Я буду называть тебя Максин

С утеса виден весь город — вся Аркадия Бэй с ее игрушечными крышами, белыми лодками и яхтами, качающимися на волнах, неспешно едущими автомобилями, красной громадой Академии Блэквэлл на холме… Сам маяк восстановлен после торнадо, и его бело-красный силуэт упирается в небо, покрытое рассеивающимися тучами, а наверху сверкает линза прожектора. Хлоя садится на скамью, вытягивает длинные ноги и со звучным хлопком открывает бутылку пива — как оказалось, в багажнике стоит полный холодильник Бада. — Хочешь? — Спрашивает она Макс, кивнув на вторую бутылку, стоящую на скамейке рядом с ней. — Фу, ненавижу пиво, — мотает головой Колфилд и зябко поеживается: с океана дует пронизывающий ветер, а на ней только тонкая блузка и тренчкот. Она нервно сует руки в карманы. — Как хочешь, мне больше достанется, — пожимает плечами Хлоя и делает долгий глоток. Макс садится рядом и чувствует приятную смесь запахов: терпкого хмеля, нагретого дерева и почти неуловимый, но отчетливый запах тела Прайс — чуть сладковатый, плотский аромат. — А как получилось, что ты стала владеть автомастерской? — Спрашивает Макс, потому что чувствует, что говорить про Джефферсона и Рейчел она просто не в силах. Хлоя едва заметно улыбается и смотрит вдаль, на океан. — Ну, ты помнишь Джастина Уильямса? Мы зависали вместе, когда я училась в Блэквэлле. Так вот, его тоже отчислили к концу года. Он там что-то не сдал, а не сдал, потому что зависал все время в кабаке на окраине, со своими друзьями-скейтбордистами… И вот после торнадо почти весь город оказался в полной заднице: куча машин была повреждена. Автомастерские не справлялись. Ну, Джастин и говорит мне: «Хлоя, ты же свой пикап починила сама, давай бизнес замутим». Типа станем чинить машины. А я сначала посмеялась, а потом… у меня ещё от тех денег ректора остались две тысячи… Сначала я думала, что тоже уеду. Как и ты… Она как-то нервно поводит плечами и отхлебывает из бутылки. — В общем, я так и не уехала, мы сняли небольшой гараж на Парк-авеню и стали потихоньку чинить тачки. Ну, и завертелось. А потом, когда дела пошли совсем хорошо, я открыла Amber Road, а Джастин стал работать со мной. Мы оба владельцы. Макс глубоко вздыхает, и Хлоя непроизвольно бросает взгляд на ее каштановые растрепавшиеся волосы. Ветер порывами набегает с океана. — А ты… я давно спросить хотела… ты все ещё живешь в доме родителей? Хлоя усмехается, глядя на неё. — Да, Максин, я все ещё живу в доме родителей. Дэвид после смерти мамы переехал к себе, а я сделала ремонт и… Макс качает головой. — До сих пор поверить не могу, что Джойс больше нет… Это ужасно. — Много кого больше нет, — безразлично говорит Хлоя, и перед внутренним взором Макс встают эти лица, которые и хочешь забыть, да они уже вросли в тебя так, что не избавиться: Рейчел, Джойс, Кейт, Уоррен, Нейтан… Ей всего двадцать семь лет, а она видела столько смертей, что хватило бы на пару жизней, и все они кричат откуда-то из неведомых далей: «Ты виновата, Макс, что мы умерли! Ты должна была быть на нашем месте! Ты нам не помогла и ничего не сделала! Будь ты проклята!» Она смотрит на прямой профиль Хлои, допивающей пиво, и смертельно хочет прикоснуться к ней, руки так и тянутся обнять эти прямые плечи, уткнуться лицом в шею и забыть обо всем. — Когда-то ты мечтала уехать из Аркадии… — Колфилд сама не знает, зачем это говорит. Наверное, это говорит не она, а обида за то, что рукам нельзя прикасаться к Хлое, а ещё — за ложь, которую не избыть, ведь незадолго до отъезда Макс Хлоя сказала, что она — единственное, что держит ее в Аркадии Бэй. — Я мечтала, да, — деревянным голосом отзывается Прайс. — Но тогда все было по-другому. После смерти Рейчел… не знаю, во мне будто что-то перегорело. Я всегда хотела чего-то, но сама не знала чего. Будто бы Рейчел придавала смысл моей жизни, и с ней рядом я могла мечтать. А потом… Потом все это показалось таким глупым. Сейчас я понимаю, что от себя не убежишь. Она говорит спокойно и монотонно, будто заранее готовила всю эту речь, и не подозревает, что каждое упоминание о Рейчел — как укол в