Я буду называть тебя Максин

Проклятый конверт она заворачивает сразу в три пакета и кладёт в чемодан под стопку чистых футболок: если к ней в номер так легко можно проникнуть, значит, найти фотографию не составит особого труда, но все же… Ощущение гадливости не проходит, и Макс перед поездкой в Академию заходит в душ. Она тщательно моется, трёт себя мочалкой, словно пытаясь соскрести с кожи налёт тех взглядов, что ощупывали ее в далеком 2013 году… Насилия не было — это Макс знает совершенно точно — но ее раздевали, трогали, господи, ее фотографировали такой… беспомощной, обнаженной, и это даже хуже, чем видеть перед собой Джефферсона с камерой, чувствовать его самодовольное превосходство — отсроченный на восемь лет удар оказывается вдвойне сильным, и Макс чувствует, что у неё совсем не осталось сил бороться. Она опять плачет, потоки воды смешиваются со слезами, и Макс даже не знает, от чего ей хуже — от лицезрения себя вывернутой наизнанку перед чужим взглядом и бесстрастным объективом фотоаппарата или от ледяного тона Хлои Прайс, которая походя разрушает не только хрупкое самообладание Макс, но и прошлое, в котором было столько прекрасного. Да, они никогда не говорили о той ночи. Тем утром Колфилд проснулась, укрытая одеялом, в пустой постели, и только легкая приятная боль между ног напоминала о том, что она лишилась невинности — во всех смыслах. И сделала это с девушкой. Ещё совсем недавно подобное было просто немыслимо, и Макс спускается вниз, пытаясь выровнять дыхание и остудить ладонями пылающие щеки, и прячет внутри себя надежду, что для Хлои эта ночь была чем-то большим, чем просто желанием тепла и возможностью полапать симпатичную подругу детства, и, когда она видит отводящую взгляд Хлою за столом, эта надежда разбивается вдребезги. Дом Прайсов знаком ей до мелочей — он маленький, но уютный, внизу большая гостиная, слитая с кухней, камин и огромное окно, через которое можно попасть в сад, и каждый уголок этого дома напоминает о детстве и разбитых мечтах — вот здесь они с Хлоей пролили вино на ковёр, и Джойс так и не удалось его оттереть, а здесь — дверь в гараж, где они играли в пиратов, представляя, что это трюм корабля, а на лужайке перед домом было зарыто столько тайников, что Джойс так и не удалось вырастить рододендроны, о которых она мечтала, и теперь это все кажется смешным и глупым, потому что Хлоя отводит взгляд и старательно скребёт вилкой тарелку. — Привет, — говорит Макс, обхватывая себя руками. Конечно, она же не Рейчел, господи, куда ей тягаться с опытной сексуальной любимицей Блэквэлла, этой нимфой в рваных джинсах и клетчатой рубашке, с телом богини и острым, как бритва, язычком. Рейчел наверняка не вела себя так, как она — не смущалась, не краснела, не выключала свет — и, конечно, Хлоя не сбегала от неё вниз, к матери, с которой она постоянно ругается, лишь бы не оставаться в одной комнате с Макс. — Привет, — сухо отзывается Хлоя и кивает на стул: — Есть будешь? Макс садится, сглатывая тугой комок в горле, Джойс воркует над ними обеими, ставит на стол тарелку со стопкой вкуснейших блинчиков, малиновый джем и горячий кофе, но Макс не может есть, это немыслимо — есть, когда Хлоя сидит напротив, вполоборота, вот так, рассеянно ковыряет вилкой блинчик и смотрит куда угодно, только не на Макс. — Ты в порядке? — Наконец, не выдерживает Колфилд, и Джойс из кухни кидает на дочь насторожённый взгляд, хотя Макс и говорит достаточно тихо. — Конечно, — Хлоя пожимает плечами. — Все отлично, хиппи. Это могло бы прозвучать как обычно, с теплотой, но ничего подобного — Хлоя будто выдавливает из себя «хиппи», и получается неискренне и фальшиво. Макс пытается съесть кусочек блинчика, но он