Я буду называть тебя Максин

2013 год Макс застаёт Хлою в возбужденном и приподнятом настроении: впервые с того дня, когда они узнали о смерти Рейчел, Прайс выглядит… не счастливой, нет, но она хотя бы улыбается, и это уже бесценно. — Заходи, Колфилд, — синеволосый вихрь впускает Макс в дом и уносится в сторону лестницы на второй этаж. — И закрой дверь, я сейчас! Макс, не чувствуя ног от усталости, бросает сумку на стул и следует за подругой. В доме, кроме них, нет никого: Джойс работает в ночь, а Дэвид, как выразилась Хлоя, «наживает геморрой на рыбалке с такими же придурками». Мудотчим оказался заядлым рыболовом, и это Хлое только на руку — по крайней мере, хотя бы в такие дни она может уходить и приходить когда вздумается. Пройдя по коридору вперёд, Макс слышит бешеный топот конверсов по лестнице, а последние метры Хлоя и вовсе преодолевает по старинке — съезжает по перилам, и вид у неё такой довольный, будто она только что нашла в книге сто баксов. На ней все те же серые рваные джинсы и обтягивающая белая футболка, и Макс не может не признаться себе, что любуется Хлоей, особенно когда у той так возбужденно сверкают глаза и на губах играет дьявольски красивая улыбка. — Угадай, Супер Макс, куда мы идём сегодня? — Хлоя машет перед носом Колфилд двумя извлечёнными из заднего кармана чёрными узкими полосками бумаги. Макс силится отобрать их, выхватить из рук Прайс, чтобы посмотреть, но Хлоя выше и сильнее, и на несколько минут диалог превращается в борьбу: Колфилд пытается дотянуться до бумажек, а смеющаяся Хлоя уклоняется от неё, перекладывая их из одной руки в другую над головой, и в конце концов Макс оказывается в ее объятиях. Мягкие каштановые волосы Колфилд лезут Хлое в лицо, дыхание Макс касается ее ключиц и шеи, и Прайс на миг забывается, глядя на возбужденное раскрасневшееся лицо подруги, так что Макс без труда удаётся выхватить бумажки из ее руки, пока зачарованная Хлоя пытается игнорировать бешеную волну желания внизу живота. Бумажки оказываются двумя флаерами для прохода на какую-то тематическую вечеринку, что устраивают в порту каждый месяц. Хлоя говорила про них Макс, рассказывала, как ее туда водил Фрэнк, а потом однажды оказалось, что и некоторые члены клуба «Циклон» не гнушаются компанией белого мусора и частенько приходят на эти тусовки, где можно орать до хрипоты под безумные звуки обкурившихся местных «рок-групп», спокойно покупать в туалетах траву и кокс, а потом трахаться на чердаке старого сарая для лодок, не опасаясь, что тебя застукают богатенькие дружки или сучки вроде Виктории Чейз. Хлоя не рассказывала Макс, что первый раз на подобную вечеринку ее привела Рейчел. Не рассказывала и о том, как они, накурившись и напившись дешевого пива, еле отбились от приставаний пьяных парней и, хохоча, вывалились на улицу, точнее, прямо на пляж, потому что эти вечеринки обычно устраивали в здании бывшего морского вокзала, прикрытого еще в семидесятые годы. И как Рейчел, сверкая белыми зубами, стояла в свете фонаря, лукаво и зазывно улыбаясь, глядя на Прайс своими большими оленьими глазами, и Хлое казалось, что все, чего касается Рейчел, становится таким же притягательным, острым и красивым, и ей, ошалевшей от пива и травы, безумно захотелось стать частью мира этой беззаботной красивой девочки, которая умела разговаривать с каждым так, будто он единственный человек на свете, который для неё важен. И как Рейчел предложила искупаться голышом за скалами, и отказаться было просто немыслимо, и они побежали куда-то в соленую темноту, где не было фонарей, лишь луна, и Рейчел добежала первая, сбросила тугие джинсы и футболку, а потом и белье, и ждала, подбоченившись, и