Я буду называть тебя Максин

В телефоне уже в десятый раз говорят кукольно-приветливым женским голосом «номер абонента отключён или находится вне зоны действия сети». Дождь продолжает лить, только становится медленным и спокойным, словно теряет силы, и теперь свалка выглядит ещё более унылой — мокрые старые машины, покрытые ржавчиной, рваные протекторы, разнообразный домашний хлам, вроде старой куклы с оторванной ногой, мешается с использованными шприцами и пустыми бутылками. Очередной раз опустив руку с телефоном, Хлоя ловит внимательный взгляд Фрэнка, и она не знает, что выражение ее лица сейчас очень похоже на то, которое было на нем, когда она бежала по свалке в далеком 2013 году, спотыкаясь, сходя с ума от страха и уже заранее понимая, что Рейчел Эмбер нашлась, вот только лучше ей было бы этого не знать. — Не отвечает. Она не отвечает, Фрэнк! — Успокойся, Прайс, — говорит веско Бауэрс, он старше Хлои и больше всего повидал и не так просто поддаётся панике, которая сейчас сочится из каждой, казалось бы, поры тела девушки. — Она могла забыть телефон дома, могла не зарядить, да мало ли что… Хватит орать, возьми себя в руки! Хлоя, кутаясь в свой дождевик, подходит к машине, садится, заводит мотор и кивает открывающему дверь Фрэнку. — Да, только вот… — Что «только вот»? — Бурчит недовольно мужчина, стараясь усесться поудобнее и ища ручку регулировки: после миниатюрной Макс сиденье Кадиллака нужно двигать назад. — Так же точно было тогда… тогда, Фрэнк! Лицо Бауэрса вытягивается, когда он понимает, о чем говорит Хлоя. — Я звонила ей, постоянно, в первые дни набирала ее каждый час… потом телефон, видимо, сел… Но я продолжала звонить ей каждый день, в одно и то же время… почти полгода… Она не говорит Фрэнку, что это стало привычкой — ложась вечером в постель, в каком бы она ни была состоянии, Хлоя брала телефон, ложилась, нажимала кнопку вызова, включала громкую связь и, пристроив трубку рядом, слушала короткое и безапелляционное «телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети», и так было в течение полугода. И теперь, как будто в каком-то изощренном кошмаре она вынуждена переживать ЭТО снова, и она ясно видит: айфон Макс, лежащий где-нибудь рядом с ее сумочкой и туфлями, вибрирует от звонков, а поодаль, в темноте происходит нечто настолько страшное, что разум отказывается служить, когда пытаешься представить, что делают с самым драгоценным для тебя существом жестокие руки маньяка и извращенца. Хлоя так сильно закусывает изнутри губу, что рот наполняется кровью. Она судорожно сглатывает ее и смотрит на потеки дождя, извивающиеся по стеклу. Мысли о Макс, уже абсолютно отрешенные от взаимных обид и претензий, не замутнённые ничем, кроме животного страха и желания поскорее разобраться в ситуации, гонят Хлою и Фрэнка к гостинице «Штормы», и Прайс, выворачивая руль на особо крутых поворотах, думает лишь об одном. Успеть. Успеть. Плевать, что Макс уедет, что будет жить со своим идеальным мистером Благополучие, что не простит ее за выходку в гостинице, плевать на весь мир — лишь бы спасти ее, найти, предупредить… Фрэнк, видимо, понимая состояние Хлои, молчит, изредка крякая, когда Прайс нарушает очередное правило дорожного движения, и, едва машина подъезжает, наконец, к «Штормам», облегченно вздыхает. Они не обсуждают план действий, не думают о последствиях, не медлят, но при этом действуют слаженно, будто становятся одним существом, и Хлоя, разбрызгивая ботинками воду из луж, забегает в гостиницу, а Фрэнк молча, грузно следует за