застревает в горле, и она закашливается. — Какие планы на сегодня? — Кричит Джойс из кухни, видимо, уловив напряженность между девушками и необычную, накалённую атмосферу за столом. Хлоя кривит губы и в первый раз за утро смотрит на Макс. Под ее равнодушным взглядом Колфилд теряется, она представляет, каким пугалом выглядит с утра — нечесаная копна волос, припухшие губы, синяки от бессонной ночи под глазами. Раньше ей не было до этого дела, они часто спускались к завтраку в пижамах, не умывшись, и обеим было наплевать. А теперь Макс обращает внимание, что Хлоя полностью одета, причёсана и умыта, а она так и спустилась в шортах и мятой после сна футболке, которую нашла под кроватью, со стыдом и удовольствием вспоминая, как Хлоя снимала ее ночью, скользя жадными ладонями по чувствительной коже. Щеки Макс вспыхивают алым цветом, и она прячет глаза в тарелке с блинчиками. Джойс подходит ближе. — Макс, ты почему не ешь? Не припомню, чтобы ты когда-нибудь отказывалась от добавки, а тут ты и первую порцию не съела? — Мам, оставь ее в покое, — бросает Хлоя, поднимаясь. — Не хочет есть — пусть не ест. И, уже подходя к лестнице на второй этаж, она оборачивается, как бы вспомнив что-то: — Тебя подвезти в Академию? Не «Макс», не «хиппи», не «копуша», холодно и сухо — «тебя подвезти?», и Колфилд чувствует, как щиплет нос от подступивших слез, но овладевает собой и говорит, проклиная свой длинный язык: — А ты куда сегодня? Хлоя ставит ногу на нижнюю ступеньку и неловко, деланно потягивается: — Да есть пара дел… Так подвезти? Макс отказывается тогда, и Хлоя равнодушно уходит наверх. Впоследствии Колфилд много раз думала о том утре, когда нечто прекрасное и волшебное превратилось в глупый фарс, какую-то утреннюю драму с неловкими словами и пустыми взглядами, и много лет это воспоминание жгло ее стыдом — как она впервые познала вкус страсти, а человек, подаривший ей это, просто низвел все до банального перепиха на фоне юношеских гормонов и слишком тесной дружбы. Через два дня ректор Уэллс вызывает ее в кабинет и показывает запрос из университета Сиэтла — фотография, которую мистер Джефферсон отослал на конкурс, заняла первое место, и факультет искусств предложил Колфилд стипендию. «Такой шанс выпадает не часто, Максин, — говорит ректор, и Макс с ним согласна. Что держит ее в Аркадии? Прошлое? Но его грубо растоптали старые потертые сапоги Хлои, которая перестала звонить и писать, словно подчеркнув, какую ошибку они обе совершили той весенней жаркой ночью. Будущее? Но оно было там, в большом городе, рядом с родителями, а не в маленьком городке, половина которого лежала в руинах после торнадо. И Макс отвечает «Да». Она подписывает бумаги и соглашается перевестись в Сиэтл, и только перед самым отъездом, дрожа от стыда и страха, идёт к Хлое, чтобы попрощаться. 2021 год Днём в Академии открывается выставка изобретений — и Макс предстоит снять каждый чертов экспонат, сделать тысячи шагов по кампусу и выпить галлон кофе. Она жалеет, что не взяла с собой волшебные таблетки, которые много лет принимает ее мать, как и миллионы американцев среднего возраста. Пара этих голубых девочек — и вам плевать на несовершенство мира, но Макс предпочитает встречаться с трудностями без антидепрессантов, хотя, возможно, пора пересмотреть свои взгляды. К трём часам дня погода налаживается — голубое небо становится абсолютно чистым, ветер утихает, солнце припекает не по-осеннему, и Макс снимает плащ, оставаясь в простой блузке без рукавов и серых джинсах. У Академии снова много народа — даже три или четыре автофургона местных телевизионщиков — столетие празднуется с небывалым размахом, и Макс со смешанным чувством удовольствия и досады видит