Я буду называть тебя Максин

Она не спит всю ночь. Обычные тревожные сны — проявочная, синий мешок, свалка, надменное лицо Джефферсона — кажутся ей теперь благословением небес, ведь это уход в небытие, остановка, подобие отдыха. Но в эту ночь и полный кошмаров сон ей недоступен, и Макс лежит, уткнувшись лицом в подушку, не имея сил даже одеться — лежит так, как оставила ее Хлоя, в разорванной блузке и в спущенных до колен джинсах, которые она лишь под утро скидывает куда-то под кровать. Макс думает, что ей уже невозможно причинить больше боли, чем сделала это Хлоя в тот день, когда кричала на всю округу «выметайся, гребаная сука, уматывай в свой Сиэтл», но на этот раз Прайс превзошла себя, и Макс сжимается в комочек на нетронутом покрывале, не делая даже попытки укрыться. В шесть утра начинается дождь — слепой, медленный, не умиротворяющий, а отвратительно скучный и тошнотворно унылый, и Макс заставляет себя встать. Ей нужно принять душ, чтобы смыть с себя налёт этих прикосновений, покрывших ее коркой ненависти и омерзения, этих рук, желающих не ласкать, а оскорблять и разрушать, а потом нужно заставить себя выйти на улицу и прожить последний день в Аркадии Бэй. Макс неловко садится на край кровати, глядя на джинсы, комком валяющиеся на полу. Ей физически больно смотреть на них, потому что в голове сразу встаёт образ Хлои, сдирающей с неё эти джинсы с презрительной гримасой на лице. Раздвинь-ка ножки, Колфилд. Макс сжимает уши ладонями, пытаясь заглушить этот голос. Нет! Я не хочу вспоминать!!! 2013 год Весна. Последний урок тянется невыносимо долго, и Макс то и дело поглядывает на часы, считая в уме, что осталось ещё пятнадцать… тринадцать… десять минут… Мисс Грант, высокая полная афроамериканка, вещает что-то об оксидах, и Макс, рассеянно слушая, думает, что слово «оксид» похоже на насекомое — например, длинного кузнечика, почему-то синего, с прозрачными крыльями и острым жалом. Синего, как волосы Хлои, которая в данный момент ждёт ее на парковке, выставив ногу в потертом кеде в окно пикапа. При мысли о Прайс у Макс в груди разливается знакомое тепло, и даже унылый класс химии кажется более светлым и просторным. Хлоя ждет ее, и скоро они сядут в пикап и поедут куда глаза глядят, и Хлоя будет курить в окно, а Макс ругать ее за вечно пропахшие дымом вещи, и никогда не признается, что эта смесь — дым, машинное масло, кокосовый шампунь — напоминает ей о Хлое, и порой она с трудом удерживается, чтобы не уткнуться в плечо Прайс на полном ходу, чтобы ощутить этот бесконечно родной запах. Макс никогда не обнимает Хлою первой. Она всегда ждёт, чтобы Хлоя сама распахнула объятия, привлекла ее к себе, прижала, укрывая от всего мира, спрятала, и вот тогда можно беспрепятственно дышать ею, чувствуя дрожь внизу живота и пугаясь собственных желаний. Телефон вибрирует на парте, и мисс Грант неодобрительно косится на Макс, но продолжает говорить, оживленно жестикулируя. Макс, стараясь делать это незаметно, тянет смартфон к себе, опускает руку и, уже под прикрытием парты, читает сообщение. Задротка, хватит учиться, я же тут склеюсь. Жарко как в заднице у дьявола. Потерпи, Прайс. И — фу: -( НИКАКИХ СМАЙЛОВ : -* Убью Макс прячет улыбку, зная, что она выдаёт ее с головой: влюблённой Колфилд не до химии, и мисс Грант пользуется этим, чтобы спросить что-то вроде «с чем взаимодействуют кислотные оксиды», и Макс садится в лужу, потому что ей глубоко плевать, даже если они взаимодействуют с плутонием. Она взаимодействует с Хлоей Прайс, и черт ее дери, если это не лучшая