сердце Макс, точный, точечный, болезненный… — А ты… встречаешься с кем-то? Хлоя хохочет. Она похожа на натянутую до предела струну — и Макс кажется, что даже кончики ее волос звенят. — Вот мы и добрались до этого. Что ж ты раньше не спросила? Хотела ведь… Макс невольно краснеет. — Просто… случая не было… Хлоя вдруг поворачивает голову и пристально смотрит на неё. — Вот тут — мимо, хиппи. Все сложилось, кроме этого. Я одна. Макс и сама не понимает, почему ей становится легче дышать. — Но… как же так? Хлоя делает ещё один глоток. — Черт, курить хочется… Я бросила пару лет назад, знаешь ли… В общем, был один человек… Ладно, это была девушка… Одна девушка… Я очень любила ее. С ума сходила по ней. Но не сложилось. Макс пытается игнорировать тупую боль в груди, которая становится все сильнее с каждым словом Хлои. Раньше она не подозревала, что способна испытывать такую ревность, и, даже когда Хлоя упоминала Рейчел, это не было так мучительно слышать, потому что всегда оставалась надежда, что между ними все же была страсть, влечение, влюбленность, но не любовь… И вот теперь Хлоя говорит о «девушке» с такой неизбывной тоской в голосе, что сомнений не остаётся, и весь мир на минуту рушится, падает куда-то вниз, прямо на Макс, а потом восстанавливается и выглядит особенно тусклым и мрачным. — Что же случилось? — С трудом говорит она, сглатывая тугой комок в горле. Тучи на миг закрывают солнце, а потом снова дают ему выглянуть, и синие волосы Хлои вспыхивают золотистым огнём. — Как и всегда в моей жизни… Она не любила меня. Точнее, не так любила, как я ее. И мы расстались. Хлоя бросает ещё один взгляд на Макс. Та сидит, откинувшись на спинку скамейки, сунув руки в карманы своего модного светлого тренчкота, на фоне которого ее лицо выглядит особенно несчастным. Даже губы ее, кажется, потеряли цвет, веснушки будто спрятались, проиграв бледности, и длинные опущенные ресницы дрожат. Макс выглядит как человек, который вот-вот сломается, и почему-то сознание того, что она довела бывшую подругу до этого состояния не доставляет Хлое удовольствия. Наоборот, причиняя боль Макс, она словно терзает и себя: меч оказывается обоюдоострым, и ранит обеих одинаково. — И ты поставила на себе крест? — Глубоко вздыхая, спрашивает Макс. Хлоя смотрит на океан. — Нет, умная Колфилд, я не ставила на себе крест. Я просто не могу больше быть ни с кем после неё. Не в плане секса — это я могу… А вот остальное… — Почему? — Потому что, — раздельно говорит Хлоя, и руки ее сжимают пустую бутылку с пивом. — Если бы она посмотрела на меня сейчас и сказала: «Хлоя Элизабет Прайс, пойдём со мной, пусть я даже ничего не могу тебе обещать», я бы бросила все на свете и пошла за ней… Макс обхватывает себя руками, стискивает пальцы на плечах, крепко, до боли. — Ты так сильно ее любила? Получается, даже сильнее, чем Рейчел? Хлоя раздраженно ставит пустую бутылку на скамейку. — А что Рейчел? Рейчел была просто моей большой ошибкой. Я ведь подозревала, что она мне изменяет… Точнее, что я не единственная, с кем она спит. Но я была такой молодой и одинокой, а она была рядом, и никто не сказал мне, как нужно вести себя в такой ситуации… Рейчел была ангелом, а ангел не может принадлежать никому. И она упорхнула… Она горько смеётся: — Черт, в девятнадцать это не звучало так глупо, как в двадцать восемь… — А та, другая девушка, она знала, что ты ее любишь? Макс сама не понимает, зачем она спрашивает об этом и что это за новый вид мазохизма: выяснять подробности того, что с каждым новым словом вынимает из тебя душу и лишает сил. Возможно, если выжечь все болью, тогда отъезд в пятницу не будет казаться такой уж катастрофой? Или, возможно, та, другая Макс, которая живет внутри Колфилд, сознательно наказывает ее за ошибки прошлого? Дескать, ты бросила Хлою? Уехала, хотя я была против? Ну так и получай! Получай за все, Колфилд, плати по счётам! — Нет, наверное, — сухо отвечает Хлоя. — Наверное, она думала, что это не по-настоящему… В любом случае, я уже никогда этого не узнаю. — Что ж ты не сказала ей? — Не скрывая ехидства в голосе, говорит Макс. — Ты