого особенного». Но девушка так сказала исключительно потому, что упоминать Хлою в разговоре с женихом, называть ее «старой подругой» было бы немыслимо, а объяснять ему суть их запутанных отношений под острым взглядом Прайс она не хотела. И вот ещё вчера, подъезжая к Аркадии, Макс думала лишь о том, как бы избежать встречи с Хлоей, а теперь она дождаться не может, когда увидит ее, и, даже несмотря на то, что Прайс чужая и отстраненная, быть с ней рядом — все равно лучше всего на свете, и это не меняется. Это так чертовски естественно и прекрасно, будто бы именно рядом с Хлоей — ее настоящее место, только с ней мир обретает краски и смысл, и теперь, когда это ощущение так неожиданно и ярко вспомнилось, Макс хочет выжать из своего пребывания в Аркадии все, что только сможет. Но после того разговора с женихом Хлоя будет думать, что она для неё ничего не значит, и, возможно, это и к лучшему. Возможно, тогда и Макс будет легче уехать в пятницу, потому что слишком страшно видеть такую же живую боль, как твоя, в голубых глазах напротив. Только вот боль Макс иная. Боль Макс — это восьмилетнее «почему ты меня не любишь?» и бессильные слёзы от того, что она никогда не станет Рейчел Эмбер. Не то что бы она хотела стать второй Рейчел, но Хлоя любила ее, и Рейчел всегда была на пьедестале, она вне конкуренции, потому что такую привилегию ей подарила смерть, и даже спустя столько лет, услышав ее имя, Хлоя примчалась как на пожар, готовая бросить все, и это лучший ответ на вопрос Макс… «Ты бросила меня! Дважды!» Да, бросила. Да, дважды. А ты предала меня сотню, тысячу раз, когда называла ее имя, когда стонала в ее объятиях, когда забывала обо мне, и создавала ВАШИ места, вроде той свалки, любовно раскидывала их по Аркадии и мечтала о будущем, но не со мной… Наконец, в кармане умирающе пиликает звук пришедшей смс. Слава богу, думает Макс, но, пока она успевает открыть сообщение, Дадли робко останавливается рядом. Они стоят у главного корпуса, откуда уже разбрелись почти все зрители, и теперь осталась лишь пара группок студентов, возлежащих на траве, да сцена, на которой одиноко торчит микрофон. — Мисс Колфилд… — Макс, — рассеянно говорит она, выуживая из кармана трубку и даже не глядя на него. — Никогда — Максин. Мужчина как-то неловко откашливается, и это вынуждает Макс опустить руку с телефоном и посмотреть на него. — Сейчас у нас перерыв, не хотите ли выпить кофе? Макс вдруг понимает, что он клеит ее, и именно сейчас это кажется невообразимым — она столько всего ощущает внутри, ее перемололо чертовым колесом прошлого, она потеряла любовь Хлои Прайс, а он стоит тут с глупым видом и предлагает кофе вкупе с тем самым разговором, который потом неловко вспоминать — длинные паузы, сознание ненужности происходящего, смущенные глаза мужчины, не понимающего, что ты ему не по плечу. Макс сжимает в руке телефон с драгоценным сообщением и заставляет себя извиняюще улыбнуться. — Простите, у меня были планы на обед. Да, я собираюсь поехать в самую страшную тюрьму штата, найти там человека, который собственными руками убил больше двадцати девушек, пытался убить и меня в своей проявочной комнате под землёй, фотографировал меня накачанной наркотиками, чтобы лежала спокойно, как кукла, так вот я поеду туда со своей бывшей подругой, от вида которой у меня дрожат руки, и постараюсь узнать, какого черта он прислал мне фотку давно убитой голой девушки, которую так страстно любила та, кого любила я… Стоп! Макс прерывает этот поток мыслей, встряхнув головой. Дадли сокрушенно кивает. Наверное, он