свет от луны серебрил ее плечи. И Хлоя, краснея под прикрытием темноты, не могла не посмотреть на ее красивое тело, так бесстыдно выставленное напоказ. Потом она узнает, что Рейчел никогда не стеснялась своей наготы, она готова была ходить голой круглыми сутками, она обожала себя, но тогда Хлоя этого не знала, и до того она видела обнаженной только одну девушку — саму себя, и ей было смутно стыдно, так что она загнала эти мысли поглубже и принялась раздеваться, уверенная, что Рейчел будет рассматривать ее, но девушка, улыбнувшись, вдруг отвернулась — Хлоя увидела полные округлые ягодицы, и у неё перехватило дыхание — и, разбежавшись, нырнула в чёрную воду, похожую на мармелад. Уже оттуда раздался ее торжествующий крик: — Хлоя, не копайся, тут охуенно! Ныряй давай! Хлоя отогнала мысли о скалах, медузах, акулах и вообще о страхе перед тем неведомым, что могло скрываться в ночных глубинах океана, и, неловко ступая по камням, подошла к воде. В свете луны она увидела золотистую голову Рейчел, видневшуюся поодаль в волнах, затем девушка принялась широкими гребками приближаться и оказалась совсем рядом. Хлоя смутно понимала, что Рейчел видит ее всю, но смеха или подколок не последовало, и она, стесняясь, поскорее нырнула в серебристую черноту. Вода оказалась довольно холодной, но хотя бы остудила жар, охвативший низ живота Хлои при мысли о том, что самая популярная девушка школы плавает вместе с ней абсолютно голая, и они сейчас одни на этом пустынном пляже… Эта мысль будоражила и опьяняла не хуже дешевого пива или косячков, которые они курили на двоих, вдыхая дым в рот друг другу. — Ты красивая, — вдруг засмеялась Рейчел и брызнула ей в лицо водой. Хлоя покраснела, сконфуженно фыркнула и плеснула в ответ. Так они развлекались несколько минут, а потом поплыли вдоль скал, обрамлявших бухту, в открытый океан, борясь с волнами и неотрывно глядя на огромную белую луну, венчавшую дорожку на воде. Было ощущение безвременья, словно ночь эта бесконечна, и есть только они — две девчонки в океане, и нет ни будущего, ни прошлого, а лишь вечное настоящее, в котором они могут все. — Давай уплывем на другой берег, в Китай, — смеясь, крикнула Рейчел, и Хлоя, улыбнувшись, покачала головой. Хмель уже выветрился, но безумная мысль сбежать, оказаться подальше от этого рыбацкого провинциального городка, от проблем и боли, была так приятна и так по-дурацки сладка, что хотелось ей отдаться. Хлоя легла на волны и качалась, наблюдая, как Рейчел пытается уплыть в Китай, а волны отбрасывают ее обратно. А потом, когда они уже наплавались и вернулись к берегу, на мелководье, Рейчел вдруг подошла к Хлое, встала рядом и положила руки ей на плечи. Она не касалась Хлои телом, только ладонями, но Прайс могла почувствовать ее дрожь, будто та передавалась через воду. Она и сама дрожала от незнакомых ощущений, плавилась в холодной воде, томилась ожиданием и молчала. А Рейчел… Рейчел просто смотрела и улыбалась так, словно хотела… Хлоя не стала медлить. Она уже знала этот взгляд, разгадала его, слишком откровенный и манящий, выдающий желание, которое она могла исполнить. И она наклонилась, целуя Рейчел Эмбер неподатливыми от страха губами. Солёные губы Рейчел были настойчивыми и жаркими, будто у неё во рту горел костёр. Хлоя упивалась поцелуем: желание, пробужденное однажды смущённой девочкой-гиком, бушующее и таящееся где-то внутри, вырвалось наружу, и оказалось, что все те неловкие моменты с мальчишками в школе и в Академии после бурных вечеринок — это просто баловство, а тут — костёр, жаркое пламя, ненасытное желание обладать, всполохи чего-то сладко-томящего. И Хлоя выкинула из головы