всегда смело говорила о своих чувствах. Нужно было удержать ее… Хлоя фыркает. — Ничего нельзя удержать. Кому это знать, как не мне. И давай прекратим этот бессмысленный разговор. Есть гораздо более важные темы, и мы обе просто сознательно уходим от них. Макс понимает, о чем она говорит, но боль слишком яркая, слишком синяя и голубая, она жжёт глаза и толкается где-то в груди, эта боль на вид совсем как Хлоя Прайс с ее холодными глазами и равнодушной усмешкой, и Колфилд уже не может остановиться. — Конечно, тебя волнует Рейчел, — говорит она грубо. — Всегда Рейчел. Ты даже примчалась в гостиницу, хотя тебе неприятно видеть меня, только услышав ее имя… Хлоя изумленно смотрит на изменившееся лицо Макс. — Что ты несёшь, Колфилд? Я приехала, потому что ты позвонила! — Да? — Почти кричит Макс. — Ты приехала ради Рейчел, любимой, драгоценной Рейчел, которая до сих пор имеет над тобой такую власть, что ты готова поступиться своей гордостью, лишь бы выяснить что-нибудь о ней! Хлоя молчит, ноздри ее раздуваются. Макс вскакивает со скамейки и останавливается спиной к океану, ветер тут же взлохмачивает ее каштановые волосы, она кусает губы, будто пытаясь остановить себя, но слова неудержимо летят прямиком в Хлою: — Когда я приехала в Аркадию восемь лет назад, я только и слышала от тебя «Рейчел, Рейчел… как жаль, что здесь нет Рейчел… я так скучаю по Рейчел… вот бы Рейчел была с нами»! А ты не думала, Хлоя Элизабет Прайс, каково мне было слышать это? Не думала? Хлоя хмурится и молчит. — Это было больно! Слышишь! Больно! Последнее «больно» уносит ветер, а, может, у Макс кончаются силы, потому что она, замолчав, отворачивается. Узенькие плечи ее напряжены, стиснутыми кулаками Колфилд оттягивает карманы тренчкота, и Хлоя взрывается: — Да тебе вообще было плевать, ты уехала! Едва мы нашли тело Рейчел и выяснили, что Джефферсон убил ее, ты послала ту фотку на конкурс и тебя пригласили учиться в Сиэтле! И ты сразу согласилась! Ты даже не спросила меня, что я об этом думаю, ты не спросила, не посоветовалась со мной, и не смей говорить мне о том, что тебе было больно, Максин! Ты не знаешь, что такое боль! Макс вдруг резко оборачивается, глаза ее горят больным огнём, и это слишком необычно: Хлоя никогда ещё не видела свою подругу в такой ярости. — Меня зовут Макс! — Говорит она чётко и твёрдо. — Макс, а не Максин! Никогда — Максин, и ты знаешь это, как никто другой! Хватит наказывать меня этим! Это подло и мелко, Прайс! Хлоя мстительно кривит губы и откидывается на спинку скамьи. — Я уже сказала тебе — Макс больше нет. Для меня ее нет, и я буду называть тебя Максин, потому что ты именно такая, и мне плевать, что ты об этом думаешь… Некоторое время они сверлят друг друга глазами, и ни одна не может вымолвить ни слова. Столько боли, ярости, горя и горечи, думает Макс, столько страха и отчаяния, разве могут это вынести двое? Разве они заслужили это? — Я должна идти, — резко говорит она. Хлоя молчит. Она за рулем, и Макс, если она уйдёт сейчас вот так, придётся пешком пройти несколько миль до Академии, но Прайс мстительно ждёт, что девушка попросит ее довезти. Но Макс ни о чем не просит. Развернувшись, она начинает спускаться по тропинке, и светлое пятно ее плаща словно отпечатывается на сетчатке глаз Хлои, и даже когда стройный силуэт скрывается из вида, Прайс все также сидит, тупо уставившись на волны, но видит она только Макс. 2013 год Лестница перед главным зданием. Живописными группками на газоне тусуются студенты. Кто-то курит в кулак, кто-то лихорадочно списывает, кто-то ссорится, у кого-то играет музыка в телефоне, раздражая всех, кроме того, кто ее включил. Макс сидит на гранитном парапете, а в голове крутятся слова мамы о том, что нельзя сидеть на камнях, иначе застудишься. Колфилд сидит уже полчаса, безбожно себя ругая, но не встаёт. Внизу появляется Хлоя, как всегда рассекающая воздух своими неправильно повернутыми руками. В зубах у нее сигарета, рваные джинсы, в которых она ходит, не снимая, безбожно затрепаны, а взгляд ее обещает: «Только подойди, долбаный ублюдок, я тебе яйца в рот засуну». Она