химическая реакция в мире! — Оставьте малахольную, — едкий голосок Виктории Чейз раздаётся с первой парты. — Она вообще мало понимает, что происходит вокруг неё, спорим, Максин не знает даже, что такое оксид… Ей нужно учиться по методу АВА*. Макс мучительно краснеет — ей нет дела до слов Виктории, но все в классе оборачиваются и смотрят, как она пытается съежиться на заднем ряду, и мисс Грант хмурит брови: — Мисс Чейз, ваше замечание абсолютно неуместно. Будьте добры, встаньте и пройдите к ректору Уэллсу и объясните ему, почему вы не в моем классе. А перед уходом ответьте на вопрос, с чем взаимодействуют кислотные оксиды, иначе я вынуждена буду снизить ваш средний балл. Виктория с гримасой гнева, за которую, Макс уверена, ей ещё придётся расплачиваться, гордо поднимается и идёт к двери. На ней великолепная серая блузка без рукавов и белые узкие брюки, и вся она просто воплощенная ярость, заключённая в идеально элегантную оболочку студентки престижной Академии. — Кислотные оксиды взаимодействуют с основаниями, — глядя на Макс, цедит она сквозь мелкие жемчужные зубки и выходит, хлопнув дверью. Мисс Грант тоже смотрит на Макс и укоризненно качает головой. Та съёживается ещё больше и открывает последнее сообщение от Хлои. Из-за тебя мне попало. Грант спросила про оксиды, а я ни в зуб ногой. Хочешь, я подожгу школу? Просто успокойся, Прайс, покури пока. Сама Макс-поборница-ЗОЖ говорит мне это? Надышалась оксидами, хиппи? Макс тихонько смеётся и кладёт телефон на парту, но практически сразу экран начинает светиться вновь. Развлекись пока — открой свой задротный конспект на последней странице. Макс недоумевает. Ее тетрадь по химии лежит на краю стола — отвергнутая и забытая — и вдруг оказывается, что на последней странице что-то написано угловатым почерком Хлои. Значит, вчера, пока она спала, Прайс взяла ее конспект? Я не умирала И тогда, когда Мне в лицо ударял этот холод. И я выживала, Когда распинали на дыбе. И я верила И не поверила В то, что сияние жизни — мое, И взять его, не обжегшись, Нельзя. И спокойна я Лишь когда я иду По черному песку И страдаю И, плача, глотаю Черный воздух потерь. А в золоте встающего светила Песок приобретает твое тело. Макс улыбается и набирает сообщение. Хлоя Прайс — Уолт Уитмен 21-го века Когда урок, наконец, окончен, Макс хватает сумку и торопится сбежать — но не тут-то было. Мисс Грант ловит ее у самого выхода. — Мисс Колфилд! С видом осуждённого на казнь преступника Макс оборачивается, закидывая сумку на плечо. — Позвольте вас на пару слов… Дверь захлопывается за последним учеником, и Макс подходит к столу мисс Грант, останавливается, глядя на ее доброе коричневое лицо, покрытое сеточкой мелких морщин. — Что с тобой, Макс? — Мягко спрашивает мисс Грант, и Макс непонимающе хмурится, глядя в пол. — А что со мной? — Ты стала очень рассеянной последнее время… Мне кажется, голова у тебя забита всем, чем угодно, только не учебой. Учителя жалуются, что ты витаешь в облаках и не можешь сосредоточиться ни на одном предмете. Макс изнутри покусывает губу, но упорно молчит, глядя на мисс Грант прозрачными серыми глазами. — Да, может быть, я и рассеяна немного, но… — Макс, ты многое пережила, я знаю, и понятно, что тебе тяжело, но ведь это не значит, что нужно ставить крест на учебе… И ещё… Тут мисс Грант складывает перед собой пухлые ручки, переводит дыхание, и — Макс видит это — мнётся, как бы в нерешительности. — Я не должна бы этого говорить, но… ректор и другие учителя Академии озабочены тем, как много времени ты проводишь с Хлоей