идущего к ней через лужайку Дадли. Он весьма неплох в своём чёрном пиджаке и джинсах — эдакий новый мистер Джефферсон, только не такой элегантный и загадочный. Дадли весь как на ладони: вот он я, я милый и добрый парень, я понравлюсь вашей маме, со мной вы никогда не взлетите, но и падать вам не придётся. И он снова улыбается, видя Макс. — О, мисс Колфилд, вы вовремя, — в его тоне нет ни намёка на то, что было между ними позавчера — словно она не отшивала его перед главным зданием Академии, а он не стоял, переминаясь с ноги на ногу и краснея, как первокурсник. — Добрый день, — говорит Макс и мило улыбается — от неё не убудет. Подумать только, позавчера она стояла перед ним и ждала, когда же он уйдёт, мечтая увидеть, прочитать сообщение от Хлои, да так, что руки тряслись от нетерпения, и это было всего лишь два дня назад. А сейчас… Макс усилием воли отгоняет мысли о Прайс. Теперь все стало гораздо сложнее, гораздо хуже, и, если Хлоя появится вновь, в ее рукаве будет ещё один козырь. Она не любит тебя, Макс. Любила когда-то, да и то как подругу, а потом оскорбилась, как и все не слишком уравновешенные эмоционально люди, обиделась, что ты предпочла ей Сиэтл, хотя сама она ничего не предлагала взамен — лишь странное подобие жизни с темным будущим и провалом вместо настоящего. И была ещё какая-то «девушка», которую она «любила», так что в личном рейтинге Хлои Прайс ты затерялась где-то между недоеденным бургером и косяком, купленным у Фрэнка Бауэрса. — Вас ректор просит подойти, — говорит Дадли, весь расцветая от улыбки Макс. — Зачем? — Вы вчера оставили свою флешку в его кабинете, когда скидывали снимки. Макс думает, что это неплохой повод поговорить с Уэллсом и рассказать ему о фотографиях, которые ей присылают. Ведь, в конце концов, она лишилась единственной поддержки в лице Хлои, а оставить эти кусочки плотного картона лежать в чемодане и просто уехать в Сиэтл она не сможет… Нужно посоветоваться с кем-то, пойти в полицию, выяснить хотя бы малую часть произошедшего, иначе прошлое так и будет довлеть над ней, будет иметь власть разрушить ее жизнь до основания, перемолоть, как уже однажды произошло. После обнаружения конверта Макс идёт к Рою — накануне он звонит ей, приглашает на ужин и получает решительный отказ — но теперь не до церемоний. Рой заседает в своём «кабинете» — небольшой комнатке под лестницей, где помещается только стол, кушетка и два монитора, на каждом из которых по четыре экрана — Макс быстро подсчитывает, сколько камер установлено в «Штормах». Рой оскорблён отказом, но он все ещё надеется на реванш, и, когда Макс объясняет ему, что в ее номер проникли, пучит светлые глаза и недоуменно качает головой. Да, на большинстве камер запись не ведётся, только на тех, что снаружи. Какой смысл наблюдать за пустыми коридорами, да и накладно все это, сказал мистер Прескотт. Нет, он никого не видел. Что-то пропало? Если нет следов взлома, значит, у того, кто вошёл, был ключ. Да, ключи висят на конторке у портье. Нет, он не всегда на месте. А что случилось? Может, выпьем кофе и обсудим? Бессмысленный разговор, который опять заводит в тупик, и теперь Макс окончательно решает, что Уэллс — ее единственная надежда. Он прожил в Аркадии много лет, управлял Академией, он повидал на своём веку слишком многое, одни Прескотты чего стоят, значит, по крайней мере, у него можно спросить совета, ведь больше не у кого. И Макс принимает твёрдое решение — поговорить с ректором. **** Для выставки студенческих изобретений отведён целый спортивный зал — только теперь вместо волейбольной сетки и лежащих на полу матов он густо усеян множеством экспонатов — стенды и столики буквально на каждом шагу, и многоголосье бьет