идет вверх, сопровождаемая многочисленными взглядами. Не то чтобы Хлоя совсем белая ворона, нет, в Блэквэлле есть личности и похлеще, просто она из тех людей, которым всегда хочется смотреть вслед. Она замечает Макс и подходит. Рядом замолкают Брук и Саманта. — Приветик, Колфилд, — цедит Хлоя, недобро усмехаясь. Голубые глаза опасно сверкают. Сигарета в ее рту смотрится так, будто родилась вместе с Прайс. — Привет, — отвечает Макс. — Едем? — У меня же последний урок. Минут через пять пойду. Давай попозже. — Ладно, задротка, тогда жду тебя в машине. И она удаляется, покачивая своим идеальным, обтянутым старыми грязноватыми джинсами задом. Брук и Саманта провожают ее взглядами, в которых читается одновременно осуждение и зависть. Они, конечно, не знают о том, что завидуют, причем даже не фигуре Хлои или ее синим волосам, не ее умению всегда все говорить к месту, нет, они завидуют ее свободе. У них впереди долгие годы жизни по заранее придуманному плану, стерильная, уверенная обеспеченность без драматических изломов, а у нее… Хлоя — это осенний день, пасмурное небо, сизые облака и редкий дождик. Она везде и всегда, но Макс не может стать к ней ближе. Она — подруга, с которой нельзя дружить, она — друг, за которого всегда стыдно. В академии над Макс многие смеются, и дружба с Хлоей не прибавляет ей очков. Виктория Чейз так вообще не упускает случая потоптаться идеальными мокасинами по хрупкому самообладанию Макс, намекая на ее «слишком близкую дружбу с Хлоей». После случая на стоянке Виктория усиливает атаку на Макс — она распускает слухи, ехидничает на уроках, постит какие-то гадости на фейсбуке, и это не считая постоянных наездов Нейтана, который после происшествия в туалете находится в каком-то истерически-гневном настроении, и Макс всерьёз опасается, что он может убить ее. Виктория по сути не очень опасна — она просто самовлюбленная сучка, которая собрала вокруг себя девиц-прилипал и травит всех, кто отличается от неё. Например, Кейт Марш — тихоню из религиозной семьи, случайно попавшую на вечеринку клуба «Циклон». Там Кейт Марш подсыпали в вино какую-то наркоту, после чего в Сети появилось видео, снятое Викторией, где Кейт вела себя совсем не как приличная богобоязненная девочка. Видео как вирус распространилось по Интернету, и это сломало жизнь Марш. Доведённая до отчаяния, она покончила с собой: на глазах у всего кампуса сбросилась с крыши общежития. Макс видела это своими глазами. Изуродованное тело Кейт увезли в морг, и даже Виктория Чейз, похоже, испугалась — она ведь была одной из тех, кто травил Кейт, но раскаяние быстро прошло: спустя пару дней Макс сталкивается с Викторией, заходя в душ, и та испуганно отшатывается, придерживая на груди сумку с купальными принадлежностями. — Ой, это же Лесбомакс, — кривится Виктория, а сзади неё мается тощая кукла Тейлор, вечный спутник и соратница Чейз. — Девочки, опасайтесь Макс! — Кричит она на всю ванную комнату. — А то уроните мыло, не дай бог! — Мы не в тюрьме, Виктория, — цедит Макс, упирая руку в бок, но Виктория ее не слышит. — Таким, как ты, нужен свой особый душ, — шипит она. — Чтобы не смущать нормальных людей… Макс все ещё не отошла от смерти Кейт, и ей плохо, и слушать бред Виктории вдвойне больно: хочется, чтобы здесь была Хлоя, которая бы впечатала кулак в самодовольное хорошенькое личико Чейз, и та упала бы на кафельный пол, грязно ругаясь и размазывая кровавые сопли по лицу. Но Хлои нет. И Макс устало проходит в ванную, слыша сзади злобное шипение Виктории: — Чертова лесбуха, шваль, понабрали же таких, а нам с ними учиться… 2013 год — Черт, Хлоя, твои руки… — А что? Макс берет ее ладони и разглядывает — после того, как Прайс голыми руками рыла землю, они у неё жутко исцарапанные и ободранные, и уж конечно Хлоя не собирается лечить их. Два часа назад они — две девятнадцатилетние девушки — приехали на свалку и откопали в потрескавшийся вонючей земле нечто, что было завёрнуто в синий мусорный мешок и ужасно пахло, и этим «нечто» была красивая, молодая, остроумная, веселая девушка, Рейчел Эмбер — идеал, умница, мамина и