думал, что за свою помощь получит награду, но… Ничего ему не светит, как и всем прочим: Колфилд давно заметила, как привлекательна она для порядочных мужчин, вот только они ее ни капли не волнуют. Макс ещё раз улыбается ему и отворачивается, вцепившись в телефон, будто это спасательный круг. На парковке в 2:00 p.m. Макс посылает ей ответ: Ок; -) Она ждёт, что Хлоя напишет своё любимое «НИКАКИХ СМАЙЛОВ», но сообщение просмотрено, а в ответ — тишина. Макс смотрит на часы, до назначенного времени ещё полчаса, и, пожалуй, этого времени хватит, чтобы разыскать ректора и спросить его о Джефферсоне, и даже не нужно будет что-то придумывать: после сегодняшнего дня, когда только ленивый не вспомнил Рейчел Эмбер, свести разговор к Джефферсону легче легкого. — Да, мисс Колфилд, он в Вайтмуре. После суда его сразу отвезли в тюрьму, и с тех пор Джефферсон находился там, — говорит взмыленный и уставший ректор Уэллс, когда Макс умудряется выловить его возле входа в Академию. — А у него есть связь с внешним миром? — Спрашивает она, стараясь выглядеть не очень заинтересованной, но ректор в такой запарке, что вряд ли бы заметил, даже если бы она показала ему фотографию избитой голой Рейчел. — Думаю, как у всех заключённых — какие-то права у них есть, но, насколько я знаю, все их звонки и переписки строго регламентированы и отслеживаются. Прости, Макс, больше я не могу с тобой говорить, мне нужно бежать на торжественный обед. Жду на шествии в пять. **** Ровно в два часа Кадиллак Хлои подъезжает к парковке Блэквэлла. Макс ждёт ее, прислонившись к перилам лестницы, и, едва взглянув на тонкое усталое лицо, Прайс отказывается от желания встретить бывшую подругу каким-нибудь ехидным замечанием. Вместо этого она выходит из машины и не спеша направляется к Колфилд. — Хей, похоже, они выжали из тебя все соки, — говорит Хлоя, окидывая Макс проницательным взглядом, но в тоне ее нет насмешки. Все как раньше, думает она: у Максин закончились пары, она приходит на парковку, ждёт, потом подъезжает уже накуренная Хлоя на пикапе, и знает, что Макс будет ругать ее за это — ругать так, как умеют только любящие люди, с беззлобным и мягким укором, а потом Хлоя скажет что-то вроде «ну, что, СуперМакс, поехали замутим какую-нибудь тему», а Макс скажет «какую?», а Прайс ответит «а не все ли равно?». Хлоя так явственно видит это — сквозь усталые взрослые черты Колфилд проступают мягкие черты девочки-подростка, и джинсы на ней сидят все так же чертовски хорошо, разве что стоят они теперь раз в десять больше, а на тонких пальцах Макс маникюр и ещё кое-что золотое от Тиффани, что блестит, напоминая о неуловимом ходе безжалостного времени. — Это правда, — серые глаза Максин загораются радостью, когда она поднимает голову и смотрит на Хлою — та выглядит непобедимой и уверенной — и похоже, у неё есть новости. Глядя на темные круги под глазами Колфилд, Хлоя нестерпимо хочет обнять Макс, посадить ее в машину, потом увезти в гостиницу и уложить поспать на пару часов. И сидеть рядом с кроватью, просто глядя, как Колфилд спит. Но об этом думать нельзя, даже мечтать нельзя — слишком больно, и Хлоя нервно ерошит волосы, чувствуя, как неотрывно следят за ней большие глаза Максин. Она опять смотрит на неё так… так, будто в мире больше никого нет. Так, будто Хлоя — главное для неё. Чертов обман зрения, эти глаза всегда делали ее слабой, и Хлоя намеренно вызывает в памяти утренний разговор со Стивеном. «Нет, я не встретила никого особенного. Да, я тебя тоже…» Люблю. Я. Тебя. Тоже. Люблю. Это действует