Я буду называть тебя Максин

2021 год Когда Хлоя сворачивает на старую, выщербленную дождями и колёсами машин, дорогу, по обеим сторонам которой густо растут могучие лиственницы, Макс вдруг понимает, что они едут на свалку. Она чуть задремала, едва машина отъехала от «Штормов», но очередной толчок колёс заставляет ее проснуться — и, глядя в окно, Макс сонно и удивленно спрашивает: — Зачем мы туда едем? Прайс ведёт машину сосредоточенно и спокойно — слишком много ям и ухабов — поэтому Кадиллак то и дело виляет на пустынной дороге, и Хлоя отвечает не сразу. — Я же сказала — разберёмся, наконец, со всем этим… Макс плотнее запахивает плащ, спросонок ей холодно, но это холод внутренний — и от него не защититься слоями одежды. Она кажется себе очень маленькой и беззащитной, и единственное, что позволяет ей держать марку — это то, что рядом сидит Прайс, злобно сопит и крутит руль, чертыхаясь, когда на дороге встречается очередная яма. — Я обещала Уэллсу пойти в полицию. Хлоя, мне послезавтра уезжать, а мы ровным счетом ничего не выяснили. И вот эти слова… «Ты хочешь туда вернуться?» Хлоя бросает на неё странный взгляд, но ничего не говорит. — Мне страшно, — признается Макс. Она хочет добавить, что почти каждую ночь в течение восьми лет она видит странные сны, просыпается в слезах, мечтает, чтобы ее обняли, и, когда рядом Стивен, она придвигается к нему, но он спит слишком крепко и только недовольно бурчит, отворачиваясь, и Макс уже до утра не смыкает глаз, потому что собственная постель пугает ее, и сон даётся слишком дорогой ценой. Однако этого она не добавляет. — Ты боишься, что этот кто-то, кто присылает фотки, тебя найдёт? — Холодно спрашивает Прайс, и по ее тону можно предположить, что ей вообще плевать. Макс кивает. — А если это и правда Нейтан Прескотт? Если он выжил и теперь мстит? Хлоя сворачивает на грунтовку, колёса натужно скрипят по щебню. Вдали виднеются остроконечные пики елей — за железной дорогой, ведущей через Портленд в Сиэтл, начинаются дремучие леса, простирающиеся на сотни миль, и эта свалка, на которой так много тусовалась Хлоя, кажется последним островком цивилизации перед мощной необузданной природой, подступающей к маленькому городку на побережье океана. На обочине виднеется старый указатель «Свалка» и стрелка, указывающая вправо. — Думаю, кое-какие ответы мы сегодня получим, Колфилд, так что потерпи немного. Макс смотрит, как лес за окном редеет, превращаясь в кустарники, а потом — в пустырь, заваленный хламом — похоже, за годы свалка Аркадии Бэй разрослась до невообразимых размеров, и теперь ее огораживает сетчатый забор, но Хлоя невозмутимо проезжает вперед, в открытые ворота, на которых висит покосившаяся табличка «ОПАСНО», останавливается, заглушает мотор и замирает, держась за руль и задумчиво глядя вперёд, туда, где за зарослями плюща виднеются груды хлама, ставшие просто гигантскими. Макс нерешительно касается ее плеча, возвращая в реальность. — Да? — Хлоя с грустной улыбкой поворачивает голову. — Идём? — Говорит Макс. — Идем. Просто задумалась. В молчании шагают они между нагромождениями машин, поставленных друг на друга, и разного домашнего хлама: теперь здесь гораздо больше дорожек и укромных мест, чем восемь лет назад, и запах все тот же, и также стучат, проезжая, товарные поезда, навевая тоску по иным местам и людям, иным городам, где все по-другому, кажется… не так, как здесь, и там есть счастье и покой, а, может, только покой, потому что им прекрасно можно заменить это самое мифическое счастье. К удивлению Макс, домик сторожа ещё существует — он потемнел от времени и покосился, но также торчит посреди остовов машин, и, увидев его, Хлоя останавливается в десяти футах от двери и мнётся, словно не решаясь войти. — Наверное, Рейчел бы удивилась, увидев, что он еще существует, — зачем-то говорит Макс. Она никогда не знала Рейчел Эмбер, никогда в жизни не видела ее, но — странное дело — эта девушка стала неотъемлемой частью и ее жизни, и теперь Макс иногда кажется, что они знакомы, каким-то непостижимым образом связаны, будто бы, когда восемь лет назад она и Хлоя нашли труп Рейчел в синем мусорном мешке, их было не двое, а трое нашедших — и они нашли не один труп, а сразу троих. Может быть, чтобы они любили друг друга той весенней жаркой ночью, нужны были Рейчел, и Хлоя, и Макс, все трое, и, может быть, чтобы вернуться туда, где они находились, погребённые, все эти восемь лет, им нужно опять стать триумвиратом — не двумя израненными душами, а тремя, и, может быть, именно для этого Хлоя привезла ее на свалку — чтобы снова откопать тот труп, только теперь увидеть ясно, что в мусорном мешке лежат все они, потому что никто не пережил Джефферсона, и торнадо, и Аркадию Бэй, а на самом деле, все погибли в тот страшный день, когда грянул шторм… Хлоя толкает ржавый лист железа, прикрывающий вход, он с гулким скрежетом отваливается, падает на землю, из проема тянет сыростью и запахом нежилого помещения, потом Прайс входит внутрь, а Макс обреченно следует за ней. Храм Рейчел и Хлои разрушен: кто-то растащил все любовно собранные девчачьи мелочи, вроде косметички, дисков, шкатулочек с разным сентиментальным хламом, некоторые надписи на стенах затерты, перекрыты другими, гораздо более циничными, посреди домика явно жгли костёр — темнеет пепелище, и везде валяются пустые шприцы и бутылки. — Ты когда была здесь последний раз? — Спрашивает Макс, глядя, как Хлоя брезгливо разбрасывает ногой хлам, пытаясь пройти вглубь домика. Хлоя пожимает плечами. — После того, как ты уехала… я была здесь только один раз… Макс не спрашивает, когда и зачем Хлоя была здесь, потому что она видит, наконец, к чему так упорно пробирается Хлоя сквозь груды мусора на полу — на правой стене, где девятнадцатилетняя Колфилд читала надписи «Хлоя была здесь» и «Рейчел была здесь», теперь есть и третья надпись, сделанная гораздо позже. С того места, где Макс стоит, не разобрать, что именно там нацарапано, и она, переступая через старый аккумулятор и груду тряпок, подходит ближе. Хлоя стоит, обхватив себя руками и молча рассматривает порыжевшую стену в потеках воды и бахромой плесени. «Макс была здесь». Но Макс не писала