папина дочка, гордость Академии Блэквэлл… А теперь от неё осталась жуткая дыра в земле, отвратительный запах и синий мешок для мусора. Впоследствии Макс никогда в жизни не станет покупать больше таких мешков — только чёрные или белые. И жуткое изуродованное лицо Рейчел будет сниться ей по крайней мере полгода, но пока она об этом не знает… Пока что она сидит напротив лучшей подруги, любившей Рейчел, и смотрит на ее потрескавшиеся грязные ладони — и взгляд у Хлои тоже потрескавшийся и какой-то мутный. Макс становится страшно. — Надо же что-то сделать… Хлоя презрительно кривится, но быть саркастичной сегодня ей не удаётся. — Да забей… не всем же быть мисс-холёные-ручки… — Стой, — говорит Макс и отпускает руки Хлои. Бежит в ванную комнату, берет какой-то тазик, наливает горячей воды и шампуня и приносит обратно в комнату. — Опускай туда руки, давай… — Колфилд, ты что, серьезно? — Стонет Хлоя, которая уже легла и вовсю дымит очередным косяком. — Я попала в, мать его, салон красоты? Но Макс делает такое лицо, что Хлое сразу понятно: спорить бесполезно, ставит тазик на кровать, заставляет Прайс опустить туда руки и с непреклонным видом усаживается рядом. Проходит несколько минут. Хлоя шевелит пальцами в воде, а Макс рассеянно теребит шов на джинсах, словно сдерживая себя, а потом говорит негромко: — Мне жаль, Хлоя… что так вышло… с Рейчел… жаль… правда… Хлоя мотает головой. — Не надо об этом, только не об этом, я не могу… я убью чертова Нейтана Прескотта… убью! Макс смотрит на лежащий на столике пистолет и понимает: Хлоя это сделает. А она… она не остановит ее… 2021 год Макс подходит к гостинице. На часах уже почти два, ей нужно быть в кампусе, но сил на это больше не осталось. Она вдруг ловит шальную мысль: взять сейчас чемодан, махнуть на вокзал, сесть в ближайший поезд до Сиэтла и через четыре часа забыть обо всем, что связывало ее с Аркадией Бэй. Выйти на платформе, уткнуться носом в плечо Стивена, уехать домой и спать, спать, спать… И больше никаких воспоминаний, боли, трупов в мешках, фотографий мертвых красивых девочек… Забыть юность как страшный сон. Зачем она вообще приехала сюда? Неужели думала, что можно дважды войти в одну и ту же реку? Глупая Макс Колфилд, возомнившая, что прошлое утратило силы причинить ей боль, потеряло острые зубы, которые могут кусать и рвать… Она берет телефон и набирает Стивена. Он отвечает не сразу, и по его голосу Макс понимает, что жених страшно занят. — Детка? Что-то случилось? На заднем фоне у Стивена голоса, шум улицы, и Макс видит, как он стоит на тротуаре рядом со своим Лексусом, чёрным и сверкающим — высокий, привлекательный, неуловимо скучный, как любой порядочный человек. Макс не врет себе: в присутствии Стивена у неё не дрожат руки, и она не хочет остановить его каждый раз, когда он уходит. Она не перестаёт дышать, когда вынуждена покинуть его, она не кусает губы от постоянного желания касаться, и ей не больно, если больно ему. Но ведь это не значит, что она должна пренебрегать единственными взрослыми отношениями в своей жизни! Стивен терпеливо ждёт ее ответа. — Я…мм… все хорошо, просто… здесь возникли некоторые трудности… — Плохо слышно! Макс? — Его голос перекрывают гудки автомобилей и голоса прохожих. — Что ты говоришь? — Нет, ничего, — Макс вдруг успокаивается и берет себя в руки. — Я просто хотела тебя услышать. Стивен смеётся: — Это здорово, малыш, но я сейчас дико опаздываю, можно, я перезвоню тебе вечером? — Да, конечно. — Люблю тебя, — говорит он и, не дождавшись ответа, отключается. Макс суёт телефон в карман. На парковке пусто, и она рада этому, потому что в Сиэтле, где всем друг на друга плевать, она отвыкла от любопытных взглядов и расспросов, а в Аркадии всем, похоже, до всего есть дело. В холле также пусто, и Макс добирается до двери своего номера без происшествий. Но, едва сунув ключ в замок, она вдруг чувствует странную ледяную волну, бегущую по позвоночнику, а потом — такой дикий страх, от которого щемит пальцы на ногах, будто видит перед собой жуткое чудовище, собирающееся ее съесть. Иррациональное чувство ужаса заставляет