моментально — как холодный душ — и Прайс равнодушно кивает в сторону машины: — Пошли, время — деньги. И, не оглядываясь, идёт к Кадиллаку, спиной ощущая потухающий взгляд Макс. В машине все типично по-прайсовски, отмечает Колфилд: с зеркала свисают разноцветные феньки, на руле наклейка с всевидящим оком, а на приборной панели прикреплён тот самый человечек-певец из пикапа. Макс любовно касается его кончиком пальца. — И ты здесь, друг, — говорит она тихо и нежно, и ее хриплый голос словно выворачивает Хлою наизнанку. — Ты забрала его из пикапа… Хлоя дёргает плечом, будто ей больно, и резко рвёт руль, выезжая со стоянки. — Я любила твой пикап, — Колфилд будто нарочно поворачивает нож в ране, жжёт словами, выжигает клеймо своим нежным мягким голосом, касается болевых точек, которые лишь она сама и может залечить. Хлоя стискивает зубы, пытаясь не реагировать, но чертов язык опять подводит ее. — Хватит повторять это. Макс удивлённо переспрашивает: — Что? Повторять что? Хлоя жмёт на газ, и машина делает рывок вперёд. Теперь они едут гораздо быстрее, чем положено в населенном пункте, но Макс привыкла, что Прайс гоняет как сумасшедшая, и не боится. Вообще она ничего никогда не боится рядом с Хлоей, разве что саму Хлою. — Это слово. Прекрати его повторять, — в голосе Прайс звенит боль, и эта боль слишком живая, чтобы ее не замечать. Макс хмурится. — Какое слово? Прайс молчит, и несколько секунд Макс только и может, что смотреть на ее напряженный профиль, разметавшиеся концы синих волос, стиснутые до белизны на костяшках пальцы на руле. — Слово «люблю»? То есть «любила»? — Говорит Макс удивлённо. — Это мне нельзя повторять? Хлоя не отвечает, все так же сосредоточенно ведя машину и обгоняя неспешно ползущие семейные автомобили по встречке. — Но я действительно… — Ой, да прекрати, — вдруг резко говорит Хлоя. — Ты все тут любила, мать твою, посмотрите! И Джойс ты любила, и пикап, и маяк, и «Два кита», куда ни глянь — всюду то, что любила Максин Колфилд. Просто отмеченный печатью твоей любви город. Что ж ты уехала тогда? Что ж бросила все это, любимое тобой? Макс молча смотрит на неё, швыряющую слова, казалось бы, дороге, а не живому человеку рядом. — Я уехала, потому что… потому что… Ее голос срывается, Хлоя мучительно пытается удержаться от того, чтобы сейчас не послать все к черту, затормозить, заглушить мотор и не прижать Макс к себе так крепко, как требует ее израненное сердце, и, если надо, упасть перед ней на колени, чтобы вымолить хотя бы кусочек любви, пусть она насквозь фальшива и пропитана ложью. Но скоро, чувствует Хлоя, ей будет достаточно и такой любви, и она будет готова просить ее, как нищий просит подаяние. — Потому что любовь — херня, Колфилд, — мрачно бросает Хлоя. — И именно ты научила меня этому. Даже Рейчел была более милосердна. Она трахала меня, но никогда ничего не обещала. — Я не… не… Макс умолкает и отворачивается к окну, чтобы Прайс не увидела текущие по ее щекам слезы. Проходит ещё несколько минут в напряженном молчании, а потом, когда вдали уже виднеются «Штормы», Хлоя отрывисто бросает: — Давай о деле. Я пробила этого Роя, он ничего нам не даст. Никаких плёнок. Сказал мне, что это вне его компетенции и что он должен получить разрешение у старшего, а старший — сама понимаешь — это Шон Прескотт. Так что… Макс, стараясь незаметно — но, конечно, Хлоя это видит — вытирает щеки ладонью и поворачивается к ней. Голос ее слегка дрожит. — И что делать? Хлоя паркует машину, на этот раз правильно — на отведенное гостям парковочное место. — Есть одна