ней. **** Макс приходит в себя в странном помещении. Сначала она находится в полной уверенности, что заснула в номере отеля, выпив слишком много вина, а затем боль в связанных и заломленных сзади руках выводит ее из состояния вялого оцепенения, в каком просыпаешься с похмелья. Неловко привстав, она пытается вспомнить, что произошло и почему она лежит в комнате, имеющей форму круга, в которой кроме пола и стен, нет, похоже, ничего больше, но в голове ее туман, и она не способна связно мыслить. Тусклый свет льётся через квадратное окошко, находящееся так высоко, что посмотреть в него нет никакой возможности. Стены каменные, а пол отделан грубой древесиной, на Колфилд все те же джинсы, промокшие под дождём, и футболка, в которой она выходила из гостиницы, и ей так холодно, что она чувствует, как стучат друг о друга зубы. Макс мучительно пытается понять, как она попала сюда, но в затуманенной голове крутятся лишь обрывки воспоминаний: полицейский участок, «Штормы», затем она идёт на маяк, а после — искрящаяся золотыми точками чёрная пустота и ничего больше. Наверное, она на маяке! Этим объясняется круглая форма помещения. И очевидно, что ее приволок сюда тот, кто написал записку на зеркале и оставил фотографии на кровати. И он же явно накачал ее чем-то, потому что это ощущение тошноты и дезориентации ей знакомо… Слишком знакомо, только вот в тот раз, когда она пришла в себя у Джефферсона в проявочной, она не теряла память. Глухая паника накатывает на Макс, и она тяжело опускается на пол, пытаясь восстановить дыхание. Ее ноги не связаны, зато руки так крепко скручены за спиной, что любое движение причиняет боль. Судорожно пытаясь высвободиться, Колфилд дергает плечами, но на запястьях явно не скотч, а что-то тугое, что вроде бы и поддаётся, но на самом деле только врезается глубже в кожу. Господи, господи, только не снова! Внутри Макс волком воет загнанный зверь, который почуял гибель, и она, поняв бесплодность своих усилий освободиться, вдруг понимает, что ей тяжело дышать, как при сердечном приступе, в глазах темнеет, боль в вывихнутых плечах становится невыносимой. Тяжело опустившись на пол, Макс дышит полной грудью, но воздуха не хватает, и она извивается на занозистом полу в попытке не задохнуться. Вдруг дверь, расположенная в дальнем углу довольно большой комнаты, открывается. Макс сквозь затуманенный взор силится рассмотреть того, кто входит, но в глазах ее все двоится, фигура человека пляшет в пространстве, сливается со стеной, потом опять раздваивается, и лишь когда он оказывается совсем рядом, присаживаясь на корточки, Колфилд видит, что это ректор Уэллс. Он сочувственно смотрит на Макс, слегка касаясь ее волос своей жесткой большой рукой. На нем брюки и рубашка — ослепительно розовая, одна из тех, в которых он любил щеголять, когда Макс ещё была студенткой, комбинируя дурацкие цвета сорочек с не менее дурацкими галстуками. Сейчас, правда, галстука нет. От ректора ощутимо пахнет мужскими духами и спиртным. — Не сопротивляйся, Макс, — рокочет он. — Ты сейчас дезориентирована из-за наркотика, и, если будешь пытаться освободиться, потеряешь сознание. Лучше лежи тихо, а потом я разрешу тебе встать. — Вы… вы… — Сознание Макс путается, и она трясёт головой в попытке ухватиться за реальность. — Я, Макс, я… — Кивает ректор. — Но сейчас у меня нет времени все тебе объяснять. Сегодня последний день столетия Блэквэлла, и я должен быть там, поэтому прости меня, но мне придётся… Он извлекает из кармана безупречного пиджака небольшой шприц. Макс мотает