Прайс… При имени Хлои у Макс внутри будто что-то звенит. Ну конечно, они озабочены. Прайс — притча во языцех Аркадии Бэй, пария, вроде Гекльберри Финна, и то, что Макс каждый день уезжает в пикапе, не осталось незамеченным для студентов и учителей. — Мы знаем, что Хлоя — твоя подруга, но ты же в курсе, какая у нее репутация. Ещё когда она училась здесь, в Блэквэлле, с ней постоянно происходили неприятности, и ладно бы только с ней — но она умудрялась втравить в них и остальных учеников. Например, Рейчел Эмбер… Макс сжимает кулаки, да так сильно, что ногти впиваются в ладонь. — Мисс Грант, Рейчел была убита, и вам это хорошо известно. Я нашла ее вместе с Хлоей! Мы нашли ее в блядском синем мусорном мешке! Мы, а не полиция! И вы мне сейчас намекаете, будто Хлоя виновата в ее смерти? Мисс Грант успокаивающе поднимает обе руки вверх. — Макс, Макс… успокойся… Никто тебя ни в чем не обвиняет. Просто… ты не знала Рейчел, а я… мы все… мы ее знали, и до знакомства с Хлоей Прайс она была примерной студенткой, она прекрасно училась и не попадала ни в какие истории. Потом появилась Хлоя, и Рейчел стала сбегать с уроков, гулять с ней, пить, принимать наркотики, а потом их забрали в полицию… Хлоя тебе не рассказывала? Макс опять хмурится, но молчит, глядя в пол. Мисс Грант сочувственно кивает. — Рейчел была очень хорошей девочкой, но, видимо, она не устояла перед порочным обаянием Хлои Прайс, и это погубило ее. Наркотики, приводы в полицию — все это стало случаться с ней сразу, как только она начала дружить с Хлоей. — Я поняла, к чему вы клоните, мисс Грант, — бесцветным голосом говорит Макс, глядя в окно, где бледными мазками на голубом небе плывут перистые облачка. — Видишь ли, — учительница слегка наклоняется вперёд. — Если даже Рейчел…, а она была очень сильной… Макс, ты такая умная, славная и добрая девочка, и тебе ни к чему гулять с этой панкершей, у которой впереди только одно. У неё нет будущего, пойми! Ее отчислили из Блэквэлла, отчислили за прогулы и несоблюдение дисциплины, и она даже не подумала восстановиться. Она не учится, принимает наркотики, якшается с преступником Фрэнком Бауэрсом… Разве ты такая, Макс? Разве этого хотят твои родители? Разве такое будущее тебя устраивает? Макс молчит. В кармане ее джинсов отчаянно вибрирует телефон, и это, конечно, Хлоя, которая увидела с парковки толпу разбредающихся студентов, и теперь исходит злостью, что Колфилд как всегда копается. Странно, но почему-то слова мисс Грант, такие правильные и справедливые, рождают внутри Макс не чувство горечи и усталости, а злость за Хлою, за Рейчел, за них обеих. — Мисс Грант, — говорит она твёрдо, поднимая глаза. — У вас есть друзья? Спорю, что есть. Вы хороший человек. Разве если бы кто-то, будь то родители или учителя, сказали вам — брось друга, потому что он не достоин тебя, вы бы это сделали? Так вот, Хлоя Элизабет Прайс — мой друг! Самый лучший и, наверное, единственный на свете. И даже если она в ваших глазах последняя из людей, я не брошу ее! Я обещала это ей и самой себе, потому что так поступают друзья, и вы можете думать об этом что угодно, и ректор может думать что угодно, мне плевать! Мисс Грант, ошарашенная такой бурной речью, смотрит на раскрасневшееся лицо Макс, которая гневно сверкает глазами. — Я выучу эти долбаные оксиды и отвечу вам на следующем уроке, а вы никогда больше — слышите! Никогда не смейте говорить мне, с кем общаться! Это не ваше дело, мисс Грант! Вы ничего не знаете ни обо мне, ни о Хлое! Не дожидаясь ответа, Макс выходит из класса, хлопнув дверью