мысль, но я озвучу ее в номере. И, помолчав немного, добавляет: — Иди вперёд, Максин. На Макс она не смотрит, и та выходит из машины, не оглядываясь, идёт в гостиницу и не видит, как Хлоя бессильно ударяет ладонями по рулю, сдерживая рвущийся из груди крик. В холле пусто: портье нет, и Макс поднимается в номер, страстно мечтая лечь на кровать, принять снотворное и заснуть. Но едва она входит и кладёт сумку на стол, дверь с грохотом открывается. — Я выкраду у него пленки, Колфилд, и мне нужна твоя помощь. Макс оборачивается и приподнимает брови. Лицо ее бледно, на щеке виднеется засохшая серебристая полоска от слезы. — Выкрадешь? — Да, хиппи, соображай быстрее. — Хлоя с размаху падает в кресло. — Выкраду. Но без тебя мне не справиться, усекла? — И что ты хочешь, чтобы я сделала? Хлоя окидывает ее медленным взглядом, с ног до головы, словно флиртует, и Макс вдруг краснеет — мгновенно и неотвратимо. — Ты можешь его отвлечь? — Поясняет Прайс свою мысль, слегка изогнув губы, что, видимо, означает улыбку. — Только надень что-нибудь… мм… пооткровеннее? Макс обхватывает себя руками, будто пытаясь спрятаться от внимательного взгляда Хлои. — А почему это я должна его отвлекать? Может, лучше ты наденешь что-нибудь пооткровеннее? Хлоя машет рукой. — Ну приехали! Во-первых, что я у тебя тут могу надеть? А во-вторых, не прокатит — это же не у меня такие большие и невинные глаза, что люди готовы дать мне все, что угодно, лишь бы смотреть в них и дальше… Она вдруг осекается, вскакивает и резко разворачивается, берет свою сумку и начинает остервенело в ней рыться. Макс, открыв рот, смотрит на Прайс. Она давно знает, что слова могут причинять боль, но только Хлоя знает, куда именно надо ударить, чтобы вышибить весь воздух из легких. — Черт, где же… — У меня вовсе не такие глаза, — Колфилд прикусывает губу. Слова Хлои будто задевают что-то внутри, какое-то полузажившее место, и оно снова начинает саднить. — Такие-такие, Максин… — Хлоя, отчаявшись найти то, что искала, поворачивается к Макс. — Когда-то я тоже потеряла голову от этой обманчивой невинности. — Что-то незаметно было, — Макс прищуривается, а Хлоя презрительно усмехается ей в ответ. — Возможно, ты плохо смотрела, Максин. Глаза у тебя, может, и красивые, но ни черта не замечают очевидного… Макс упирает руку в бок и подходит ближе. — Возможно, стоило не намекать, а сказать прямо, Прайс, чего ты хочешь. Хлоя оскаливает ровные белые зубы. — Никогда в жизни. Я никогда ничего не просила и не буду просить ни у одного человека. Понятно? А у тебя и подавно. Теперь давай к делу. Что там можно приспособить для операции «Колфилд-секс-бомба»? Макс, вся кипя, лезет в свою сумку и достаёт вчерашнее платье. Хлоя отрицательно качает головой. — Оно не сексуальное. — Чтооо? — Нет, ты в нем смотришься хорошо, но оно скорее говорит — «я нежная невинная девочка», а должно говорить — «трахни меня, парень». — Я не хочу, чтобы он меня трахал. — А он должен подумать, что хочешь. Чего у тебя там ещё есть? Макс извлекает из сумки какие-то вещи, растерянно вертит в руках. — Да особо ничего. Я же ехала всего на три дня, вот взяла вечернее платье, потому что в последний день будет приём… Она трясёт перед Хлоей чем-то темно-синим, легким и шуршащим, и Прайс машет рукой. — Нет, это совсем не то. Да и ты будешь глупо выглядеть в два часа дня в вечернем платье. — Тогда я не знаю. Хотя… стой… Макс выуживает из сумки что-то блестящее и эфемерное, подхватывает босоножки и уносится в ванную. Хлоя задумчиво смотрит ей вслед и старается не прислушиваться