по ушам — среди этих стендов снуют люди, играет музыка, шумят и трещат роботы, крутятся какие-то хитроумные устройства, пахнет железом и пластмассой. Макс, едва появившись на выставке, принимается снимать. Дадли, не отстающий от неё ни на шаг, комментирует экспонаты, сопровождая названия и цель изобретения смешными и незлобными шутками. Так проходит около получаса, а потом Колфилд замечает в толпе ректора — он стоит вместе с группой студентов и говорит что-то одному из них, а тот, скрестив руки на груди, кивает, в то время как остальные с напряженным и вежливым вниманием слушают этот разговор. Макс просит Дадли принести ей вторую камеру из его кабинета, а сама терпеливо ждёт, когда ректор освободится. Вокруг шумят студенты, их так много, и они похожи на совершенно отдельный вид человечества — юные, красивые, дурашливые, смеющиеся и умеющие как никто отделять своих от чужих. Макс вдруг вспоминает себя — точнее, их с Хлоей — как они создали свой, особый мир, где все было для них, все было понятно, близко и потрясающе глубоко, когда, например, вы идёте по улице, видите кого-то смешно одетого, смотрите друг на друга и синхронно смеётесь, и вам не надо даже говорить, настолько вы умеете понимать одна другую, и подобная близость возможна только в очень ранней юности, когда вы ещё не потеряли способность смеяться от души безо всякой причины и смотреть в глаза своего друга с абсолютной обнаженной откровенностью. Макс скучает по этому. Скучает по смеху, подростковым проблемам и трудностям, по чистой радости от того, что ты живёшь и дышишь, по гудящей от учебников голове, ранним утрам в Академии и сонному дыханию Хлои в метре от себя. Разве за все это нужно было заплатить одной ночью, которая разрушила все? Разве это справедливо? — Мисс Колфилд! Макс оборачивается на голос ректора Уэллса. Он идёт к ней, лавируя между студентами, и на лице его не улыбка, а скорее приятно-удивленное выражение, какое бывает, когда видишь знакомого человека, перед которым нет нужды притворяться. — Вы забыли флешку, вам Дадли сказал? Макс кивает. — Вам понравились фотографии, мистер Уэллс? — О да, и не только мне. Знаете, некоторые я уже разместил на сайте, и они получили положительные отклики. Пройдём в кабинет? Он что-то говорит, увлекая Макс за собой, и рокочущий бас ректора действует успокаивающе — приятно ведь, когда рядом кто-то большой и благожелательно настроенный, и приятно знать, что ты нужна и что твоя работа проделана не зря, и, когда они приходят в кабинет, Макс поначалу не решается испортить эту добродушно-рабочую атмосферу, но выхода нет — когда флешка возвращена и фото отсмотрены, она делает глубокий вдох, как перед прыжком в воду, и разом выкладывает ректору все: и про две жуткие фотографии, неизвестно кем принесённые в номер, и про поездку к Джефферсону и его упорное отрицание причастности к этому, про намеки на Прескотта и про собственное недоумение и одиночество. Ректор выслушивает ее молча, очень серьёзно, а потом говорит: — Вы уверены, что это не фейковые фотографии? Может быть, кто-то хочет вас разыграть? Макс уверена. — Я там была… поверьте, я отличу… и меня никто так не снимал… такой… Она ощущает горькую волну в груди, поднимающуюся вверх и подступающую к горлу. У ректора звонит телефон, но он сбрасывает звонок, встаёт и сочувственно смотрит на Макс. — Это ужасные новости, мисс Колфилд. И как не вовремя! Именно в эти дни, когда все так хорошо складывается. У нас сотни гостей, приехали инвесторы, столетие освещают даже национальные телеканалы… И тут такое… надеюсь, вы, кроме меня, никому не рассказывали об этом? Макс качает головой. Зачем говорить ему о Хлое? Хлоя — ветер, подул и улетучился, и все равно