этого в тот день, когда впервые попала на свалку и они тренировались в стрельбе по бутылкам, а потом пришёл Фрэнк Бауэрс, местный наркодилер, и стал угрожать Хлое, потому что она была должна ему три штуки баксов, и тогда Хлоя увидела у него на руке браслет Рейчел и взбесилась, а Фрэнк достал нож, и Макс, испуганная до чертиков, направила пистолет на Бауэрса, готовая на все, лишь бы защитить Хлою. Фрэнк не был трусом, не был и дураком, и он велел Макс стрелять, но она не смогла, побоялась, и тогда он забрал пистолет, посмеявшись над девчушкой с огромными глазами, полными страха, а взамен пообещал Хлое разобраться с ней в пятницу, если она не вернёт долг. И Колфилд не писала на стене «Макс была здесь», потому что, когда она увидела эти две надписи, у неё внутри разлилось какое-то горячее, жгучее чувство, что-то вроде ревности, смешанной с сильной и тупой болью, с криком «Я тоже была здесь! Я была с Хлоей, я искала тебя, я рисковала жизнью, я теряла, я любила, я была — слышишь — здесь, черт возьми!». Но гордость не дала ей написать это, и она ушла, спрятав обиду и боль, а вот теперь она стоит, ей двадцать семь лет, и она смотрит на знакомые буквы — вот так смешно Хлоя всегда пишет «М», делая хвостик внизу, сколько раз она видела этот хвостик на пиратских записках или картах, где указывалось местоположение клада, и одним из страшных хранителей клада был «Максимус Сильвер», и что это, черт побери, значит? — Ты написала мое имя? — Спрашивает Макс потрясенно, и Хлоя дергает плечом, как она всегда делает, когда ей больно. И она вдруг отчетливо видит эту девушку с синими волосами, которая ясным весенним вечером садится в свой рыжий старый пикап, изрисованный знаками и обклеенный наклейками, едет, глотая слезы, по пустынным улицам приморского городка, доезжает до свалки, которая теперь ещё больше похожа на кладбище — во-первых, потому что там хоронят то, что никому не нужно и тех, кто больше не нужен, а во-вторых, потому, что больше на этой свалке никого нет, только она одна, всеми покинутая, и вот эта девушка идёт в домик, стены которого слышали столько звонкого смеха, пол хранит отпечатки тех, кто ступал на него, и она берет мешок, тоже синий, это цвет похорон, цвет ее волос и цвет погребального савана Рейчел, и она швыряет в него все эти любимые бесполезные вещи, в которых столько памяти и любви, и она рвёт плакаты, которые висели на стенах, она уничтожает все, что напоминало бы о них, а потом, когда мешок наполнен, она останавливается перед той самой стеной, которую не засунуть в мешок, не уничтожить и не сжечь, и смотрит слезящимися глазами на эти шесть слов, шесть часовых, стерегущих юность, невинность и надежду, и думает о том, что здесь были не только они, а ещё та, которая никогда не вернётся сюда, но чьи шаги были последними, и тогда она берет чёрный маркёр, который всегда носит с собой, и недрогнувшей рукой выводит то, что поёт разбитое сердце, что жжёт острее боли по Рейчел или отцу, что всегда будет напоминанием о несбыточной мечте, и это как эпитафия… Макс была здесь. — Да, я написала твоё имя. Они смотрят на эту надпись, стоя плечом к плечу, и Макс не знает, как тяжело было Хлое тащить мешок с воспоминаниями о Рейчел, а потом сжигать его, вороша палкой остатки ее иллюзий и надежд, а потом садиться в пикап и уезжать, чтобы никогда не возвращаться в то единственное место, где она чувствовала себя в безопасности. Макс не знает, но она почему-то видит все это так ясно, словно сама присутствовала там, словно опять вместо одной Хлои с грязными по локоть руками и залитым слезами лицом, их было трое — и Макс с Рейчел тоже сжигали свои воспоминания, стоя под реденьким весенним дождем, глядя, как едкое пламя пожирает остатки их прошлого. Она не спрашивает, зачем Хлоя написала «Макс была здесь», потому что, ей кажется, спроси она, ответ будет столь же беспощадным, сколь и осознание того, почему все-таки их трое, и как сделать из троих двух, как разорвать это чертово кольцо, приводящее её, словно в ленте Мёбиуса, на одни и те же места, к одним и тем же людям. Поэтому Макс молчит, глядя на три слова, чернеющие на стене — более яркие, чем шесть других, и это, наверное, от того, что писавший их был в ярости, он нажимал на маркёр, словно пытаясь сломать его, вбить эти слова в материал, из которого сделана стена, увековечить хотя бы таким банальным способом — и сделать их вечными. — Пошли, — вдруг глухо говорит Хлоя и, не дожидаясь Макс, уходит, оставляя Колфилд наедине с яростью и болью, исходящими, казалось бы, из каждого уголка этого домика на свалке. Снаружи по небу разливается мутно-жёлтая пелена — предвестие вечернего заката, свалка выглядит как-то пустынно и даже страшно — выходя, Макс думает, что ей и в первый раз было не по себе в этом «ржавом сердце Америки», а теперь здесь просто жутко — особенно после того, как они нашли Рейчел. Хлоя задумчиво пинает носком конверса пустую пивную банку и смотрит на приближающуюся к ней Макс. — Итак, зачем мы здесь? — Засовывая руки в карманы, говорит Колфилд, и глаза её при ярком свете выглядят необычайно глубокими, серыми, как небо в день торнадо, прозрачными и светлыми. Хлоя взглядывает на часы. — Ещё немного. Ты стала нетерпеливой, Максин. У Макс уже даже нет сил сопротивляться тому, что она опять «Максин», и ей кажется, она могла бы привыкнуть к тому, что Хлоя так её называет — в конце концов, главное, что тот, кого ты так любишь, вообще произносит твоё имя, и пусть это будет «Максин», «задротка» или «чертова сука», но Хлоя видит её, смотрит на неё, и, возможно, они смогут… И тут, прерывая эти мысли, с резким противным звуком звонит телефон Макс. Она извлекает его на свет, смотрит на экран — и это Стивен. Вероятно, на её лице отражается замешательство, потому что Хлоя, бросив взгляд на медлящую Колфилд, кривит губы в презрительной усмешке. — Да? Привет, — говорит Макс хрипло. Рядом с ней Хлоя дергает плечом, потому что скрипучий голос Макс переворачивает все у неё внутри, и она отчетливо слышит эти нотки, которые появляются, когда говоришь с близким — очень близким — человеком, и это ещё больнее, чем показать Колфилд надпись «Макс была здесь». — Привет, любимая, — голос