к шелесту ткани за дверью. Раздается приглушенное «черт», и у Хлои волна пробегает по телу, когда она представляет, как Макс, торопясь, снимает одним движением футболку, чтобы заменить ее тем, что взяла из сумки. Глупая дура Прайс. Столько лет прошло, а ты все ещё глупая дура. Жизнь ничему тебя не научила… Когда спустя три или четыре минуты Макс появляется на пороге ванной, Хлоя еле сдерживается от подавленного вздоха, но погасить восхищение в глазах она, конечно, не может — и смущенная улыбка Колфилд говорит ей, что она это поняла. Зауженные джинсы, босоножки на высоком каблуке и откровенная обтягивающая полупрозрачная кофточка — в таком виде Макс нельзя выпускать на улицу, и Хлоя, вставая с кресла, видит, что в вырезе проглядывает гораздо больше груди, чем там на самом деле есть — будто Максин надела пуш-ап лифчик или что-то типа этого, и разлет ключиц до невозможного красив, и Хлоя боится, что может случайно покраснеть или выдать свои истинные чувства. — Да, вот теперь ты похожа на шлюшку, которую надо трахнуть… — насмешливо говорит Прайс, окидывая бывшую подругу откровенным взглядом. — Пошла ты, — прищурив глаза, отвечает Макс, и кажется, что она хочет что-то добавить, но не делает этого. — В любом случае, это сойдёт, — Хлоя разворачивается к двери. — И будь с ним полюбезнее. Отпусти себя и флиртуй с ним побольше. Лучше даже, если ты позовёшь его в номер, у меня будет время как следует покопаться в записях. — Я не умею флиртовать, — бормочет Макс, но Хлоя ее уже не слушает. Открыв дверь, она делает широкий жест: — Ваш выход, мадам. Рой, заведующий камерами, находится внизу, Колфилд узнает его по форме — он о чем-то разговаривает с портье, и когда Макс спускается по лестнице, оба парня синхронно поворачивают голову, чтобы посмотреть на неё. Девушка чуть выпячивает грудь — не зря же она выставила ее напоказ. — Привет, — говорит она самым своим сексуальным голосом, и это, похоже, работает: портье расплывается в улыбке, но Макс смотрит только на Роя. Это высокий парень с отпущенной бородкой, которая очень плохо растёт, с угреватым лицом, довольно привлекательный, хотя и не в ее вкусе. Впрочем, Макс и сама не знает, кто в ее вкусе. Точнее, знает, но упорно гонит эту мысль. За годы вранья самой себе она преуспела в этом. — Привет, — отзывается Рой с улыбкой, и Макс подходит ближе.  — Вы же Рой, да? — Да, а что? — Парень облокачивается на стойку и смеривает ее откровенно оценивающим взглядом. Макс чувствует себя обнаженной, но назвался груздем — полезай в кузов. — Да у меня тут проблема с камерой, вы не можете помочь? — Макс изо всех сил изображает беспомощность и неведение, хлопает ресницами, и, похоже, это работает. — С камерой? — Да, я фотографирую на праздник в честь столетия Блэквэлла, и она мне нужна сегодня, но — вот незадача — почему-то она не хочет снимать… А… Она кидает взгляд на табличку портье. -…Люк сказал мне, что вы просто мегаспециалист. Портье выпучивает глаза, но не возражает, не выдаёт ее ложь. Как всегда, прямая лесть срабатывает с самоуверенными мужчинами — Рой выпрямляется во весь рост, мило улыбаясь. Кто же откажет милой стройной девушке с такими огромными невинными глазами? — Что ж, я, конечно, не то чтобы…, но я могу посмотреть… Макс ослепительно улыбается. — О боже, правда? Это было бы отлично! Тогда пройдём в мой номер, камера там. Рой поднимает одну бровь, и Макс, развернувшись, видит боковым зрением, как он показывает портье большой палец. Ага, раскатал губу. В номере она копирует то, что увидела однажды в фильме: сует Рою