головой, судорожно открывает рот в попытке закричать, но уже не может вымолвить ни звука. Потом укол — и Колфилд проваливается в кромешную тьму. **** Дрю смотрит на вошедших в гостиницу со страхом: и действительно, вид у Хлои и Фрэнка крайне воинственный, и если с крутым нравом Прайс парень уже знаком, то имеющего явно бандитский вид Бауэрса он видит впервые. В холле «Штормов» пусто, из вестибюля видна комната для отдыха с одиноким столом и расставленными вокруг стульями, погасшим камином и композицией из сухих цветов в напольной вазе в углу. — Мисс Колфилд у себя? — Отрывисто бросает Хлоя, глядя на нахмуренного Дрю. Тот мотает головой. — Ушла часа два назад. — Куда? Глупый вопрос, откуда он может знать? Вероятно, Макс поехала в Академию, она ведь работает, и последний день столетия должен быть самым насыщенным, и значит, все в порядке, Колфилд там, цела и невредима, вот только надолго ли? Хлоя, не сводя с Дрю злобного взгляд, коротко кивает. — Если мисс Колфилд вернётся, передай ей, что я заходила. У неё телефон не отвечает. Дрю неохотно ведёт головой, что, вероятно, означает согласие, и возвращается к заполнению какого-то журнала. На улице Фрэнк сразу на крыльце закуривает, а Хлоя, жадно и завистливо глядя на него, сует сжатые в кулаки руки в карманы, глубоко вдыхая влажный воздух, наполненный запахом мокрого асфальта и гниющих рыбных сетей на побережье. — Хочешь? — Он протягивает ей пачку Мальборо Лайт. Хлоя резко мотает головой. — Я бросила, помнишь? — Бывают такие случаи, когда можно наплевать на принципы, — философски замечает Фрэнк, но пачку убирает. — Поехали, — Хлоя смотрит на лужи, по которым барабанит дождь и впервые за много лет ощущает желание помолиться. Сказать что-то вроде — «Господи, я так устала, так измучена, я так хочу ее, я устала хотеть ее, я так долго любила ее, потом долго ненавидела, и теперь я молю только об одном: верни мне ее, дай хотя бы разок увидеть, услышать этот скрипучий голос, почувствовать ее рядом живую и здоровую. Никогда в жизни больше не буду жаловаться, что она не моя, что я ее не получу, просто дай увидеть ее хоть раз, прошу, и я смирюсь с тем, что она меня не любит и не хочет со мной быть, только дай найти ее, пусть с ней будет все в порядке!» Она издаёт неконтролируемый прерывистый вздох, и тут же чувствует, как тяжёлая рука Фрэнка ложится на ее плечо. — Мы найдём ее, Прайс. Я не дам ещё одной девушке умереть из-за того, что я слишком тупил. Хлоя, отвернувшись, кивает, ее переносицу жжёт от подступивших слез. — Поехали, — Фрэнк бросает окурок в пепельницу и ступает прямо под дождь. Возле Академии пусто, но парковка заполнена автомобилями, и Хлоя бросает машину прямо возле тротуара, не заботясь о штрафе. В конце концов, одним больше, одним меньше, и разве это имеет значение сейчас? Здание Блэквэлла под дождём выглядит особенно красным, кирпичи приобретают яркий кровавый оттенок, а над башней с часами пролетают низкие серые тучи. Погода совсем испортилась. Хлоя и Фрэнк идут по дорожке, стараясь огибать лужи, и наверху крыльца, возле двери Академии встречают охранника — толстого пожилого мужчину в непромокаемом чёрном плаще, покрытом капельками воды. — Чем могу помочь? — Спрашивает он, безошибочно определив, что они не студенты и не аккредитованные журналисты. К тому же лицо Фрэнка Бауэрса кажется ему знакомым, и он подозрительно оглядывает плотную фигуру Бауэрса, который выглядит так, словно готовится выхватить пистолет и прорываться в школу с боем. — Мы ищем Максин Колфилд, — хмуро объясняет Хлоя. — Она