Стивена врывается в эту сюрреалистическую картину — ели, солнце, горы покорёженного хлама, словно сошедшего с картин Сальвадора Дали, и Макс не сразу находит верный тон. — Ты где? — Я на… свалке… Возникает пауза, во время которой Хлоя с усмешкой пинает очередную банку из-под пива, отправляя в полёт до старой стиральной машины, а Макс вдруг осознает, что она только что сказала, и мучительно спрашивает себя, зачем она это сделала… — Что? — Переспрашивает Стивен. — На свалке? А что… что ты там делаешь? Что тебе ответить? Правду, Стивен? Что я приехала сюда со своей лучшей… бывшей лучшей подругой и непонятно чего жду, пытаясь отогнать мысль, что мне просто хорошо с ней рядом и ради этого я поеду не только на свалку, а и вообще в любое место на Земле, если она того пожелает? Но я не хочу это осознавать и думать об этом. — Не знаю, — честно отвечает Макс. Стивен откашливается. Он явно обескуражен, потому что та Макс, которую знает он, не имеет почти ничего общего с Макс Колфилд из Аркадии Бэй, Орегон, та, сиэттлская Макс — успешный фотограф, красивая молодая женщина, которая пьёт по утрам латте, уверенно просматривает почту, и она всегда безупречно одета, вежлива, мила и любезна, она ловит такси, подняв тонкую руку, облаченную в рукав блузки от D&G, она ест суши в дорогих ресторанах, она вся — олицетворенная женственность, и на ней хочется жениться, представить её маме, сделать частью своей жизни и любоваться, как любуются произведением искусства. И теперь в голове Стивена никак не укладывается, что его стильная элегантная сдержанная невеста делает на свалке, и он в недоумении. — Дорогая, ты в порядке? Ты уже несколько дней странно себя ведёшь… Может, мне приехать и забрать тебя? Я мог бы взять отпуск… Макс бросает взгляд на Хлою, и ответ приходит незамедлительно: — Нет, приезжать не нужно. Все хорошо. — Ты уверена? — Да, все равно остался один день. Мне нужно закончить с фотографиями, завтра же приём и вечеринка, а ещё фейерверк. А в пятницу я уже буду… дома. Макс вдруг спотыкается о последнее слово, но Стивен ничего не замечает. Зато замечает Хлоя. — Ок, Макс, я тут видел Роба, он сказал, что у тебя осенью будет две выставки… — Всего две? Стивен откашливается. — Ладно, лучше ты сама с ним поговори, я просто встретил его на улице, мы поболтали минут пять. — Ладно, — отвечает Макс, и они прощаются. На этот раз Колфилд сознательно и громко произносит «я тебя тоже люблю» и при этом смотрит на лицо Хлои, но оно бесстрастно. Прайс словно замкнулась, ушла куда-то очень далеко, и её фарфоровое, всегда немного похожее на кукольное, лицо теперь абсолютно спокойно. Она рассеянно скользит взглядом по горам мусора, будто ожидая кого-то, кто должен появиться со стороны железной дороги. — Хлоя, долго мы ещё будет торчать тут? — Недовольно кричит Макс в сторону ушедшей вперёд Хлои. — Я замёрзла. Хлоя оборачивается, поднимая руку, словно говоря — прислушайся. Макс замолкает, смотрит вдаль и улавливает — действительно, с противоположной стороны свалки кто-то грузно идёт, и звук шагов мерно разносится в тишине — туп, туп, туп. Макс вся превращается в слух, а Хлоя все также стоит, только теперь рука её опущена, и она пристально смотрит за поворот одной из троп, откуда должен появиться тот, кого они, по-видимому, ждут. И — Макс не верит своим глазам — из-за старого школьного автобуса выходит Фрэнк Бауэрс. Постаревший, заматеревший, с заметным брюшком, одетый почти также, как и всегда — в джинсы и кожаную куртку, только в более дорогую, он стоит в трёх метрах от Хлои и улыбается так, словно и не было всех этих лет и событий — слегка насмешливо, но дружелюбно. — Привет, Фрэнк, — говорит Хлоя как ни в чем не бывало. — Ну привет, — он протягивает ей широкую ладонь, а сам смотрит за плечо Хлои, туда, где, не веря своим глазам, сунув руки в карманы плаща, стоит Макс. — А это никак мисс Колфилд собственной персоной? Так Чудо Близнецы опять вместе? Поздравляю с воссоединением. Он смеётся, и Макс подходит ближе, недоверчиво глядя на его постаревшее лицо. — Так что ты хотела, Прайс? — Фрэнк достаёт пачку сигарет и закуривает. Макс замечает, как жадно Хлоя провожает глазами вылетающую из его рта прямую струю дыма. — И почему назначила встречу тут, на свалке? Я понимаю, ты с годами стала сентиментальной, но я, если честно, ненавижу крыс, а тут их полно. Макс смотрит на них и недоумевает. Последний раз она видела Фрэнка в тот день, когда они принесли ему деньги, украденные у ректора, вернули долг Хлои и попросили список клиентов. Фрэнк сначала посмеялся над ними, а потом, услышав, что это может помочь спасти Рейчел, все же отдал им записную книжку, благодаря которой они и нашли старый амбар Прескоттов. После торнадо Хлоя сказала, что Фрэнк «залёг на дно». Вероятно, это могло означать все, что угодно, вплоть до смерти, но Макс тогда не стала спрашивать. Она была полностью поглощена своими чувствами к Хлое, ощущением, что мир рушится вокруг, и одновременно сознанием ослепительного громадного счастья, и ей было не до Фрэнка Бауэрса и его проблем. — Я не знала, что вы общаетесь, — сухо говорит Макс, глядя на заросшее темной щетиной лицо Фрэнка. Хлоя машет рукой. — Мы некоторое время не общались после торнадо, а потом Фрэнк вернулся, и мы случайно встретились… на могиле Рейчел… При этих словах в воздухе снова появляется четвёртый персонаж драмы — ведь Фрэнк тоже любил Рейчел, спал с ней, и Макс давно поняла, что Рейчел была эдакой Бекки Шарп*, и если Хлою она покорила мечтами о Лос-Анджелесе и имиджем безбашенной девицы, то Фрэнку, скорее всего, показала образ хрупкой и одновременно сильной подруги наркодилера, и то, как беззаветно этот, надо сказать, довольно страшный человек, почти наверняка убийца, любил Рейчел, потрясло тогда Макс. — На могиле, да, — подтверждает Фрэнк и глубоко затягивается. И Макс думает, что они ходят теперь на могилу вместе, опустошенные, несчастные люди — мужчина и женщина, оба любившие Рейчел до безумия, ревновавшие друг к другу, а теперь оставшиеся с одними лишь воспоминаниями и бесконечной болью о той, которая только и умела, что безвозвратно и самозабвенно лгать. — Покажи ему фотки, — вдруг говорит Хлоя, кивая