гораздо сильнее, чем чуть ранее Виктория Чейз. 2021 год Самое ужасное во всем этом, что Макс помнит слова Хлои о той, другой девушке, как она разбила ее сердце и что все, на что способна теперь Прайс — это секс, и это значит, что отвратительное действо в номере Колфилд было именно попыткой заняться сексом — грубым, ничего не значащим, пустым совокуплением с бывшей подругой, которая однажды уже совершила эту глупость — ослеплённая чувствами, отдала свою невинность, разрешила трогать ее, а потом возомнила, что это что-то значит. Макс медленно собирается, глядя на своё бледное лицо в зеркале ванной — даже слои косметики не способны скрыть следы слез. Все кончено, твердит кто-то очень похожий на Хлою, в ее сознании, теперь осталось только покориться неизбежному и пойти на этот маяк, чтобы узнать, кто сквозь годы тянет к ней щупальца, пытаясь утянуть назад, на дно кошмара. Но Макс понимает и другое — раз Хлоя отвернулась от неё, помощи ждать неоткуда, разве что от полиции, ведь это и было изначальным планом, и поэтому Колфилд надевает плащ, берет сумочку, в которой предусмотрительно спрятан газовый баллончик (после Джефферсона она носит его с собой постоянно) и садится в машину. Мерзкий дождь все не унимается. Заведя мотор, Макс машинально просматривает сообщения, одно из них от Стивена, который напоминает, что будет встречать ее в 15.45 в Сиэтле, а второе — от ректора Уэллса. Он пишет о том, что в связи с дождем уличные мероприятия отменены, и он ждёт ее вечером на приеме. Макс думает ректоре и о том, почему он навещал Джефферсона, но ответа на этот вопрос не находит. Ей кажется, из неё вынули все кости, оставив лишь пустую, мягкую, как сдутый шарик, оболочку, и эта оболочка не способна мыслить, принимать решения и даже страдать… В Аркадии два отделения полиции — и то, о котором говорил ректор, находится на Флит-стрит. Внутри одноэтажного серого здания классическая провинциальная обстановка полицейского участка: копы в помятой форме, усатые, с пивными брюшками, усталые бродяги, прикованные к деревянным скамьям, пара проституток, однообразные скучные звуки — шуршание бумаг, приглушённые разговоры, стрекот принтеров. Макс спрашивает о мистере Фелтоне и получает ответ, что он сидит в кабинете 101 в дальнем конце участка. Мистер Фелтон оказывается молодым, привлекательным мужчиной лет тридцати. Он привстает из-за стола, с удивлением смотрит на Макс, отставляет в сторону банку диетической Колы, а потом немного смущенно потирает лоб и говорит: — Ах да, мисс Колфилд! Ректор Уэллс звонил вчера, я помню. Я ждал вас, но вы так не появились. Макс, не спросив разрешения, садится на стул и обхватывает себя руками. Ее трясёт, и это вовсе не от промокшей под дождём одежды. — Да, прошу прощения… Дело в том, что… я вчера плохо себя чувствовала… Не смогла прийти… — Ладно, — говорит Фелтон и достаёт из ящика стола чистый бланк протокола. — Я не очень понял, в чем дело, так что рассказывайте. — Вы, наверное, слышали про дело Джефферсона, — начинает Макс. — В 2013 году он был преподавателем в Академии Блэквэлл, и он убил множество девушек. Я была одной из его жертв. — Угу, — Фелтон, не торопясь, заполняет бланк мелким убористым почерком. — Тогда же я получила приглашение учиться в Сиэтле и уехала из Аркадии… И вернулась только в этом году. Меня пригласил ректор Уэллс. Я приехала всего на три дня. Практически сразу мне стали присылать… конверты… Подбрасывать в номер гостиницы. В них, в этих конвертах, были фотографии из той самой проявочной, в которой Джефферсон убивал студенток. На