ее остановиться, замереть и стоять, глупо таращась на витую головку ключа в оцепенении, как кролик перед удавом… Потом она приказывает себе успокоиться. Она как будто уже знает, что в номере что-то есть, что-то ненормальное, и толкает дверь с обречённостью ведомого на казнь. Конверт. Желтый, плотный, и лежит на кровати, будто ему там самое место. Будто он имеет право там находиться, а она нет… Макс, дрожа, закрывает за собой дверь. Она не верит своим глазам и никак не может заставить себя подойти к нему и взять в руки. Потом, когда волна ужаса немного отступает, Колфилд приближается к конверту, глядя на него так, словно он живой. Опять надпись — «Макс». Она берет его в руки. Если бы можно было его не открывать, сбежать, кинув обратно на кровать, если бы можно было… Внутри — опять фотография, и на этот раз там сама Макс. Всхлип, болезненный и придушенный, вырывается из ее горла, и некому его услышать. Она, абсолютно обнаженная, лежит на полу проявочной. Тот, кто раздел ее, позаботился о «фотогеничности» позы: Макс лежит красиво, даже изящно, закинув руку за голову, скрестив ноги, но все ее тело на виду, оно освещено ярким прожектором, и Макс стонет, прижав кулак к губам. Этого не может быть! Ты хочешь туда вернуться? 2013 год Ночь, и окно распахнуто настежь в жаркую влажную темноту заднего двора, а в комнате уютно от света настольной лампы, и Хлоя гадает, сможет ли уснуть: Макс опять остаётся на ночь, сказав, что в общежитии слишком жарко, и это здорово смахивает на ложь, но Прайс все равно — пусть ей опять уготована ночь мучений, лежать рядом с Макс и смотреть на нее спящую бесценно. После всех безумных событий осени, после Джефферсона, Нейтана Прескотта, разрушительного торнадо, уничтожившего пол-Аркадии, наступает странное время осознания и принятия, осмысления и принесения жертв, прощения и… прощания… С прошлым, с детством, с иллюзиями и с прежними Макс и Хлоей, которые жили в маленьком городке, играли в пиратов, строили воздушные замки и думали, что впереди у них — долгая дорога и много-много счастья. Теперь они лежат рядом в кровати, молчат, и обе думают об одном и том же — о странном сплетении событий, которое привело их друг к другу, столкнуло в пространстве, казалось, бы разделившем навеки ещё пять лет назад. Но дорога неумолимо вела обратно, в Аркадию Бэй, в маленькую комнату с исписанными стенами и окном, в которое врывается влажный ночной ветер, и Макс поворачивается на бок, глядя на мерно вздымающуюся грудь Хлои, которая смотрит в потолок светлыми глазами и молчит. — Ты пялишься, Колфилд, — вдруг говорит Хлоя, не меняя положения и все также глядя вверх. — Просто смотрю, — с легкой обидой возражает Макс. — Так странно быть здесь, после всего… Будто эта комната — единственное, что никогда не меняется. Хлоя хмыкает. — Да уж, свинушник, который всегда с тобой… Макс смеётся, и это лучший звук, который слышала Хлоя в своей жизни. Она, наконец, поворачивает голову к Макс, заглядывает в серые опасные глазищи — они словно пронзают насквозь, но боли нет, только бесконечное желание быть причастной к этой красоте, и Хлоя на мгновение забывает, как дышать. — Почему ты так смотришь? — Спрашивает Макс, облизывая губы, и Хлое титаническим усилием воли удаётся не посмотреть на ее влажный блестящий рот. — Потому что… — Хлоя приподнимается. — Ты явно нарываешься на вот это… Она вдруг накидывается на Макс, щекочет ее, наваливается сверху, жадно ловя звуки захлебывающегося смеха и удерживая гибкие руки Колфилд, пытающиеся отпихнуть Хлою, но Прайс сильнее, и она быстро подминает девушку под себя. Обессилев, Макс перестаёт сопротивляться, и тогда Хлоя нависает сверху, разглядывая прекрасное юное лицо: точеный подбородок, губы, каштановые брови, темные ресницы и серые глаза, светящиеся любовью. Не удержавшись, Хлоя целует Макс в нос, и та смешно морщится. — Что ты…? Потом замирает в ее руках, глядя так пристально, будто видит впервые… Прайс наклоняется, смотрит в серые глаза, давая возможность Макс оценить ситуацию, понять и принять, но не давая отстраниться. Колфилд ничего не говорит, только