на Фрэнка. Макс сдвигает брови. — Ты уверена? Фрэнк расплывается в улыбке, глядя на недоверчивое лицо Макс. — А ты все та же девчушка, несмотря на эти дорогие шмотки, да? Боишься, что я что-то сделаю Хлое? Помню, как ты защищала её, даже пушку на меня наставила в тот день… — Колфилд, — Хлоя подходит к Макс и берет её за рукав. — Не начинай. Он может помочь. — Чем? Фрэнк сплевывает на землю и хмыкает. Потом лениво говорит: — Покажи фотографии, Чудо Женщина, а я уж подумаю, помогать тебе или нет. — Максин, я потом тебе все объясню, — шипит Хлоя. — Просто доверься мне и отдай ему эти чертовы фотографии. Макс качает головой, но все же лезет в сумку и достаёт оба конверта. Фрэнк деловито берет их, вынимает фотографии: сначала вторую, где Макс, а потом — и тут его лицо искажается — ту, на которой лежит избитая Рейчел. — Ублюдок, — шепчет Фрэнк, и даже спустя восемь лет его боль так сильна, что ощущается на расстоянии, и Макс вдруг ощущает нечто вроде надежды, что Бауэрс действительно может им помочь. — Значит, эти фотографии подбросили тебе в номер? — Да. Фрэнк чешет щетинистый подбородок. — Это явно сделано тогда, в 2013 году. Но эти фотографии не фигурировали в деле, да? Хлоя кивает. — На тех, что приложили к делу, все были одеты. И Джефферсон утверждает, что не посылал ничего из Вайтмура. Мы вот подумали, а не Нейтан ли это? Фрэнк сдвигает темные брови и задумчиво вертит в руках оба конверта. — Прескотт? Он же умер. — Тело так и не нашли, помнишь? И, вполне возможно… — Возможно, — вдруг решительно говорит Бауэрс. — Его так никто и не нашёл… Так что, думаю, нужно вам кое-что проверить. Хлоя и Макс во все глаза смотрят на него и молчат. Фрэнк машет фотографиями в воздухе. — Я заберу эти фотки и покажу одному парню. Он может сличить отпечатки. Если они там есть. — Но ректор Уэллс отправил меня в полицию, — нерешительно говорит Макс. — Я должна отнести фотографии в участок. Это же может быть дополнением к делу. Вдруг они… — В полицию? — Смеётся Фрэнк. — Ты что, совсем не поумнела за восемь лет? Ректор Уэллс отправил тебя к копам, чтобы они взяли фотки, а потом тянули резину, и его драгоценное столетие Блэквэлла прошло успешно. Ты не понимаешь? Его волнует одно: чтобы никто не сорвал этот праздник, потому что финансирование в последние годы шло туго, пару раз были разговоры о закрытии Академии. И для чёртова Уэллса это столетие — последний шанс, иначе его просто на пенсию отправят. Ты такая наивная, Колфилд, уму непостижимо… Макс вдруг понимает, что он прав. Ректор всегда делал все так, чтобы не повредить Академии, и даже после смерти Кейт он замял дело, не дал ему вырасти в «доведение до самоубийства», а в итоге все повесили на Джефферсона, хотя и Нейтан, и Виктория травили Кейт, рассылая видео по всей Сети. — Я сказала ей, что полиция — плохая идея, — кривится Хлоя, запахивая куртку. — Но Максин же законопослушная, ей кажется, что копы все решат. Макс стискивает зубы. — Ладно, если я не пойду в полицию, значит, мне нужно просто отдать фотографии тебе? И ждать? Но завтра последний день, а в пятницу я уеду. И что это за слова — «ты хочешь туда вернуться?». Что это может значить? — А что сейчас на месте амбара Прескоттов? — Вдруг спрашивает Фрэнк, и вопрос повисает в воздухе. Хлоя пожимает плечами. — Я не была там, но слышала, что его вернули семье Прескоттов. Они там огородили все, таблички повесили «Вход воспрещён», но сам бункер, по-видимому, цел. — Так, может, надо туда вернуться? Макс вдруг пробивает дрожь, и от Фрэнка не укрывается инстинктивное движение Хлои в её сторону, однако Прайс успевает остановить себя. — Нет, — твёрдо говорит Макс и мотает головой. — Я туда не вернусь. Ни за что. — Тогда поеду я, — встревает Хлоя, и Фрэнк криво усмехается. — Да, я так и думал. Поезжай, Прайс. Хотя бы выясни, можно ли туда попасть. Он разворачивается на сто восемьдесят градусов, собираясь уходить, а потом вдруг будто вспоминает что-то важное. — Стой, Прайс. Ты ещё просила узнать, кто посещал Джефферсона все эти годы, и я узнал. — И? — От нетерпения голос Хлои звенит. Фрэнк кидает взгляд на притихшую Колфилд. — За все время отсидки его навещали только трое — сестра, отец и… ректор Уэллс. — Что? — Макс не верит своим ушам. — Он приезжал в 2014, 2017 и вот зимой этого года, — кивает Фрэнк. — Этого года? Но мы спрашивали, и начальник тюрьмы не сказал, что приезжал кто-то, помимо родственников. Фрэнк пожимает плечами. — Вероятно, этот визит не должен был стать достоянием общественности. Всегда есть способ обойти закон, девочки. — Мы должны опять поискать у него в кабинете, Колфилд! — Говорит Хлоя и дергает Макс за рукав. — Как тогда, помнишь? Если он что-то знает, то надо выяснить это! — И как ты себе это представляешь? — Сегодня у них театр, так? Так вот, пока будет идти спектакль, в Академии не останется никого. Мы просто войдём и пошарим в его кабинете. Нам это раз плюнуть, ты же там работаешь… И тут Макс понимает, что, пока Хлоя излагает этот безумный план, она уже точно знает, как именно можно проникнуть в кабинет Уэллса. **** Плакаты постановки театра Академии Блэквэлл — сегодня это «Грозовой перевал» Бронте — висят по всей улице, и, когда Хлоя подруливает к кампусу, на часах уже почти семь, народ начинает подтягиваться на лужайку, прогуливаться по дорожкам, занимать места в зрительном зале. Погода на удивление налаживается, вечер обещает быть тёплым и тихим, и Макс смотрит в окно машины, как солнце, зависнув над горизонтом, посылает тёплые лучи, согревая блестящую, словно металлическую поверхность океана. — Почему Фрэнк? — Это единственный вопрос, который она задаёт Хлое после отъезда со свалки, и Хлоя равнодушно пожимает плечами. — Фрэнк добился кое-чего с тех пор, как был просто наркодилером в потрепанном фургоне. Он действительно зашибает деньги, и у него есть связи, и он поможет нам, потому что это связано с Рейчел. Этого она могла бы и не говорить, думает Макс. Конечно, Фрэнк до сих пор любит Рейчел. И Хлоя до сих пор любит Рейчел. И, наверное, ещё многие в Аркадии Бэй тоже до сих пор любят Рейчел, а вот ее, Макс Колфилд, не любит никто. Почему мир так несправедливо устроен? — Так какой у нас план? — Спрашивает