одной из фотографий была Рейчел Эмбер, на другой — я сама. Фелтон внимательно смотрит на Макс, и выражение его лица сложно прочитать: то вежливое участие, то ли легкая заинтересованность. — Это были фотографии, не фигурирующие в деле, значит, кто-то хранил их все эти годы. — Откуда вы знаете, что эти снимки не прилагались к делу? В тоне офицера Макс чудится что-то странное — впрочем, ее это не удивляет. Во время следствия над Джефферсоном она повидала множество полицейских: умных, глупых, задающих неприятные вопросы, злых, отрешенных, подозрительных — всяких. Профессиональная привычка видеть в любом человеке преступника выдаёт их с головой, и этот, похоже, не исключение. — На одной из фотографий была Рейчел Эмбер, избитая, как я думаю, ремнём или чем-то подобным. На теле были красные полосы. Но когда нашли ее труп, на нем не обнаружили никаких следов… То есть кто-то истязал Рейчел, а потом дал ей выздороветь… и лишь потом убил… В холодных глазах офицера загораются странные огоньки — будто проснувшийся окончательно интерес борется с недоверием. — На второй фотографии… — Макс передергивает, но она берет себя в руки. — Там я… Без одежды… Но я не помню этого, и мистер Джефферсон фотографировал меня одетой. Значит, это фото было сделано, пока я находилась в отключке. Фелтон кивает и опять принимается что-то писать. — Ещё там были слова. На первой фотографии — «тебе было хорошо в моей проявочной», а на второй — вопрос «ты хочешь туда вернуться?» Фелтон поднимает голову от бланка. — Почерк можно сличить? Макс мотает головой. — Написано печатными буквами. — Хорошо, — Фелтон кладёт ручку на стол рядом с бланком. — В таком случае, остаётся задать главный вопрос. И где же они, эти фотографии, мисс Колфилд? Тут только до Макс доходит, что она не может сказать полицейскому о Бауэрсе — ведь, кем бы он ни был сейчас, раз Хлоя не захотела прежде всего обратиться в полицию, значит, Фрэнк действовал вне закона, и подставлять его нельзя. Мысль эта горячей струей ударяет куда-то под ложечку, и Макс нервно комкает пояс плаща, пряча глаза. — У меня… их нет… Фелтон удивленно сдвигает темные брови. — Как нет? Макс глубоко вздыхает: — Видите ли… сегодня утром я обнаружила в ванной комнате ещё одно свидетельство того, что меня преследуют… Она достаёт смартфон, открывает галерею, привстает и показывает трубку Фелтону. — Видите надпись? «В два часа на маяке». Фелтон смотрит на экран без особого интереса. — Ну и? — Пожимает он равнодушно плечами. — Что «ну и»? Вы не понимаете? Это тот же человек! Он прислал мне фотографии, а потом оставил надпись на зеркале! Он хочет, чтобы я пришла на маяк сегодня в два часа пополудни! Фелтон перегибается через стол, берет у неё из рук смартфон и долго изучает фотографию. Лицо его бесстрастно, и непонятно, какие мысли бродят в его голове. Макс вдруг отчетливо понимает, что пришла абсолютно зря. — Не вижу в этой надписи ничего такого, — говорит мужчина, возвращая ей телефон. — Вы же понимаете, что я не могу открыть дело восьмилетней давности, основываясь на фотографии со смартфона? Макс убирает трубку в карман. — В мой номер проникли, офицер! — От отчаяния ее голос звенит. — Этот человек вошел в гостиницу и оставил конверты с фотографиями на моей кровати и послание на зеркале! Это проникновение со взломом! — А доказательства? Где доказательства? — Фелтон складывает бланк допроса сначала вдвое, потом вчетверо. — Может, горничная убиралась и для смеха написала эту фигню? Может, это сделали ваши друзья? Да кто угодно! Чтобы открыть дело, мне нужны