утром в пятницу придётся опять с кровью отрывать себя от Аркадии Бэй и забывать о ней, так что… — Я хочу, чтобы вы пошли в полицию, мисс Колфилд, — рокочет Уэллс. — Я думала об этом, — кивает Макс, обхватив себя руками. Ей вдруг становится холодно. — И зря вы не сделали этого в первый же день, когда нашли фото… — Назидательно говорит Уэллс, и в его голосе отчётливо слышатся нотки бывшего преподавателя. — Возможно, полиция нашла бы отпечатки… Макс вспоминает презрительное лицо Хлои и ее слова: «Да они неделю будут твоё заявление регистрировать». — Я не была уверена… Ректор снимает трубку телефона и успокаивающим жестом останавливает Макс, собирающуюся что-то сказать. — Дуглас? Да. Это Уэллс. Слушай, тут к тебе подъедет одна девушка, ее зовут Максин Колфилд, она привезёт кое-что интересное. Помнишь дело Джефферсона? Ну, конечно. Так вот прими ее, хорошо? Спасибо. Он кладёт трубку и смотрит на Макс через стол своими выпуклыми тёмными продолговатыми глазами. — Ну вот и все, Макс. Поезжайте в участок, спросите Фелтона. Он примет вас без проволочек. — А как же фото? Я должна ещё снимать выставку… Ректор машет рукой. — Приедете позже, все равно здесь вы почти закончили. Вечером будет спектакль школьного театра, так что жду вас к семи. И удачи, мисс Колфилд. **** Когда Макс выходит на улицу, ей бросается в глаза резко опустевшая парковка и отсутствие людей на газоне у Академии. Основная волна народа схлынула, наступает время обеда, и она вспоминает, что ничего еще не ела сегодня. Странно, но обычно возле океана у нее просыпается волчий аппетит, но не в этот раз. В этот раз она уедет опустошенная не только морально, но и физически, потому что просто не может заставить себя поесть. Ноги отсчитывают ступеньки лестницы, ведущей вниз, а глаза уже видят что-то невозможное впереди, что-то немыслимое — но не ошибаются — это же Хлоя Прайс стоит на парковке, опираясь спиной на капот кадиллака, скрестив руки на груди, и смотрит на неё сумрачно и внимательно. Макс чувствует, как заливается краской под этим холодным взглядом. — Что ты здесь делаешь? — Неприязненно спрашивает она, обхватывая себя руками и останавливаясь напротив Прайс, шагах в пяти. Хлоя криво усмехается, но глаза у неё грустные и виноватые. — Я хотела извиниться… — Она неловко пожимает плечами. — За то, как вела себя на маяке. Я перегнула палку. Макс молчит. Порывами налетает холодный, пахнущий резедой, ветер, тучи опять заволокли небо, словно надвигается шторм, и от этого все вокруг — здания, тротуары, люди, предметы, машины — кажутся более яркими. Аркадия всегда была прекрасна перед штормом, рассеянно думает Макс, оглядываясь по сторонам. — Я… — начинает Хлоя, но Колфилд решительно перебивает ее: — Он прислал ещё одну фотографию. — Что? Хлоя резко подаётся вперёд. — Да, — с нервным смешком говорит Макс и опять смотрит в сторону. — Только теперь там… я… — Ты? — Потрясенно спрашивает Хлоя. — Ты в проявочной? Макс вдруг ощущает, что слезы непроизвольно текут у неё из глаз, и она сама не понимает, как так происходит, но она уже в объятиях Хлои, та притягивает ее к себе, и носом Колфилд утыкается в ее плечо, пахнущее чем-то бесконечно знакомым и родным, и руки Хлои такие уверенные и сильные, и тепло ее тела так успокаивает, что слезы текут с удвоенной силой, просачиваясь сквозь тонкую ткань футболки Прайс. Макс с трудом удерживает рыдания, а Хлоя прижимает ее к себе ещё сильнее, думая о том, что господи, как же можно было без этого жить, без ощущения Макс в своих руках, и лишь когда объятия становятся длиннее, чем это положено при банальном утешении старой знакомой, отпускает Колфилд, заглядывает в бледное заплаканное лицо, на котором явственно проступают