Хлоя, оперевшись ладонями на руль и пристально глядя на газон, где возлежат, словно древние греки, лениво переговариваясь, студенты Академии. — Я знаю, у кого могу взять ключ, — говорит Макс. — Тут есть один преподаватель, Дадли, я видела, как он входил в кабинет Уэллса, чтобы положить карты памяти. Я скажу ему, что закончила фотографировать и мне нужно оставить сделанные снимки. — И он поверит тебе? — Насмешливо спрашивает Хлоя. Макс кивает: — Я ему… нравлюсь… думаю, поверит… Хлоя издаёт странный звук — что-то вроде смешка, но с безошибочно узнаваемой прайсовской интонацией презрения. — Есть хоть один парень в Аркадии, который на тебя не запал, Колфилд? Макс не отвечает, выбираясь из машины. Она громко хлопает дверцей, а Хлоя вылезает следом, натягивая кожаную куртку. — Тогда давай так: ты иди работай, а когда будешь готова, наберёшь меня, я подскочу. А я пока что подожду тебя в зрительном зале. Хоть гляну, во что превратился этот театр, в который меня пыталась пристроить Рейчел. Они медленно идут по ступенькам к сцене, напротив которой установлены длинные ряды скамеек для зрителей. Народу уже довольно много, и Хлоя с Макс разделяются: Хлоя садится в зрительный зал на последний ряд, а Колфилд идёт искать ректора. На сцене вместо микрофонов и стульев для членов правления города установлены декорации — фасад поместья и деревья, символизирующие вересковую пустошь, и Макс, оглянувшись, видит издалека прямую спину Хлои, которая сидит, скрестив руки на груди. Одну ногу она закинула на другую, подбородок поднят, и весь вид ее кричит об обиде и боли, и Макс задается вопросом, когда ей удастся хотя бы немного растопить этот лёд между ними? Вероятно, уже никогда, признает она с горечью. Подойдя к Академии, она видит спускающегося по ступенькам ректора в сопровождении нескольких учителей, и среди них Дадли. Макс останавливается и машет рукой. Уэллс приветливо улыбается и подходит к ней ближе. — О, мисс Колфилд, вы как раз вовремя. Вам заняли место рядом со сценой, оттуда лучше снимать. — А можно, мистер Дадли будет там вместе со мной? — И Макс так ослепительно улыбается Дадли, что тот не может отвести от неё глаз. — Конечно, — кивает ректор. — И постарайтесь ничего не упустить, этот спектакль ставил сам Торнтон, мы пригласили его из Сиэтла, чтобы не ударить в грязь лицом перед спонсорами, так что фотографии должны быть безупречны. Макс понятия не имеет, кто такой Торнтон, но кивает, соглашаясь, а про себя думает: «а ведь он и правда готов на все ради сохранения Блэквэлла и карьеры, Бауэрс был прав». Вместе с Дадли она занимает своё место, изредка поглядывая на Хлою, которая уже сидит не одна: рядом и впереди неё уселись люди, и синяя голова Прайс выглядит неоднородным вкраплением в каштановые, темные, светлые шевелюры ее соседей. Когда стрелки часов указывают на цифру семь, ректор поднимается на сцену. Сегодня он в коричневом двубортном костюме, и свет прожекторов, зажженных осветителем, отражается от его лысой головы. — Уважаемые гости нашего праздника! — Говорит он внушительно. — Сегодня я с гордостью представляю вам постановку нашего театра, история которого насчитывает вот уже пятьдесят лет! Ровно столько существует театральная студия, в которой воспитывались такие знаменитые актёры, как Лукас Симс, Лесли Джонсон и, конечно, почетный гость нашего сегодняшнего представления, сам Дуглас Торнтон! Прошу приветствовать! Под гром аплодисментов на сцену выходит невысокий плотный кудрявый мужчина в замшевом пиджаке и тонких очках. Пока ему дают слово, Макс решает усилить впечатление, произведённое ею на Дадли, и наклоняется к нему ближе, шепча: — Скажите, а во сколько спектакль закончится? Дадли смотрит на часы. — Не раньше девяти, — шепчет он в ответ. — А что? — Я ведь должна вам кофе, — Макс слегка улыбается, и Дадли удивленно приподнимает рыжие брови. — Не хотите ли выпить его после представления? — О конечно! Дадли весь светится, и Макс не знает, что из глубины зрительских рядов за ними пристально наблюдает пара гневно прищуренных голубых глаз. Когда Дадли склоняется к Колфилд, Хлоя высокомерно улыбается и переводит взгляд на сцену. Торнтон, отговорив своё, уходит, ректор занимает место в зале, и спектакль начинается. Макс сразу принимается снимать, и, хотя она читала «Грозовой перевал» и знает сюжет, поначалу ее нимало не занимает происходящее на сцене, она тупо щёлкает кнопкой, выбирает нужный ракурс, просматривает отснятые кадры, но в какой-то момент забывается, засмотревшись, потом оглядывается на Хлою — и замирает от удивления, потому что видит, что Прайс сидит, с такой жадностью следя за актерами, впитывая, казалось бы, каждое слово, и даже не шевелится, выпрямившись, вцепившись в спинку скамейки, и тогда Макс опускает камеру и тоже смотрит на сцену. История идёт своим чередом, молодые дарования Блэквэлла исполняют свои роли отлично, никто не сбивается, не забывает текст и не боится играть. Зрители, правда, реагируют достаточно холодно, в зале много взрослых, приглашённых гостей и репортеров, и порой слышится шёпот, смешки, и Макс они раздражают. Когда спектакль добирается до середины, темнеет окончательно, и теперь сцена — единственное пятно света в окружающей их влажной мгле: в лучах прожекторов Хитклиф и Кэти*, его играет высокий смуглый брюнет лет двадцати, похожий на цыгана, ее — молодая блондинка с длинными локонами и выразительно-нежным лицом, Дадли, склоняясь к уху Макс, называет ее «надеждой театра». Но, по мнению Колфилд, она слишком похожа на Викторию Чейз, чтобы хорошо играть. Сцена рожающей Кэти, впрочем, заставляет зал притихнуть и внимательно слушать: Хитклиф в старинном плаще, с тростью, стоит у окна и смотрит на постель, на которой лежит бледная девушка с растрёпанными волосами, и говорит, как Макс кажется, громко и излишне аффектированно: — Или ты одержима дьяволом, что так со мной говоришь, умирая? Подумала ли ты о том, что все эти слова останутся выжженными в моей памяти и после, когда ты покинешь меня? Они будут въедаться все глубже — до конца моих дней! Ты лжешь — и знаешь сама, что лжешь, когда говоришь, что я тебя убил. И ты знаешь, Кэтрин, что я скорее забуду себя самого, чем