эти конверты с фотографиями. Вы можете предоставить их мне? Макс молчит, потом сокрушенно качает головой. — К сожалению, я была в такой панике, что забыла их у себя в номере… Может быть, вы пошлёте кого-нибудь из полицейских со мной, чтобы проверить маяк, а потом сходить в гостиницу и снять отпечатки? Фелтон смотрит на Макс с легкой и презрительной жалостью. — Мисс Колфилд, я вам сочувствую, но вы пришли и рассказали мне какую-то невнятную историю, у вас ничего нет по сути, а теперь вы ещё хотите, чтобы я отправил офицеров в неизвестность? Да меня на смех поднимут, если я расскажу об этом, вы уж простите. Да и вообще, почему вы сразу не вызвали полицию, когда обнаружили первую фотографию? Отличный вопрос, офицер, просто в яблочко. Потому что я дура! Потому что я понадеялась на Хлою, потому что испугалась, потому что вообще плохо соображаю с тех пор, как приехала обратно в Аркадию Бэй. — Вы… правы, офицер, — с трудом говорит Макс, вставая и запахивая на груди плащ. — Простите, что отняла ваше время. — Стойте! — Кричит Фелтон ей вслед, но Макс уже выбегает из его кабинета. **** О Господи, сколько же она вчера выпила? Хлоя медленно, осторожно поднимает голову над подушкой и бессмысленно таращится на мокрый отпечаток собственной щеки на белой ткани. В окно стучится мерный дождь, небо серое, затянутое тучами, на часах — почти полдень. Воспоминания о вчерашнем вечере, сумбурные, но отвратительно четкие встают перед Хлоей как свидетельство ее позора и подлости. Она со стоном роняет голову на подушку. Вчера она не просто уничтожила все самые светлые воспоминания Макс об их первой — и единственной — ночи, нет, она совершила нечто гораздо худшее — убила те остатки чувств, которые ещё могли остаться в Колфилд, и сделала это сознательно. Хлоя стискивает зубы, чувствуя, как слезы текут по ее щекам. Макс целовала ее так отчаянно, словно умирала от жажды, а она… она испугалась… Испугалась, что это новое, неизведанное станет ещё более мучительным в пятницу, когда Колфилд сядет в поезд и увезёт с собой теперь уже не только разбитое сердце Хлои, но и остатки ее былой гордости. Она не удержалась. Не смогла не поцеловать ее. Глупая Хлоя, не научившаяся ничему за годы боли и одиночества. Вчерашняя мятая одежда, в которой она спит, неприятно раздражает кожу. После позорного ухода от Макс Хлоя выскакивает из гостиницы и почти бежит к машине, словно боится, что ее преследуют. Но кто и зачем? Макс никогда больше не взглянет на нее так, как смотрела всегда — с чистым и обнаженным чувством, с восхищением и любовью, и Хлоя заводит мотор, уезжая прочь и стараясь не думать о том, что натворила, не вызывать в памяти глаза Макс — эти серые, полные боли глаза, которые преследуют ее и обвиняют в самом страшном, самом непростительном. Я так любила тебя, а ты делаешь мне больно. Я тоже люблю тебя, хочется кричать Хлое, но она не может и слова вымолвить, и, когда вдали виднеется магазин, решительно заруливает на стоянку. Потом она едет домой и пьёт. Пьёт до того состояния, когда все чувства атрофируются и человек не может даже встать с постели, пьёт, глядя на старую фотографию в фотоальбоме: они с Макс возле дома Хлои в тот день, когда Прайс пыталась научить Макс кататься на велосипеде. Потом, кое-как подняв хохочущую Колфилд с газона соседей, Хлоя потащила ее к дому, обхватив одной рукой, и она не знает, что Макс специально жаловалась на ушибленный бок, чтобы почувствовать, как Хлоя обнимает ее и беззлобно обзывает «неуклюжим мешком с картошкой», и, уже подходя к дому, Макс велела Хлое