камеру, абсолютно, к слову, исправную, а потом садится на кровать в нарочито сексуальной, зовущей позе: упершись на вытянутые руки, закинув ногу на ногу и выпятив грудь. — Вы так выручили меня, — болтает она, надеясь, что, пока он поймёт, что камера исправна, Хлоя успеет залезть в его подсобку и найти записи с плёнок. — Я совсем не разбираюсь в технике… На кнопку умею нажимать и все… Она болтает ещё какую-то ерунду, пока он вертит в руках камеру и пытается найти несуществующую поломку, потом предлагает ему выпить — и парень соглашается. Макс понимает, что у нее из спиртного только вино — вчера перед тем, как вернуться с маяка, она купила бутылку сухого Каберне и уничтожила половину — но Рой, видимо, из тех, кто пьёт любой алкоголь. Он делает неловкий глоток из бокала, ставит его на столик рядом с собой и принимается вертеть в руках камеру — сидя на том же месте, которое так полюбилось Хлое. Макс смотрит на часы, украдкой взглядывает на телефон, ожидая сигнала от Прайс, но время тянется неумолимо медленно, а парень все ещё пытается понять, что с ее абсолютно исправным фотоаппаратом. — Не знаю, — наконец, говорит он удивлённо. — Я все осмотрел, должна работать. И он протягивает камеру Макс. Та, хлопая глазами, берет фотоаппарат, снимает крышку с объектива и щелкает Роя. Как и ожидалось, камера срабатывает, и Макс принимается горячо и почти искренне благодарить техника. — Вы так меня выручили, — говорит она. — Я сама бы ни за что не починила эту чёртову камеру… И прочее, и прочее. Рой принимает эти словоизлияния с добродушной и слегка самодовольной миной, прихлебывает вино, почти незаметно морщась, и, когда у Макс уже кончаются синонимы к словам «благодарю» и «умелый», раздаётся спасительный стук в дверь. Макс с облегчением подскакивает. За дверью Хлоя, которая ничего не говорит, а лишь мрачно кивает, давая понять, что дело сделано. Макс разворачивается к восседающему в кресле технику, который явно настроился на продолжение разговора с милой постоялицей. — Простите, Рой, — щебечет она и не видит, как кривится в коридоре Хлоя. — Вы меня просто спасли, но теперь мне надо срочно бежать. Дела не ждут. — Как? Уже? — Раздаётся в ответ рокочущий бас техника, и Макс сокрушенно вздыхает: — Да, мне жаль, но я должна ехать в Блэквэлл, снимать дальше. Это моя работа. Раздаётся скрип кресла — видимо, парень встаёт — затем стук его шагов по ковру и тихий голос: — А вы не хотите вечером поужинать со мной, мисс…? — Колфилд. Вы можете звать меня «Макс», — приветливо отзывается Колфилд, и Хлоя в коридоре бессильно стискивает кулаки. Ее бывшая лучшая подруга, как оказалось, великолепная актриса, и теперь очередной прыщавый сосунок будет пускать на нее слюни все эти три дня. — Я бы с удовольствием, но вечером будет концерт в честь открытия празднования, и я должна быть там. — А завтра? — Не унимается парень, и Хлоя уже собирается войти, чтобы как следует послать его, но Макс ещё более сладким голосом говорит: — Позвоните мне, Рой, и мы подумаем об этом. Хлоя прижимается лопатками к стене, сгибает одну ногу в колене, упираясь сапогом в идеально чистые обои, суёт руки в карманы и ждёт. Почти сразу из открытой двери номера выходит этот самый Рой — и если бы взгляд мог убивать, то техник бы уже лежал мертвый на полу гостиницы. Хлоя презрительно оглядывает его с головы до ног и смотрит на Макс, которая следует сзади. — Так до завтра, — смущенно улыбается Рой, которому не по себе под пронизывающим взглядом этой высокой синеволосой женщины, задававшей утром странные вопросы про