тебя! Разве не довольно для твоего бесовского себялюбия, что, когда ты уже обретешь покой, я буду корчиться в муках ада? — Не будет мне покоя, — девушка приподнимается, и Макс видит ее искаженное болью лицо. — Я не желаю тебе мучиться сильней, чем я сама, Хитклиф. Я желаю только, чтобы нас никогда не разлучали. И если какое-нибудь мое слово будет впоследствии тебя терзать, думай, что я под землею испытываю те же терзания, и ради меня самой прости меня! Подойди и стань опять на колени! Ты никогда в жизни не делал мне зла. Нет. И если ты питаешь ко мне злобу, мне это будет тяжелее вспоминать, чем тебе мои жестокие слова! Ты не хочешь подойти? Подойди! Она опять оглядывается на Хлою, и ей кажется издалека, что Прайс возвращает взгляд, но уже темнеет, и, возможно, это лишь отблески прожекторов на лицах зрителей, и Макс опять смотрит на сцену, где неистовый Хитклиф сжимает руки своей возлюбленной, и голос его крепнет, и уже неважно, что актёр перебарщивает с интонацией, потому что важны только слова: — Ты даешь мне понять, какой ты была жестокой — жестокой и лживой. Почему ты мной пренебрегала? Почему ты предала свое собственное сердце, Кэти? У меня нет слов утешения. Ты это заслужила. Ты сама убила себя. Да, ты можешь целовать меня, и плакать, и вымогать у меня поцелуи и слезы: в них твоя гибель… твой приговор. Ты меня любила — так какое же ты имела право оставить меня? Какое право — ответь! Ради твоей жалкой склонности к Линтону?.. Когда бедствия, и унижения, и смерть — все, что могут послать бог и дьявол, — ничто не в силах было разлучить нас, ты сделала это сама по доброй воле. Не я разбил твое сердце — его разбила ты; и, разбив его, разбила и мое. Тем хуже для меня, что я крепкий. Разве я могу жить? Какая это будет жизнь, когда тебя… О боже! Хотела бы ты жить, когда твоя душа в могиле? — Оставь меня! Оставь! — рыдает Кэтрин. — Если я дурно поступила, я за это умираю. Довольно! Ты тоже бросил меня, но я не стану тебя упрекать. Я простила. Прости и ты! Макс вдруг ощущает, как сдавило ей горло, и решает, что нужно уходить, поэтому наклоняется к Дадли, завороженно смотрящему на сцену. — Мистер Дадли, вы можете дать мне ключ от кабинета ректора, я отнесу карту памяти со снимками и вернусь. Мне только что написали, нужно будет срочно уехать, а ректор просил эти фотографии сразу после представления. Дадли, с трудом оторвав взгляд от сцены, смотрит на нее слегка недоверчиво, но уже тянется к карману, чтобы достать ключ. — Я положу карту ему на стол и вернусь, — Макс не даёт ему подумать, поднимаясь с кресла и протягивая руку, и этот приём срабатывает: Дадли рассеянно кладёт на ее ладонь связку. — Вот, с красной биркой… — Не отводя глаз от сцены, говорит он. Макс берет ключи, пригнувшись, скользит по ряду до прохода и, поравнявшись с Хлоей, слегка касается ее плеча. Та мгновенно срывается с места, следуя за Макс. В спину им летят жестокие слова Хитклифа: — Дай ей боже проснуться в мучениях! Она так и осталась обманщицей! Где она? Не там — не на небе… и не погибла — так где же? О, ты сказала, что мои страдания для тебя ничего не значат! У меня лишь одна молитва — я ее постоянно твержу, пока не окостенеет язык: Кэтрин Эрншо, не находи покоя, доколе я жив! Ты сказала, что я тебя убил, так преследуй же меня! Убитые, я верю, преследуют убийц. Я знаю, призраки бродят порой по земле! Будь со мной всегда… прими какой угодно образ… Сведи меня с ума, только не оставляй меня в этой бездне, где я не могу тебя найти! О боже! Этому нет слов! Я не могу жить без жизни моей! Не могу жить без моей души! **** Несмотря на спектакль и поздний для занятий час, внизу, в холле, ещё есть люди — несколько студентов, пара взрослых, один из которых разговаривает по телефону, и Макс с Хлоей торопятся подняться на второй этаж. Здесь им везёт больше — коридор пуст, дверь в приемную ректора распахнута настежь, видимо, уборщица уже приходила, и, таким образом, путь в кабинет свободен. Макс быстро отпирает дверь, проходит, оказываясь в темноте, щёлкает выключателем, следом в кабинет ступает Хлоя. — Ничего себе, — свистит она, засовывая руки в карманы. — Ректор неплохо устроился на новом месте. Помнишь его безвкусные безделушки в том кабинете? — Хлоя, меньше слов. У нас мало времени, — Макс осматривается, думая, с чего бы начать поиски. Компьютер, за который садится Хлоя, оказывается защищён паролем, и подобрать его нет никакой возможности. Макс кладёт карту памяти на видное место, а потом тщательно осматривает стол, но кроме документов и разных канцелярских мелочей там ничего нет. В высоких шкафах, стоящих по периметру кабинета, полно папок с личными делами, и Хлоя, задумчиво смотря на них, вдруг говорит: — А что мы ищем? Макс останавливается рядом, прослеживает направление ее взгляда и качает головой: — Что-то связанное с тем делом… с Джефферсоном… не знаю… Хлоя вдруг кивает на один из шкафов: — Как ты думаешь, наши личные дела все ещё здесь? Макс обращает внимание на года, написанные на корешках папок — здесь их десятки, от 2000 до 2021 года, остальные, видимо, в архиве… и не составляет особого труда взять стул, подставить его к шкафу и, забравшись, вытащить красную папку с пометкой «2013-2014 уч.год». Тогда, осенью тринадцатого года, когда они расследовали исчезновение Рейчел, Макс и Хлоя тоже забрались в кабинет ректора, но сделали это с помощью ключей, украденных у спящего Дэвида, отчима Прайс. Они нашли личные дела всех студентов потока, на котором училась Макс — Нейтана, Кейт, Уоррена, Виктории… Даже Хлои, которую отчислили за прогулы и нарушение дисциплины… Они забрали тогда свои папки, но после торнадо и событий с Джефферсоном вернули их, отдав полиции. И вот теперь Макс открывает личные дела бывших сокурсников со смешанным чувством страха и любопытства — и перед ней, как по мановению волшебной палочки, возникают все эти лица из прошлого. Нейтан Прескотт в красной куртке, с омерзительным выражением красивого лица, злобный, как цепной пёс, замахивается на нее возле машины Уоррена. Виктория Чейз, холёная, стильная стерва, надменно кривящая губы, кричит вслед: «Чертова лесбуха!» Кейт Марш с узлом тяжелых волос на голове и крестиком поверх