здесь работает. Делает фотографии в честь столетия Блэквэлла. Ее пригласил ректор Уэллс. Охранник потирает лоб. — Я помню мисс Колфилд, но сегодня я ее ещё не видел. Может, она пришла, пока меня не было? Он все ещё загораживает вход в Академию, и Хлоя вскипает: лимит ее вежливости исчерпан. — Так дайте мы пройдём и поищем ее, — цедит она сквозь зубы. Охранник явно колеблется, а Фрэнк стоит, злобно усмехаясь и глядя куда-то вдаль, на высокую крышу женского общежития. Он не знает, но, каждый раз проходя мимо него, Макс вспоминает о Кейт Марш и ее хрупкой фигурке на фоне серых облаков. — Мы только найдём мисс Колфилд и уйдем, — взяв себя в руки, продолжает Хлоя и прибавляет. — Сэр. — Вообще-то без особого приглашения я не имею права впускать вас, — смягчившись, охранник чуть отходит в сторону. — Ну ладно, ищите. Только без него. Он тыкает пальцем в Фрэнка. — Молодая мисс пусть проходит, а вы оставайтесь здесь. Бауэрс улыбается и качает головой. Хлоя недоуменно смотрит на него. — Иди, Прайс, я подожду, — говорит Фрэнк миролюбиво. — Если найдёшь ее, напиши СМСку, а я пока в машине побуду. Хлоя отдаёт ему ключи от Кадиллака и проходит внутрь Академии. Широкий коридор полон народа: журналисты, студенты, учителя и просто гости. В последний день здесь открывается выставка фотографий, сделанных выпускниками за все годы существования Академии, и у Хлои рябит в глазах от множества висящих повсюду снимков — черно-белых и цветных, и она пробирается сквозь толпу, рассеянно скользя взглядом по экспонатам выставки. — Где кабинет ректора? — Спрашивает она у какого-то студента в куртке Бигфутов, хватая его за рукав. — На втором этаже, — басит парень, выдергивая руку, и Хлоя, наконец, с облегчением выбирается из толпы и почти бежит вверх по лестнице. В коридорах второго этажа и у кабинета Уэллса пусто, нет даже секретаря в приемной, двери заперты, и Прайс злобно пинает носком ботинка косяк. На душе у неё становится все тяжелее. Некоторое время она бесцельно бродит по Академии, спускается на первый этаж, но так никого не находит. Макс явно здесь нет, ректора тоже, и это лишний раз подтверждает то ужасное, о чем Хлое не хочется думать. Остановившись у стенда с фотографиями Бигфутов, она берет телефон. Их нет Ответ приходит незамедлительно. Спроси у кого-нибудь, где они могут быть Хлоя долго рыскает среди галдящих людей и, наконец, видит того самого рыжего парня, которого Макс использовала вчера, чтобы проникнуть в кабинет Уэллса. Он стоит у столика регистрации, помогая студентам записывать гостей в большие белые журналы. На шее у него висит камера, рыжие волосы сияют под светом ламп. Не тратя время на размышления, Прайс пробирается к нему, расталкивая гостей выставки локтями и не обращая внимания на гневные возгласы. — Привет, где Максин Колфилд? — Спрашивает она, едва мужчина обращает на нее внимание. Он выглядит ошарашенным. Перед ним — смутно кажущаяся знакомой высокая молодая женщина с ярко-синими волосами, в чёрной кожаной куртке, джинсах и футболке с черепом, очень худая, и по ее виду Дадли — а это именно он — безошибочно определяет, что женщина в ярости. — Простите, а вы кто? И почему ищете мисс Колфилд? — Нет времени объяснять, — бросает Хлоя. — Вы видели ее сегодня? Это вопрос жизни и смерти. Мужчина качает головой. — Нет, ректор предупредил, что ее не будет с утра… Хлоя смотрит на часы. — Уже не утро, — замечает она. — Ну, ректор сказал, что она появится позже. Теперь очередь Хлои выглядеть озадаченной. — Появится? Позже? Так и сказал? — Да, — кивает