в глубине глаз вздымаются какие-то искорки, да прерывистое дыхание касается губ Хлои. Она тоже ждёт, доходит до Прайс, и она выдыхает — так резко, что дергается прядь волос у Макс на лбу. Макс. Ее Макс, сделанная будто специально для Хлои, научившая близости, которая неподвластна времени. Макс, у которой такой тонкий аромат, что хочется забрать его себе и надушиться им, как духами. Макс, которая никогда в жизни ни с кем не была так близка, и это одновременно пугает и до невозможного пьянит. Быть с ней, в ней, быть первой, оставить свои следы на тонкой коже, на запястьях, научить ее тому, чему учит страсть, первая горькая страсть, которой никогда не суждено стать чем-то большим и никогда не стать чем-то меньшим, чем всем. Быть с ней по-настоящему. Хлоя со вздохом отстраняется и с каким-то злорадным удовлетворением видит, как разочарованно расширяются глаза Макс Колфилд. Она переводит дыхание. Прайс свое умудряется сдержать, хотя в груди все жжёт. Отворачивается, вытягиваясь на кровати. Может, удастся заснуть? Хотя если Макс будет лежать рядом, то бессонница станет любимым занятием Хлои. Как же люди живут вместе годами? Или эти чувства, что рвут грудь, могут исчезнуть, заменившись привычкой и желанием не перебирать часами волосы Максин, а смотреть глупое телешоу? Пить с друзьями вместо того, чтобы ласкать ее? Стричь газон? — Струсила? Голос Макс, такой хриплый и возбуждающий, врывается в сознание Прайс. Она не верит своим ушам. — Что? — Ты струсила, Хлоя Прайс? Обернувшись, смотрит в прищуренные глаза. — Я? Струсила? Макс перекатывается поближе и делает невероятную вещь — пристально глядя Хлое в глаза, проводит кончиком пальца по руке Прайс — от запястья к локтю — и никогда ещё в жизни Хлоя не ощущала простое, почти невинное прикосновение так остро. — Сколько раз мне ещё нужно намекнуть, чтобы ты меня поцеловала? — Тихо спрашивает Макс, и Хлоя мгновенно накрывает ее рот губами. Это так насыщенно и жадно — неопытная Макс целуется лучше, чем кто бы то ни было, потому что она вся теряется в поцелуях, она обнимает Хлою за шею и прижимается всем своим дрожащим телом, стараясь раствориться, познать все, и у Прайс сносит крышу, потому что можно, можно, можно трогать ее везде, класть руку на спину и вести ниже, ощущая изгиб ягодиц, мягкую тёплую кожу под краешком шорт, можно перекатить ее, ненадолго оторвавшись от губ, ахнувшую от неожиданности, нависнуть сверху, раздвигая коленом ноги, прижимаясь к тому горячему, пылающему, что Макс так доверчиво ей предлагает, запрокинув голову и подставляя шею жадным поцелуям. — Мы… — бормочет Макс, впиваясь в волосы Хлои пальцами, оттягивая их, ее мысли и слова путаются, ускользают, растворяются в поцелуях. — Мы никогда так не делали… не нужно, наверное… Но она сама не верит в то, что говорит, потому что горячее возбуждение уже захватило ее, потому что Хлоя творит что-то необыкновенное своим языком и руками, которые по-хозяйски забираются под футболку Макс и гладят ее грудь в каком-то сумасшедше-медленном ритме, но от этого ритма дыхание Макс сбивается. — Что ты… делаешь… Хриплый голос Макс сводит с ума, и Хлоя рывком задирает ее футболку: опыта у неё не то чтобы много, но она знает, что нужно делать, ее ведёт страсть, возможность любить Макс, стоны девушки и собственное неконтролируемое почти желание. Она чувствует, что Макс уже потеряла голову, а ей осталось совсем немного, чтобы дойти до настоящего безумия — никогда, даже с Рейчел, у неё не кружилась голова просто от поцелуев и пока ещё невинных ласк, никогда она не думала, что можно вот так раствориться в ком-то. — Сними ее, — жарко шепчет Макс и садится, позволяя Хлое содрать с неё футболку, под которой обнаруживается простой белый лифчик. Он так невинно оттеняет светлую кожу Колфилд, что это невыносимо. Хлоя седлает ее бёдра и смотрит — как бы она хотела быть фотографом, чтобы запечатлеть этот момент: Макс, опирающаяся на руки, голова запрокинута, на шее колотится жилка, грудь рвано и быстро вздымается. Хлоя просовывает пальцы под лямки бюстгальтера и проводит вверх-вниз по гладкой тёплой