рубашки, заправленной в юбку до колен, стоит на крыше женского общежития на фоне свинцовых облаков и, с тем же застывшим лицом, почти не шевелясь, падает вниз. Уоррен, похожий на щенка, которого хочется почесать за ухом, робко улыбается: «Ты пойдёшь со мной в кино?». И она — Макс Колфилд — маленькая девочка в джинсах, кедах и футболке с ланью, с вечно встрёпанными каштановыми волосами и мягкой походкой, с привычкой фотографировать мир вокруг, потому что ей легче смотреть на него через объектив камеры, нежели встречаться с ним лицом к лицу. — Смотри, — говорит ей Хлоя, передавая тонкую папку с личным делом. Под фотографией Макс, на которой она выглядит до невозможного глупо и молодо, идут краткие сведения о ней — год и место рождения, адрес, телефон, затем сведения о родителях, потом старые записи о том, что «Макс тихая прилежная студентка, которой не хватает уверенности в себе» и прочее и прочее. Затем — Макс переворачивает страницу — идёт подробный рассказ о событиях осени 2013 года, о том, как Джефферсон похитил Макс, о переводе в Сиэтл, приложен документ о переводе, а потом… и тут Хлоя нагибается, чтобы лучше видеть — лежит заключение психолога о душевном состоянии Макс. Макс видит слова — «амбивалентность чувств» и быстро захлопывает папку. — Ничего интересного. — Хорошо, — медленно произносит Хлоя, пристально глядя на неё. — Тогда надо уходить. Здесь мы ничего не нашли, значит, одна надежда на Фрэнка и его волшебного человека. Они выключают свет, запирают за собой дверь и уходят. Макс идёт впереди, и по ее напряжённым плечам Хлоя видит, что девушка на грани срыва. Слишком много всего свалилось на Макс в эти два дня, слишком тяжела эта ноша, этот груз прошлого, и теперь остаётся лишь вопрос — как быть? — Я поеду с тобой в гостиницу, — хмуро заявляет Хлоя, когда они выходят из Академии. Макс резко оборачивается. — Зачем? — А вдруг он прислал ещё фото? Вдруг он караулит тебя? С этим не поспоришь, и Макс вдруг понимает, что чувствует облегчение: раз Хлоя не бросает ее, значит, в глубине души она все ещё что-то чувствует. — А тебе не надо на работу? Ты сегодня там вообще не появлялась. — Я босс, Максин, — усмехается Хлоя. Она не говорит Макс о том, что вчера у неё был разговор с Джастином, и она сказала ему, что берет два дня отпуска, якобы для отдыха, но проницательный Джастин легко сложил два и два — он ведь был свидетелем того, как Хлоя заново собирала себя по кусочкам, когда Макс уехала, и он скептически спросил Прайс, уверена ли она в том, что делает, на что она посоветовала ему не лезть не в своё дело и, выходя, так хлопнула дверью, что посыпалась штукатурка с потолка. Но Макс не должна об этом узнать. Никогда. На сцене — заключительный акт, и, когда Макс отдаёт Дадли ключи, он кивает, глядя, как побитый щенок, и тихо спрашивает: — А кофе? Спектакль сейчас закончится. Макс трогает его за плечо и извиняюще улыбается. — Простите, Дадли, у меня появилось неотложное дело. В другой раз. Она пробирается по проходу к Хлое, стоящей за последним рядом кресел, и видит, как на лице Прайс, которая пристально смотрит на сцену, отражается сразу несколько чувств, и главное из них — боль. Макс встаёт рядом. На сцене — комната Хитклифа, он сидит за столом, а девушка, изображающая служанку, стоит перед ним со свечой в руке. — Вы не боитесь смерти? — Спрашивает она. — Боюсь ли? Нет! — отвечает он, и тут Макс вынуждена признать — играет мальчик необъяснимо хорошо. — У меня нет ни страха, ни предчувствия смерти, ни надежды на нее. Откуда бы? При моем железном сложении, умеренном образе жизни и занятиях, не представляющих опасности, я должен — и так оно, верно, и будет — гостить на земле до тех пор, покуда голова моя не поседеет добела. И все-таки я больше не могу тянуть в таких условиях! Я принужден напоминать себе, что нужно дышать… Чуть ли не напоминать своему сердцу, чтоб оно билось! Как будто сгибаешь тугую пружину — лишь по принуждению я совершаю даже самое нетрудное действие, когда на него не толкает меня моя главная забота; и лишь по принуждению я замечаю что бы то ни было, живое или мертвое, когда оно не связано с одной всепоглощающею думой. У меня только одно желание, и все мое существо, все способности мои устремлены к его достижению. Они были устремлены к нему так долго и так неуклонно, что я убежден: желание мое будет достигнуто — и скоро, потому что оно сожрало всю мою жизнь. Я весь — предчувствие его свершения. От моих признаний мне не стало легче, но, может быть, они разъяснят некоторые без них неразъяснимые повороты в состоянии моего духа, проявляющиеся с недавних пор. О боже! Как долго идет борьба, скорей бы кончилось! Наступает пауза, и Макс слышит, как прерывисто дышит рядом Хлоя. — Пошли отсюда, — вдруг говорит она и, не дожидаясь Макс, разворачивается и идёт к парковке. **** Пока они едут до гостиницы, темнота за окном становится чернильно-чёрной. У моря всегда темнее, да и улицы Аркадии Бэй не так хорошо освещены, как улицы Сиэтла, и Макс зябко кутается в плащ, не замечая задумчивых взглядов Хлои, которые та кидает на нее время от времени. Хлоя же кусает изнутри губу и пытается понять, как ей справиться с тем, что она чувствует — этакую дикую смесь любви и ненависти, страха и азарта, презрения и желания — и все это в ней вызывает скромная маленькая девушка по имени Максин, кутающаяся в плащ, и тени скользят по ее пухлым губам, по острому подбородку, а пряди волос в темноте выглядят особенно взъерошенными. — С тобой все в порядке? — Спрашивает она спокойно, стараясь унять бешено бьющееся сердце. Фонари за окном освещают участки дороги, тротуары выглядят особенно пустынными. Макс смотрит на Хлою и слабо улыбается. — Да, конечно. — Тяжелый выдался визит в Аркадию Бэй, а, Колфилд? — Хмыкает Хлоя. — Я ждала чего-то подобного… — Да ладно, хватит заливать, — Хлоя заруливает на стоянку. — Бьюсь об заклад, ты думала, что станешь мирно разгуливать по «своим» местам, упиваясь ностальгией и прихлебывая латте. Она резко тормозит, чуть ли не задевая бордюр, и выключает мотор. — Но оказалось, что все совсем не так, да? Макс открывает дверь и выходит. На стоянке пусто. Стрекочут цикады, кружатся в свете