записи с камер наблюдения. — До завтра, — приветливо отвечает Макс, и Хлоя, толкнув ее плечом, входит в номер. — Ну что? — Едва захлопнув дверь, накидывается на неё Колфилд. — Что ты узнала? Хлоя оборачивается: — Ничего. На пленках ничего нет. — Как ничего? Прайс плюхается в кресло и, нимало не смущаясь, плещет в недопитый бокал техника вина и залпом опрокидывает его. — Кто-то либо забрал пленки за вчерашний день, либо их вообще не существовало. Запись не велась. Макс садится на кровать, удивлённо глядя на неё. — Как же так… — Ты что, собираешься встретиться завтра с этим придурком? — Небрежно спрашивает Хлоя, кивнув на дверь. Колфилд приподнимает бровь. — А какое тебе дело? — И правда, никакого, — Хлоя доливает оставшееся вино в бокал, и оно, расплескиваясь через верх, каплями растекается по полированной поверхности столика. Макс молча смотрит на неё. — Ладно, что будем делать дальше? — Ты узнала насчёт Вайтмура? — Да, сэр, — Хлоя опрокидывает в глотку второй бокал. — Сегодня приема нет, а завтра можно приехать. Но нужно будет пройти проверку и огласить цель визита. Я сегодня отошлю им письмо, нужны твои паспортные данные. Она встаёт. Макс все также смотрит на неё снизу вверх. 2013 год Комната Хлои — настоящее прибежище подростка, которого выгнали из престижной школы и у которого проблемы с наркодилерами, родителями и сверстниками. Здесь царит хаос, и Макс, которая привыкла видеть эту комнату несколько другой, появившись в ней впервые после пятилетнего отсутствия, оглядывается со смешанным чувством восхищения и ужаса. Ее собственная комната в общаге, где тоже не всегда порядок, кажется пустой по сравнению с логовом Хлои: здесь в безумном беспорядке разбросана одежда, диски, старые книги, пепельницы и бутылки, какие-то коробки, старый скейт; плакаты на стенах отражают предпочтения Прайс за последние десять лет ее жизни, а надписи, сделанные мрачно-чёрным маркером, говорят о Хлое лучше любого психолога — «Все без исключения врут», «Я не могу спать» и прочее… Однажды Макс не выдерживает и наводит порядок — нет, пытается навести, а Хлоя то валяется на кровати, насмешливо комментируя каждое ее действие, то срывается с места и выхватывает из рук Колфилд ту или иную «ты-что-охренела-это-выкидывать» вещь, а потом опять валится на кровать, отхлёбывает пиво и взирает на эти Авгиевы конюшни с самодовольным и фатальным видом — все равно бесполезно тут убирать. — Если бы я жила с тобой, я бы тебя убила, — ворчит Макс, вытряхивая в пакет очередную жестянку с окурками, найденную под кроватью. Хлоя фыркает. — А что, ты думала об этом, хиппи? Жить со мной? Хм, один поцелуй, а ты уже планируешь нашу совместную жизнь? Макс, склонившаяся над мусорным ведром, поднимает голову. — Да никогда бы я не стала жить с такой свиньей, как ты, поверь, — говорит она ехидно. Хлоя ложится на бок, подпирает голову рукой и подмигивает Макс: — Даже ради суперского секса? Макс слегка краснеет, и Хлоя оглушительно смеётся, закидывая руку за голову, отчего бретелька разношенной майки спадает с ее плеча, обнажая начало чёрного лифчика и белую кожу под ней. — Не обольщайся, Прайс, — девушка отправляет в мусорку пустую бутылку из-под пива. — Даже ради суперского секса я бы не стала убирать вот это все… Она обводит рукой комнату. — Но ты же убираешь сейчас, а секса никто не обещал, — ржёт Хлоя и получает прицельный удар подушкой, которую Макс выудила из горы грязного белья. — Сейчас я это делаю не ради секса, а потому, что не могу думать в таком бардаке… — ворчит Колфилд, отправляя рваную футболку