мужчина. — В семь часов будет концерт, там мисс Колфилд выступает с речью. Сам ректор только что был здесь, а сейчас он поехал забирать мэра из ресторана. Прайс потирает лоб. Что-то не сходится, что-то не так. Может, она ошибается насчёт ректора? Может, кто-то другой, а не Уэллс, присылал все эти снимки? Тогда где сама Макс? Почему ее нет в гостинице? — Если увидите ее, передайте, что ее искала Хлоя Прайс, — говорит она Дадли и испаряется, не дождавшись ответа. И, уже на выходе, ее взгляд внезапно цепляется за что-то странное, до ужаса знакомое, и Хлоя даже останавливается, сначала не понимая, что так привлекло ее внимание, а потом подходит ближе, потому что на стене, там, где табличка «работы знаменитых выпускников», висит фотография, и, разглядев ее, Хлоя не верит своим глазам. Там она. Это фотография Хлои Прайс. Макс сняла ее на маяке. Сняла вечером, когда наступил тот самый «золотой час», который так любят фотографы. Видимо, Хлоя задумалась, глядя на волны, потому что не услышала щелчка фотоаппарата, и снимок вышел потрясающим — она спиной к объективу сидит на скамейке и смотрит на океан, сверкающий от закатного солнца, перед ней громадное ало-желтое небо, расчерченное полосами ванильных облаков, а рядом высится белая-красная громада маяка. Табличка внизу фотографии гласит: «Максин Колфилд, 2013» И название — «Дом». Хлоя и сама не понимает, почему ей становится трудно дышать. Она просто стоит, глядя на эту фотографию, сжимает кулаки и старается не закричать. Дом? Сквозь долгие годы едва слышный голос Макс врывается в ее уши диким воплем, оглушающим и неизбежным. Я всегда буду с тобой. Потому что я скорее забуду саму себя, но тебя забыть не смогу. — Я найду тебя, Макс, — шепчет Хлоя, покидая Академию. — Я обязательно найду тебя! **** На этот раз она не лежит на полу, а сидит, только руки все также скручены за спиной, а лодыжки крепко примотаны к ножкам стула. В маленькое окошко у самого потолка бьется дождь, и оттого комнату заливает противный дневной полумрак, в котором теряются очертания предметов. Во рту у Макс кляп, и вытолкнуть его нет никакой возможности, поэтому первое время она лишь мычит, пытаясь избавиться от противной тряпки во рту, но сверху она приклеена скотчем, и Макс добивается лишь того, что язык начинает болеть от усилий. Она жутко хочет пить, голова кружится, но, самое главное, она абсолютно ничего не помнит. Как она оказалась здесь? Кто тот человек, который похитил ее? Макс судорожно дергается, пытается освободиться, и при очередном неловком движении стул падает назад с жутким грохотом, и девушка больно ударяется плечом о пол. Шипя от боли, она извивается, бьется, как рыба в сетях, и ей кажется, что левая нога вот-вот выскользнет из опутывающих щиколотку веревок, но тут дверь с громким звуком распахивается настежь. — Макс, Макс… — мирный голос ректора Уэллса врывается в затуманенное сознание Колфилд, но она лежит, отвернувшись от окна, и увидеть ничего не может. Кто-то поднимает ее, ставит стул на прежнее место, и принявшая прежнее положение Макс с ужасом видит довольное лицо Уэллса. — А ты и правда боец, — говорит ректор своим бархатным гулким голосом. — Джефферсон предупреждал меня об этом. Что он несёт? Почему он здесь? Это он похитил ее? При чём тут Джефферсон? Макс судорожно мотает головой, пытаясь избавиться от кляпа. — Понимаю, — басит ректор. — Тебе не нравится затычка во рту? Но, видишь ли, хоть этот маяк и собственность Прескоттов, а значит, в некотором роде, и моя, я не мог позволить тебе оставаться в