коже, дразня. Подумать только, с этой девушкой они учились плеваться, лазали по заброшенным домам, пили своё первое пиво и делились секретами, а сейчас… Сейчас они сплетаются в объятиях, и смешная задротка Макс превращается в податливую, желающую любви женщину, и у Хлои дрожат руки, потому что это невероятно, немыслимо и жарко до невозможности. — Ты… — Отрываясь от губ Колфилд, спрашивает Хлоя. — Делала это когда-нибудь? Макс краснеет в ее руках и становится ещё более привлекательной. — Нет… — Шепотом говорит она. — Но я хочу… с тобой хочу… Хлоя стонет ей в губы, проскальзывая внутрь языком, и теперь ей невероятно страшно, потому что с Рейчел все было просто, Рейчел знала, что делать, а Хлоя принимала ее ласки, отдавалась, но сама никогда не брала — Рейчел не позволяла ей трогать себя. — Я хочу доставить удовольствие тебе, — шептала Рейчел, и теперь Хлоя знает, почему так было: Рейчел на самом деле не была лесби, она спала с Фрэнком, позировала для Фрэнка, а ещё спала с Нейтаном, а ещё, возможно, с Джефферсоном, и Хлою она трахала исключительно потому, что обеим нужно было нечто вроде тепла холодной ночью, только Рейчел считала, будто платит за это тепло сексом. Вероятно, это был ее способ жить и получать необходимое, но Хлоя не хочет об этом думать, особенно когда рядом тихо стонущая Макс, которая цепляется за ее плечи и позволяет трогать себя везде, где Хлоя пожелает. Футболки быстро летят на пол, за ними следуют шорты Макс — Хлоя неловко стягивает их — раздевать других сложнее, чем себя, а с Рейчел они никогда не были обнаженными до конца. Теперь гибкое тело Макс в цветастом белье прижимается к ней всем своим податливым теплом, кожа такая нежная, будто шёлк, и Хлоя ощущает, как Колфилд гладит ее, обхватывает за шею, и у неё кружится голова. Она хочет что-то сказать, но слова застревают в горле, и Макс, видимо, чувствует, что Хлоя сомневается, потому что целует ее ещё горячее, с ещё большей жадностью, и шепчет, искушая: — Хлоя, пожалуйста… пожалуйста… — Что? — Надломленным хриплым голосом спрашивает Хлоя, и Макс крепко обхватывает ее бёдрами, прижимаясь, давая понять, чего она хочет. У Хлои дрожат руки, она никогда не делала этого, но, когда Макс срывает свой лифчик и касается грудью груди Прайс, все сомнения куда-то улетучиваются. Перед глазами у Макс пляшут круги, когда Хлоя кончиком языка обводит ее розовые, как бутоны, соски, целует так, словно касается нежнейшего на свете, и тянущая боль между ног становится совсем невыносимой. Хлоя сбрасывает шорты — больше на ней ничего нет — помогает снять трусики Макс, любуется ее покрасневшими щеками, а потом Макс дотягивается до настольной лампы и щёлкает кнопкой. Комната погружается в полумрак, только луна озаряет белое тело Колфилд, словно светящееся в темноте. — Стесняшка-Макс, — хмыкает Хлоя, и Макс обвивает ее руками, притягивая на себя. В темноте ощущения удваиваются: горячая кожа соприкасается с горячей кожей, бёдрами Макс обхватывает ногу Хлои, и та чувствует влагу и жар, двигается, дразня, и, наконец, решается опустить руку вниз, а Макс нетерпеливо стонет. Когда Колфилд вскрикивает от боли, Хлоя испуганно останавливается, замирает, дрожа от страха. — Нет, останься, — шепчет Макс, прижимая ее к себе и стискивает бёдрами руку Хлои. — Останься. А потом они просто лежат, глядя друг на друга, и Хлоя целует ее веснушки: каждую по очереди, а Макс жмурится от удовольствия, ощущая легкие губы на своём лице. — Ты очень красивая, — говорит Макс, обвивая шею Хлои руками, а Прайс улыбается: — Это я должна говорить это. Ты выросла настоящей красоткой, хиппи. Макс смущенно улыбается и смотрит вниз, на своё худенькое обнаженное тело. Хлоя, уловив ее взгляд, не отказывает себе в удовольствии провести рукой по груди Колфилд. Макс устраивается в ее объятиях, удобно, словно там ей самое место, и засыпает, сладко и глубоко, по-детски приоткрыв губы, а Хлоя всю ночь смотрит, как тени сменяются рассветным серым полумраком на ее лице, и не отпускает, целуя нежные щёки, длинные опущенные ресницы, каштановые брови… А утром они сделают вид, что ничего не случилось.