остановиться, достала камеру, чудом уцелевшую при падении, и сделала одно из своих любимых селфи. На этой фотографии Макс ещё красивее, чем обычно, думает Хлоя, наливая очередную стопку виски. Она стоит, глядя так прямо и бесстрашно-весело, будто нет ничего в мире, что может ее сломить, а Хлоя, прижавшаяся щекой к ее щеке, улыбается чуть насмешливо, а на самом деле — и это Прайс хорошо помнит — она вся поглощена ощущением тёплой тонкой талии Макс в ее руках, запахом растрепанных волос и шеи, прижатой к ее боку груди и своими сумбурными чувствами, которые так некстати появились, пока они искали Рейчел. Хлоя пьёт до тех пор, пока их счастливые лица не начинают расплываться перед ее глазами. — Прости меня, — шепчет она, касаясь губ Макс кончиком указательного пальца. — Прости меня, хиппи, прости… Так будет лучше… Она с трудом доползает до кровати, зажав фотографию в руке и засыпает. Утром фотография валяется на полу, а в голове Хлои торнадо похлеще того, которое разрушило полгорода в 2013 году. Лишь через полчаса, приняв контрастный душ и выпив три чашки капучино — единственное, что Хлоя готовит дома, это кофе — Прайс немного приходит в себя. Мутная пелена перед глазами немного рассеивается, и она, наконец, берет телефон, обнаруживая три пропущенных звонка от Фрэнка Бауэрса. Хлоя тут же перезванивает, но вызов сбрасывают, и лишь спустя десять минут приходит скупое смс: «На том же месте через час. Ф.Б.» Мысль позвонить Макс Хлоя сразу отбрасывает — ведь если Колфилд уезжает завтра, возможно, ей и не стоит знать, что там нашёл человек Фрэнка на этих фотках, может, лучше ей оставаться в неведении? Просто закончить свои дела с Блэквэллом, сесть на поезд и укатить обратно в большой город, жить с мужем в загородном доме, рожать детишек, стричь газон, выращивать цветы на клумбе, носить элегантные брючные костюмы на работе и свободные шелковые брюки дома, а по воскресеньям принимать гостей — выхоленных дамочек из загородного клуба. Воплотить американскую мечту — не ту, что мусолили они с Рейчел, две девчонки из провинциального городка, одна — из богатых, но нелюбимая, отторгнутая, слишком рано почуявшая силу своей женской привлекательности, и вторая — потерявшая отца, муштруемая отчимом и преданная единственным человеком, которого она любила, не ту мечту «покорить Лос-Анджелес и надрать зад всему миру», а настоящую, в которой человек поселяется в башне из слоновой кости и начинает искренне верить, что то, как он живет, есть единственно правильный путь, и эта вера в нем непоколебима ни при каких обстоятельствах. Хлоя накидывает старый мамин дождевик — зонт она найти не может — и выбегает под дождь, на серую, залитую потоками воды, улицу, на которой нет ни души, лишь изредка проезжает, вспарывая колёсами лужи, машина, садится за руль и едет на свалку. Фрэнк ждёт ее в старом домике сторожа — когда мокрая Хлоя, отплёвываясь и фыркая, входит внутрь, он стоит возле той самой стены и смотрит на три надписи, сделанные в разное время, с выражением, которое Хлоя не может понять. — Забавно, — говорит он с усмешкой, взглядывая на продрогшую Прайс. — Вы все-таки забавные люди — бабы… Хлоя с омерзением откидывает капюшон мокрого дождевика и мрачно смотрит на Фрэнка сквозь свесившиеся на лоб сосульки синих волос. Дождь барабанит по жестяной крыше домика, и ощущение такое, будто они находятся внутри огромного барабана. — Ты выглядишь как дерьмо собачье, — жестко произносит Бауэрс. — Похоже, приезд девчонки окончательно тебя подкосил. Хлоя молча, стиснув зубы, проходит вперёд, где