сознании, да ещё кричать, а то вдруг каким-нибудь недоноскам взбрело бы в голову шляться поблизости, как это делали вы с Хлоей Прайс… Огромные серые глаза Макс останавливаются на его лице. Он нежно касается ее щеки. — Да, милая Макс, я все знаю. Про тебя, про вашу дружбу с Прайс, про то, как вы искали Рейчел Эмбер. Думаешь, мелкий говнюк Нейтан Прескотт мог бы убить ее один? Нет, он действительно вколол ей смертельную дозу…, но это произошло случайно… без нашего ведома… видишь ли, мы долго развлекались с Рейчел, я и Джефферсон… Она настолько влюбилась в Марка… уму непостижимо, что вы, женщины, способны сделать ради любви. Марк внушил ей, что она будет его музой навечно… и она жила в этой проявочной и позировала ему, а иногда и мне… Ректор сально усмехается. — Но мне не очень были интересны невинные фотки Джефферсона. Он, конечно, делал все по-умному, не оставляя следов, но ведь нельзя просто снимать такую красоту… Это же преступление — не воспользоваться тем, что тебе предлагает жизнь, правда? Одним резким движением Уэллс сдирает полоску скотча с губ Макс, и она вскрикивает от боли. — Прости, — Уэллс вынимает тряпку из ее рта и отбрасывает в сторону. — Жаль портить такие прекрасные губы, как твои, но у меня не было выхода… Зато теперь они ещё более пухлые, чем обычно. Ты стала настоящей женщиной, Макс, знаешь? Он выпрямляется и смотрит на Колфилд, которая пытается что-то произнести, однако язык не слушается ее, и из горла вырываются только нечленораздельные сиплые звуки. — Ты, наверное, хочешь пить? — Спрашивает ректор. — Прости, что не предложил. Он уходит куда-то ей за спину, а затем возвращается с бутылкой воды. — Вот, пей… Макс жадно глотает прохладную жидкость, а, когда бутылка оказывается наполовину пустой, ей удаётся выдавить из себя: — Значит, вы… вы все знали про Рейчел? — Макс, — смеётся ректор. — Неужели ты думаешь, что Джефферсон и Нейтан могли бы творить такое без моего ведома? Правда, поначалу они редко брали студенток Академии, это было слишком опасно. Обычно мы похищали разных никому не нужных шлюх на вечеринках или просто девочек, которые по неосторожности гуляли где-нибудь на окраинах города. Как правило, их быстро переставали искать, тем более, что полиция всегда получала немалые деньги за то, чтобы молчать и закрывать бесперспективные дела… Макс с ненавистью смотрит на него, а потом потрясенно качает головой: — Так этот офицер… черт, я не могу вспомнить его фамилию… к которому вы меня послали… он тоже? Он с вами заодно? — Конечно, — ректор подходит к окну, щёлкает зажигалкой и закуривает. — Ему было дано задание взять у тебя улики и придержать их, пока я не разберусь…, но все вышло ещё лучше, ведь ты сама куда-то дела эти снимки, так что офицеру не пришлось даже ничего придумывать… кстати, Макс…, а где фотографии? Разве тебе они не понравились? Макс мотает головой. — Я ничего вам не скажу. — Ошибаешься… — добродушно смеётся Уэллс. — Ты не просто скажешь, ты будешь делать все, что я тебе прикажу делать. И знаешь почему? Поскольку Макс молчит, он стряхивает пепел на пол и кивает куда-то за спину девушки. Она силится обернуться, но боль в связанных руках не даёт ей этого сделать. — Когда ты очнулась в первый раз, ты ведь ничего не помнила, так? Ты не помнила того, как пришла на этот дурацкий утес после моей записки на зеркале, одна — это же надо быть такой дурой, чтобы прийти сюда в одиночку! — как я оглушил тебя и приволок на маяк… ты не помнила и меня… потом я вошёл в комнату, где ты лежала на полу и говорил с тобой… и ты не