золотистые пятнышки. Забавно, у Макс на лице веснушки, а на теле нет ни одной, кожа белая, чистая, и она помнит — нет ни одной веснушки, но не надо об этом думать, вспоминать, какая она на ощупь и как горячо у неё внутри, как захлёбывается, извивается, тянется ее скрипучий голос, когда… — Ты все такая же сентиментальная, Колфилд, — говорит Прайс, чтобы сгладить неловкость, и Макс, слабо улыбаясь, вытирает слезы ладонью. Хлое бы хотелось сделать это своими губами, но она просто смотрит, не убирая рук с талии Макс. — Поехали, — потом Хлоя мягко подталкивает Колфилд к машине. — Чёртовы студенты Блэквэлла уже пялятся на нас с газона, хватит с них представлений. — Куда поехали? — Сипло спрашивает Макс, застегивая плащ. — К тебе, конечно… покажешь фотку, а потом… отвезу тебя в одно место. Нужно наконец разобраться с этим дерьмом. Макс садится в пахнущий свежестью и сигаретами салон Кадиллака. Ее все ещё трясёт, но она уже не знает — это от того, что ей придётся показать Прайс жуткое фото с собой или от того, как прекрасно было снова обнимать Хлою. Желания, запрятанные куда-то глубоко, подступают к горлу и толкаются настойчиво во все углы тела, словно им тесно внутри. — Ты в порядке? — Спустя пару минут спрашивает Хлоя, взглядывая на Макс. Та кивает, опускает солнцезащитный козырёк и смотрит на своё заплаканное лицо, потеки туши под глазами, красные веки. Хлоя, не отрываясь от дороги, подаёт ей упаковку влажных салфеток. Прекрасно, ворчливо думает Макс. Она опять читает мои мысли. Она приводит себя в порядок, затем они подъезжают к «Штормам», и возле стойки портье Хлоя останавливается, презрительно глядя на Дрю, тыкающего пальцами в телефон. — Да? — Спрашивает он, поднимая голову. — Ты знаешь, что в номер мисс Колфилд опять кто-то заходил? — Облокотясь на стойку, гневно спрашивает Прайс. Дрю хмурится, но заметно, что ему, по большому счету, наплевать. — Я не знаю… Он пожимает плечами. Хлоя вдруг неуловимым движением перегибается через стойку и сгребает парня за грудки, притягивая к себе. Макс изумленно смотрит на них, не в силах пошевелиться. — Слушай ты, урод, — грубо говорит Хлоя прямо в лицо Дрю. — У меня в автомастерской много парней, накачавших вот такие бицепсы на таскании аккумуляторов и прочей херне, и все они — мои подчиненные. Вечером ты пойдёшь домой, а за углом тебя подождут, понял? И завтра Блэквэлл лишится одного тупого студента… Говори быстро, кто был в ее номере? — Да не знаю я! — Почти кричит Дрю, и тут Макс приходит в себя, бросается к Хлое, хватает ее за плечи, пытаясь оттащить от портье. — Хлоя, что ты творишь! Перестань! — Он что-то знает, Колфилд, но молчит! — Хлоя продолжает трясти парня, а тот болтается в ее руках, как тряпичная кукла. — Говори, ушлепок, а то я… — Хлоя! — Наконец, Макс удаётся отцепить пальцы Прайс от куртки Дрю, и тот отлетает назад, комично помятый и дрожащий от гнева. — Я вызову полицию, мисс Прайс, — сипло кричит он, но Хлоя лишь усмехается, поправляя куртку. — Давай, заодно объяснишь им, кто проник в запертый номер мисс Колфилд и что, блядь, творится в вашем клоповнике! Дрю только глазами хлопает, а Макс тянет Хлою за собой, к лестнице. — О чем ты только думала, черт возьми, Хлоя! Ты хочешь неприятностей? А если он вызовет копов? Хлоя идёт за ней и недовольно бурчит: — Пусть вызывает. Вообще, я думаю, если кто-то вот так запросто входит в твой номер, то тебе лучше съехать отсюда… Они уже в коридоре второго этажа, и при этих словах Макс резко оборачивается, ключ замирает у неё в руке, глаза большие и испуганные. — В каком смысле? Съехать куда? Это единственная приличная гостиница в городе. Хлоя вдруг краснеет — едва уловимо, но это заметно в полумраке