у стены стоит поваленная на бок автомобильная шина, очищает ее рукой от пыли и садится. — Что ты узнал? — Спрашивает она спокойно, и Фрэнк одобрительно качает головой. Из кармана своей кожаной куртки он достаёт сложенные вдвое желтые конверты и, подойдя, передаёт Прайс. Конверты слегка намокли, и плотная бумага на сгибах растрепалась от ношения в кармане. — Как мы и думали, отпечатков там нет. Но мой человек внимательно рассмотрел обе фотки. Хлоя разворачивает первый конверт, извлекает фотографию, и это оказывается снимок Макс. Рука ее начинает дрожать, что, конечно, не ускользает от внимательного взгляда Фрэнка. Как же тяжело видеть ее такой — беспомощной, лежащей без сознания, голой, находящейся во власти какого-то жалкого урода, чертова извращенца, который сходит с ума по невинным девочкам. Хлоя зачем-то держит фотографию за уголок, стараясь не поддаться дикому желанию прикрыть рукой обнаженное тело Макс от глядящего на нее Бауэрса. Глупо, он же видел этот снимок не один раз, да и много кто, похоже, видел. В глаза бросается безвольно опущенная на бок голова, каштановые пряди почти закрывают лицо, лишь видны пухлые, полуоткрытые губы. — На этом снимке мы не нашли ничего особенного… — Продолжает Фрэнк. — Ну, фон белый, и непонятно, где это место, да и на девушке нет ни клочка одежды… и единственное, что парень сумел распознать — что снимок сделан не менее пяти-семи лет назад и что снят он профессиональной камерой. Хлоя нервно переворачивает фотографию Макс, и взгляд ее непроизвольно упирается в надпись «ты хочешь туда вернуться?». Фрэнк кивает на второй конверт. — А вот по снимку Рейчел кое-что удалось узнать. Открывая второй конверт, Хлоя размышляет о том, что имя «Рейчел» всегда даётся Фрэнку с трудом — будто горло ему сдавливает каждый раз, когда он произносит его. Наверное, некоторые потери невозможно пережить, думает она, вытряхивая фото Рейчел на колени. — Приглядись… Хлоя внимательно смотрит на снимок, но не может ничего понять: в глаза упорно бросаются полосы на теле Рейчел, уродливые рубцы, пересекающие ягодицы, заломленные за спину связанные руки, отрешенное лицо, похожее на лицо человека, страдающего аутизмом… Фрэнк тяжело переводит дух. Похоже, теперь руки могли бы трястись у него, но он, в отличие от Прайс, хорошо владеет собой. — Сложно понять, — негромко говорит Бауэрс, наклоняясь к Хлое. — Я тоже сам сперва ничего не увидел. Посмотри, чем связаны ее руки. Снимок черно-белый, но Хлоя, напрягая память, вспоминает те несколько фотографий, которые они с Макс нашли в проявочной, когда впервые обнаружили ее в бункере Прескоттов. На одном из этих фото руки Рейчел тоже были связаны, только спереди, и Хлоя отчетливо помнит, что это был скотч. Тот самый скотч, который потом оставил синие полосы на запястьях и лодыжках Макс. Любимый скотч Джефферсона. — Что это, Фрэнк? — Спрашивает она в недоумении, поднимая взгляд на Бауэрса. Фрэнк внимательно смотрит на неё сверху вниз. — Мы думаем, что это галстук. Хлоя сдвигает брови, приближает снимок к глазам, силится рассмотреть что-то, но чёрная полоса на руках Рейчел сливается в одно мечущееся пятно и прыгает перед ней, и она никак не может уловить… — Но Джефферсон не носил галстук, — скорее себе, чем Фрэнку, говорит она. Фрэнк кивает. — И Нейтан Прескотт тоже. Потом они смотрят друг на друга, и одна и та же мысль мелькает в затуманенных, похмельных глазах Хлои и прищуренных — Фрэнка. Одна и та же страшная и отчетливая мысль, только в голове Хлои она выглядит как четыре ослепительно-красные буквы: МАКС.