помнишь сейчас и этого, правда ведь? Макс чувствует ледяную волну ужаса, бегущую по позвоночнику вниз. — И через несколько минут ты не будешь помнить и нынешнего нашего разговора… Он тушит сигарету о подошву своих чёрных щегольских туфлей и бросает на пол. Потом медленно идёт куда-то за спину девушки, звенит чем-то и возвращается. В руках у ректора небольшой пузырёк и шприц. — Я гораздо умнее этого престарелого хипстера и уж точно умнее зажравшегося маменькиного сынка Нейтана Прескотта. Я подготовился к твоему визиту, Макс. Правда, у меня заняло это больше пяти лет, но я сделал все, как надо. Он поднимает руку с пузырьком, в котором плещется прозрачная жидкость, на уровень своих глаз. — Почему Джефферсон не сдал вас? — Спрашивает Макс, внутренним чутьем понимая, что ей нужно выспросить как можно больше, пока он не накачает ее снова. Вдруг в следующий раз, когда он оставит ее одну, она сможет освободиться? Ректор поднимает темную бровь. — У нас с ним заранее была договоренность — если один попадается, второй прикрывает его и обеспечивает идеальные условия в тюрьме. Так что уже восемь лет Марк живет как у Христа за пазухой в этом самом Вайтмуре. И потом, Джефферсону недолго осталось сидеть, уверяю тебя. Восемь лет мы работали над этим, пусть медленно, но процесс двигался, и в глазах общественности он уже почти чист. Осталось найти судью, который примет апелляцию, мы признаем Марка невменяемым, затем переведём в специальную лечебницу и — вуаля. Оттуда сбежать легче легкого, особенно если у тебя есть деньги Прескоттов. Ты ведь заметила, что Нейтана оправдали? Теперь его семья платит бешеные деньги, лишь бы дела сыночка остались похоронены вместе с ним в могиле… ну да ладно, Макс, вернёмся к нашим делам. Он опять качает пузырьком перед глазами Колфилд. — В семь часов тебе произносить речь, помнишь? И ты ее произнесешь. Ты мой почётный гость, дорогая. И ты будешь делать все, что я скажу. С помощью этого. Знаешь, что в этом волшебном флаконе, Макс? Девушка, судорожно дыша, молчит, неотрывно глядя, как он погружает иглу в пузырек и набирает жидкость в шприц. — Это скополамин, дорогая мисс Колфилд. Его добывают из растений семейства паслёновых. Ещё древние индейцы применяли его в разных ритуалах, а немцы во время Второй Мировой использовали в качестве препарата для подготовки к эвтаназии в рамках программы Т-4. Так вот, в Колумбии и других южноамериканских странах, где очень развита криминальная сеть, этот препарат называют «дыхание смерти». Знаешь, что он делает, Макс? Он превращает человека в полностью послушного воле другого зомби. И лишает его памяти. Ты не вспомнишь ровно ничего из того, что я буду с тобой делать. Он приближается к Макс со шприцем в руке, и та начинает яростно дергаться, уже не обращая внимания на резкую боль в вывернутых руках: — Нет! Нет! Помогите! Помогите кто-нибудь! Вдруг тяжёлая рука ректора зажимает ей рот. Он практически седлает ее колени, нависая сверху, от его ладони пахнет табаком, а от самого мужчины — кислым запахом старческого пота, и Макс едва не выворачивает наизнанку. — Мне пока нельзя тебя бить, — шипит ректор, крепко сжав ее подбородок. — Твоё личико должно быть в порядке во время речи. Но потом — будь уверена — ты получишь за все, что натворишь сейчас, поэтому думай, что ты делаешь, Макс. Он отпускает подбородок Макс и силой наклоняет ее голову вбок. Игла входит одновременно с болезненным вскриком девушки, и ректор шепчет, нажимая на поршень шприца: — Не бойся, тебе понравится платье, которое я для тебя купил.