коридора, и Макс сглатывает, понимая, что она хочет сказать. — Могла бы пожить… у меня, там куча комнат… это же всего два дня… Колфилд едва заметно качает головой, нервно сжимая ключ в руке. — Ты сама не знаешь, что предлагаешь. И отворачивается, всовывая ключ в замок. Спиной, затылком она чувствует пронизывающий взгляд Хлои. — Конечно, — презрительно говорит Прайс уже в пустой проем открытой двери. — Мой домишко стал слишком тесным для знаменитой Максин Колфилд, да? Макс, снимающая плащ, стоит посреди комнаты. — Может, хватит? — Устало говорит она. — Я не потому не хочу переезжать, а просто… это не очень удобно… Хлоя с треском захлопывает дверь. — Не очень удобно пожить у старой подруги, с которой ты играла в детстве и дружила в юности? Хм… Она останавливается напротив Макс, сунув руки в карманы — высокая, синеволосая, глаза горят, рукава тонкой куртки засучены до локтей, и татуировка в полутьме номера выглядит как неровное пятно на коже. Макс распахивает задернутые портьеры. — Если учесть, что за двое суток мы уже несколько раз поругались, то представляю, что будет, если мы окажемся в одном доме, — фыркнув, Макс обхватывает себя руками. Хлоя едва заметно кивает. — Ладно, как хочешь, умолять не буду. Покажи фотографию. — Она садится на край кровати, расставив ноги, упирается локтями в колени и выжидательно смотрит. Но Макс медлит, кусая губы и нерешительно глядя на неё. — Тебе недостаточно знать, что там я? Ей совсем не хочется, чтобы Хлоя видела ее такой — беспомощной, голой, осквернённой, тем более, что на той фотографии Макс в абсолютной отключке, и это слишком унизительно, слишком откровенно, и даже перед полицейскими, вертевшими ее снимки из проявочной и так и сяк, Колфилд не чувствовала себя хуже. Хлоя хмурится, покачиваясь на кровати. — Ты хочешь показать это копам, но не хочешь мне? — Ее голос звенит. — Что там такого, на этой фотке? Макс вдруг порывисто подходит к чемодану, встаёт на колени и начинает рыться в нем. Достаёт конверт и подаёт Хлое, и рука ее едва заметно дрожит. Та осторожно вытряхивает фотографию на колени. — Твою мать! — Слышит отвернувшаяся к окну Макс. Потом наступает молчание. Хлоя, не знающая, что сказать, переводит потрясённый взгляд с фотографии на чуть заметно дрожащие плечи Макс. Хочется подойти и обнять ее, но уже это будет слишком. Она и так не сдержалась на парковке, выдала себя, не смогла не сделать то, чего так хотелось все эти два дня каждый раз, когда она видела Макс, и ведь это ее место — в объятиях Хлои, ее законное место, и она будто создана, чтобы утыкаться лицом в ее плечо, обхватывать тонкими руками талию и замирать, пока мир перестаёт кружиться вокруг них, и давить своей тяжестью, и причинять боль… — Что это, черт возьми? — Шепчет Хлоя. — Когда это снято? Макс оборачивается, ее лицо удивительно спокойно, хотя в глазах плещется такое знакомое отчаяние. — Думаю, тогда же… — Почему ты так думаешь? Макс подходит ближе и бросает безразличный взгляд на фотографию, словно видит ее впервые. — Потому что совершенно точно я была в той проявочной лишь однажды. И другого шанса снять меня… вот так… у него не было… — То есть он раздел тебя, сфотографировал, а потом опять одел? Это пиздец какой-то, Колфилд! — Хлоя с омерзением отбрасывает фотку. Макс кивает, глядя на белый прямоугольник, лежащий на полу. — А… — Откашлявшись, начинает Хлоя, глядя на неё. — Он не…? Совершенно ясно, о чем именно она спрашивает, и Макс решительно мотает головой. — Нет, это — точно нет… Их глаза встречаются, и тут Хлоя отчетливо понимает, ЧТО именно хочет сказать Макс и почему она так уверена, что Джефферсон ничего с ней не сделал, и это как толчок в грудь, как удар, как мгновенное падение с высоты. Они никогда не говорили об этом. Они никогда не говорят об этом. И уж точно невозможно говорить об этом сейчас. 