фонаря, освещающего вход в гостиницу. — Да, ты права, оказалось, что все совсем не так. — И меня ты вовсе не хотела видеть, — не унимается Хлоя, щёлкая кнопкой брелка. — Ты ведь не собиралась мне звонить, правда? Макс кидает на неё взгляд поверх крыши машины. Она выглядит до невозможного хрупкой, и Хлоя почему-то упивается ощущением того, что она ещё способна сделать Колфилд больно — в конце концов, в этой ледяной броне благополучия и уверенности она нашла трещину, говорящую, что Макс уязвима, как и раньше. — Ты верна себе — не позвонила пять лет назад, когда приехала учиться в Блэквэлле, и в этот раз тоже. Все по-старому… — Ты забыла, как мы расстались? — Тихо говорит Макс и теребит в руках пояс плаща. Хлоя обходит машину и приближается к ней. — Нет, я не забыла. Макс поднимает голову, лицо у неё потерянное и бледное, глаза смотрят с затаенной мукой, и Хлоя подходит ещё ближе, прожигая ее взглядом. — Я помню. — Ты сказала, чтобы я никогда не возвращалась, — все также тихо произносит Макс, не сводя глаз с лица Хлои. Та переводит взгляд на ее губы и кивает. Теперь они совсем близко — и Хлоя пользуется преимуществом в росте, нависает над Макс, подавляет ее. — Чтобы я проваливала и что ты меня ненавидишь. — Я и теперь тебя ненавижу, — в тон ей тихо отвечает Хлоя, но Макс каким-то шестым чувством понимает, что Прайс имеет в виду совсем другое. Я скорее забуду себя самого, чем тебя. Так они и стоят, не сводя друг с друга глаз, и все нереализованные желания, годы самоконтроля вдруг рушатся, и Макс почти слышит, как бьется сердце Хлои — бешено, неистово, в такт ее собственному. — Пойдём, — Прайс тянет ее в гостиницу, взяв за рукав, и Макс выдыхает и почти не помнит, как они проходят лестницу и коридор, как она отпирает дверь, в страхе глядя на кровать, ожидая увидеть новое свидетельство своего краха, но там лишь серое, расправленное горничной покрывало — никакого конверта нет. В следующий момент происходят почти одновременно две вещи. — Он не приходил, — с облегчением говорит Макс, оборачиваясь к Хлое, которая за ее спиной запирает дверь на ключ. — Отлично, — на выдохе отвечает Хлоя, наклоняется и целует Колфилд. Макс отвечает сразу, не раздумывая, закинув руки на шею Прайс, прижимаясь всем телом, как тогда, как в прошлом, и все опять возвращается в ту единственную ночь — от Колфилд пахнет кокосом и свежестью, ее губы мучительно прекрасно ощущать, ее тело невероятно подходит к Хлоиному, изгиб к изгибу, впадина к впадине, и Прайс, не давая Макс раздумывать, тут же толкает ее к кровати, снимая плащ. Макс чувствует настойчивые руки Хлои на бёдрах, и это так прекрасно, так необходимо, и Прайс впивается в ее губы, раскрывая их языком, и Колфилд задыхается: — Господи, Хлоя, как же я хотела вновь почувствовать, как ты целуешь меня… — Замолчи, — почему-то почти со злостью шепчет Хлоя, и Макс не понимает, что она хочет сказать, но это уже неважно — пусть только целует ее дальше, пробегает языком по вспухшим губам, прижимает к себе с остервенением, толкает на кровать и нависает сверху. Голубые глаза Хлои выглядят почти чёрными в полумраке номера, и Макс силится увидеть в них отблески былой любви, нежности — всего того, что она помнила, перебирала, как драгоценные жемчужины, моменты, когда в девятнадцать лет она впервые почувствовала вкус страсти в объятиях лучшей подруги. Но ничего подобного нет — Прайс смотрит на неё, как на чужую, очень желанную женщину — с легким оттенком отвращения и ненасытным желанием взять. Трахнуть. Выебать. Все это было восемь лет назад, и память может подвести, но Хлоя определенно не вела себя так, как сейчас — она седлает бёдра Макс, берётся руками за ворот тонкой белой блузки-безрукавки и рывком расстегивает ее. Пуговицы сыплются на пол, звеня, как крошечные колокольчики. Макс отчего-то теряется, она видит, с каким желанием смотрит на неё Прайс, но это желание не возбуждает, а пугает — Хлоя не смотрит ей в глаза, она возится с застежкой джинсов, шипит что-то сквозь зубы, а сама она полностью одета, и когда Макс тянет руки, чтобы снять с неё футболку, Прайс уклоняется, толкая ее плечом обратно на кровать. — Ну что же… — наконец, джинсы расстегнуты, Макс мучительно краснеет, потому что это не похоже на занятие любовью, даже не на секс — это быстрая и грубая прелюдия к ебле, ничего больше, и она чувствует, как грубые руки сдирают с неё джинсы, а потом и трусики, и вот уже она, распластанная, лежит перед насмешливо-темным взглядом той, о которой мечтала столько лет, и не может сделать ничего, чтобы остановить это отвратительное действие. — Раздвинь-ка ножки, Колфилд, — со смешком шепчет Хлоя, и Макс окатывает гнусным чувством стыда и брезгливости. Да, руки Хлои рождают волшебные ощущения, но все это как-то неправильно, не так, как должно быть, словно Хлоя наказывает ее за что-то, не жаждет подарить любовь, а наоборот — взять все и даже больше, осквернить собой, стереть то, прежнее, убить все остатки чувств, и она закрывает лицо руками, чтобы успеть сглотнуть слезы, прежде чем Хлоя увидит их. — Ты что, за эти годы стала совсем фригидной, Колфилд? Пощёчина хлестко обжигает щеку, и в тот же момент Хлоя Прайс летит с кровати на пол, отброшенная ударом, а Макс, схватив одеяло, кутается в него и смотрит на сидящую Хлою с непередаваемым выражением лица — тут и ужас, и обида, и боль, и столько всего, что рвётся наружу сдавленным криком «За что?» Коротко хохотнув, Прайс поднимается, встаёт на ноги, все ещё прижимая руку к покрасневшей щеке. Потом ловит пронзительный взгляд Макс, и улыбка медленно сползает с ее лица. — Убирайся из моего номера, — срывающимся голосом говорит Колфилд, и слезы, которые она не может удержать, струятся по ее лицу. — Послушай, — Хлоя делает шаг к кровати, но Макс непроизвольно отшатывается — так, будто Прайс может навредить ей, и в ее серых глазах страх, настоящий страх, и она прижимает одеяло к груди и смотрит, наверное, так, как смотрела тогда на Джефферсона, и это невыносимо. Хлоя стискивает зубы и выходит из номера, не оглядываясь. Утром, когда Макс, наконец, находит в себе силы встать и пойти в ванную, она видит на зеркале сделанную лиловой помадой надпись: В 2:00 p.m. на маяке.