в корзину для белья, где уже скопилась целая гора. Похоже, Хлоя не стирала вещи по крайней мере полгода. — У нас… постой… Раз уже в пятый — но не то, чтобы Хлоя считала — в кармане джинсов Макс пиликает телефон. Сразу после этого каждый раз происходит одно и то же: Колфилд отставляет в сторону швабру, или корзину для белья, или мусорный мешок и начинает увлечённо кому-то писать, улыбаясь и бегая тонкими пальцами по экрану смартфона. Хлоя, выпившая уже три бутылки пива, постепенно теряет грань, проведённую собственной гордостью и понятиями о том, что прилично, а что нет, и, наконец, не выдерживает: — Кто это там тебе все время строчит, Мэд Макс? Колфилд поднимает слегка затуманенные, непонимающие глаза, и Хлоя чувствует укол куда-то в подреберье. — Что? А… это Уоррен. Я помогала ему с лабораторной, а теперь он зовёт меня в кино… Хлоя пытается игнорировать странное, сосущее чувство под ложечкой, которое возникает, когда она представляет себе Макс на заднем сиденье машины Уоррена, их сдвинутые друг к другу головы, неспешно крадущуюся по спинке руку парня… Хотя почему бы Макс не хотеть встретиться с симпатичным, умным студентом Блэквэлла, у которого впереди ясное и светлое будущее? Хлое, наверное, впервые приходит в голову мысль о том, что на самом деле нужно Макс. Она ведь приехала в Аркадию учиться, и не ее вина, что синеволосая бывшая подружка встряла в мутную историю с наркодилером, которому она должна три штуки баксов, да с сыном хозяина Аркадии, который, не стесняясь, таскает пушку и тыкает ей во все стороны, не боясь понести наказание. Не ее вина, что они с Рейчел были так безрассудны, что решили, будто молодость даёт им некий иммунитет против смерти, будто офигенная красота и природные качества Рейчел могут остановить какого-нибудь типа вроде Фрэнка от желания забить ее ногами за дозу в подворотне. Не ее вина, что Хлоя смотрит на себя в зеркало и спрашивает, ЧТО нежная девочка из престижной школы делает рядом с ней каждый вечер, который они проводят вместе, хотя она должна веселиться с соответствующими ей по статусу членами клуба «Циклон». Макс определённо заслуживает лучшего. Возможно, именно поэтому так жжёт в груди, когда Хлоя представляет их с Уорреном, целующихся на заднем сиденье автомобиля, припаркованного одним боком к лесу, чтобы хотя бы соседи справа не увидели эти невинные школьные шалости. Возможно, Хлое давно пора отпустить Макс, потому что это нечестно — тянуть ее за собой на дно. Но почему-то Хлоя молчит. Быть Хлоей Прайс — не слишком приятное занятие, а быть рядом с ней — и подавно. Конечно, Макс по кайфу зависать в необычных местах и влезать в безумные приключения, но разве может это длиться вечно? — Знаешь, Макс на миллион, — лениво говорит Хлоя и трогает языком уголок рта — саднит — должно быть, заеда появилась. За окном бормочет дождь, медленный, успокаивающий, осень вступает в свои права. — А ведь ты однажды уедешь отсюда… Уедешь, будешь знаменитой и богатой, ну, по крайней мере, счастливой, потому что именно ты, Макс Колфилд, заслуживаешь этого, как никто другой. Уедешь и не оглянешься на маленький городок, затертый между утесами и океаном, и где-то там, в своей старой детской комнате я буду ждать, что ты вернёшься и озаришь мою жизнь, но этого никогда не будет, и тогда я одумаюсь и перестану о тебе вспоминать… Но этого она не говорит. — Ошибаешься, подруга… Я никогда не оставлю тебя, — отвечает Макс, не отрывая взгляда и улыбаясь так, как она одна может: светло и грустно одновременно. Хлоя смотрит на неё снизу вверх и молчит.