2013 год Вечер. Макс стоит перед запертой дверью дома Прайсов и не решается постучать. В ее комнате в общежитии уже стоит упакованный чемодан, билет на поезд лежит на пустой поверхности стола, и осталось лишь одно дело, отделяющее Максин Колфилд от переезда в Сиэтл — и она никак не может поднять руку и ударить в дверь, потому что боится — и такого страха она не испытывала даже в проявочной Джефферсона, и, когда она все же стучит, ей долго-долго не открывают. Затем за дверью слышатся шаги. На пороге дома Хлоя. Она в шортах и мятой растянутой футболке, свисающей с острых плеч, лицо осунувшееся, бледное и тоже какое-то мятое. Макс судорожно переводит дыхание, силясь улыбнуться. — Привет. — Привет, — с легким удивлением произносит Хлоя, но в ее голосе нет ни радости, нет и улыбки на лице — только скучное и презрительное «что это ты тут делаешь, Колфилд?». — Можно? — Макс кивает куда-то в пространство за ее плечом, и Хлоя нехотя отстраняется, позволяя ей войти. В доме никого нет, на столе куча грязных тарелок, засохшие цветы в вазе, смятые газеты, а зрачки у Прайс явно сужены, и Макс понимает, что она под кайфом. — Я пришла… чтобы попрощаться, — говорит она, глядя, как Хлоя подходит к столу и садится, подвернув одну ногу. Со стола она берет бутылку пива и делает долгий звучный глоток. — Я уезжаю, — ещё тише продолжает Макс, засовывая руки в карманы джинсов. — Я знаю, — Хлоя отрывается от бутылки и стукает ею о поверхность стола. И все. Макс теряется. Разве так нужно прощаться с подругой, уезжающей в другой город, разве ЭТО она увезёт с собой в Сиэтл, чтобы вспоминать долгими вечерами, разве можно ТАК поступать? Она сжимает в кармане сложенный вчетверо листочек бумаги — единственный козырь, который у неё остался, ей всего девятнадцать, и такого она никогда еще не испытывала, она не знает, как достучаться до единственного близкого ей человека, который теперь сидит за столом и равнодушно глотает пиво, глядя, как она уходит навсегда. — Я просто… — Макс подходит ближе. — Ты так и отпустишь меня, Хлоя? Прайс смотрит на неё исподлобья своими покрасневшими глазами, мутными от травки и пива. Искусанные губы кривятся в усмешке. — А что я должна делать? Кинуться в ноги и умолять тебя остаться? Это не первый раз, когда ты бросаешь меня, хиппи… Макс теряет дар речи. — Так что удачи тебе в большом городе, Колфилд, — Хлоя открывает следующую бутылку пива, а крышку бросает прямо на пол. — Пришли мне фотку с площадки Спейс-Нидла*. Некоторое время Макс просто смотрит на неё, не в силах вымолвить ни слова. Потом отпускает сжатый дрожащими пальцами кусочек бумаги в кармане, достаёт руку. — Прощай, Хлоя, — говорит она и поворачивается к двери, собираясь уйти и тут же в ужасе шарахается, потому что пустая бутылка из-под пива летит в стену и разбивается в метре от неё. — Да, проваливай, Колфилд! — Орет Хлоя, вскакивая из-за стола и мутными глазами глядя на Макс. — Убирайся отсюда, все равно ты бы уехала, тебе же лучше будет в Сиэтле, потому что все бросают меня, и ты уже сделала это однажды, так почему бы не повторить! Уебывай отсюда, все равно я тебя ненавижу, и Рейчел ненавижу, всех, блядь, ненавижу, чтоб вы сдохли! Макс, дрожа, подходит к двери, открывает ее, видит Джойс, спешащую по дорожке на крики из дома — в руках у нее два бумажных пакета с продуктами, лицо встревоженное, и Макс пробегает мимо неё, не останавливаясь, а сзади в открытую дверь летят вопли Хлои: «Проваливай, чертова задротка, забирай свои чертовы селфи и проваливай в Сиэтл, гребаная ты сука! И не возвращайся никогда! Никогда, слышишь?»