Макс, потому что Макс не было и никогда больше не будет, а Рейчел была тут, прижималась влажной упругой грудью, жарко дышала и не отстранялась, не убегала, не бросала ее, и потом, когда поцелуй закончился, они лежали на берегу, отдыхая, и Рейчел спросила небрежно: — Ты когда-нибудь…? С девчонкой? Хлоя помедлила с ответом. — Нет… никогда… И тут же поспешно прибавила: — Но я хотела… Глаза повернувшей голову Рейчел заинтересованно блеснули. — Круто! И с кем? Хлоя пожала влажными плечами. — Помнишь, я рассказывала про подругу детства? Рейчел немного разочарованно хмыкнула. — А, да… та, которая уехала в Сиэтл… Я помню ее фотку у тебя на полке. Знаю я этот тип. Сто процентов натуралка, да? Хлоя стиснула зубы. А что она могла возразить на это? Что впервые осознала, как ее тянет к Макс, когда той было тринадцать лет и она даже помыслить не могла о каких-то отношениях не то что с девочками, но и с мальчишками? Что когда Колфилд уехала, похоронила в себе эти чувства и не осмеливалась даже думать о ком-то «в этом смысле»? Целовалась с пьяными парнями на задворках лесопилки, терпела их потные руки и слюнявые рты, их пальцы, тискающие грудь, а потом, в пятнадцать лет, дала одному трахнуть себя, потому что это была годовщина смерти отца, и она напилась до полусмерти, так что ничего не соображала. Это нужно было сказать Рейчел Эмбер? — Ага, натуралка, — небрежно отозвалась Хлоя, и больше они про это никогда не говорили. И сейчас, глядя в уставшее лицо Колфилд, она мучительно краснеет от стыда, потому что Макс смотрит так открыто, любяще, словно видит все, что Хлоя прячет внутри, и не только видит, но и принимает это, и Прайс делает умоляющее лицо, говоря: — Пойдём туда? Ну, пожалуйста, хиппи! Ради меня, я устала сидеть в этой дыре целыми вечерами! Макс рассматривает флаеры, внутренне сопротивляясь просьбе подруги: она смертельно устала, ей хочется лечь и лежать, смотреть кино, а потом заснуть рядом с Хлоей, но Прайс смотрит котом из Шрека и пританцовывает на месте, ожидая ее ответа, и ведь они никуда никогда ещё не ходили вместе с тех пор, как Макс вернулась в Аркадию, только раз на ту злополучную вечеринку клуба «Циклон», после которой Джефферсон похитил Макс, а Хлоя валялась на свалке, оглушенная ударом по голове, до самого утра, когда пошёл дождь и разбудил ее на земле, красной от воды и крови. — Ладно, — сдаваясь, говорит Макс и тут же оказывается подхваченной тонкими сильными руками, Хлоя кружит ее по кухне, целуя куда-то в висок и смеётся: — Максимус, ты лучшая, я знала, что ты не кинешь подругу! Йеххууу, мы идём тусить! Потом, остановившись, она критически оглядывает Макс с ног до головы и хмурится: — Только ты же не пойдёшь так, да, Колфилд? Макс разводит руками: — А что тебе не нравится? Это же не приём у английской королевы… И Хлоя за руку тащит ее за собой к лестнице: — Ага, это гораздо круче, чем приём у какой-то старой кошелки! Там будет просто охуенно, и ты, детка, должна быть одета соответствующе! — Только не заставляй меня опять надевать вещи Рейчел, — вяло сопротивляется Макс, поднимаясь вслед за подругой, и Хлоя смеется: — Нет, у меня есть кое-что невероятное для тебя! Будешь секс-бомбой, Максин! — Не называй меня так, — возмущается Колфилд, и Хлоя вдруг оборачивается прямо на лестнице. — Кстати, а почему ты ненавидишь это имя? Я никогда не могла понять… Макс мотает головой. — Не скажу. Просто не называй и все… Хлоя толкает дверь своей комнаты. — Нет, а правда? Максин… Оно такое сексуальное… сразу представляю себе престарелую звезду киноэкрана с титьками до пупа и молодым ебырем рядом. — Иди ты! — Хмурится Макс, входя вслед за Хлоей в комнату под ее заливистый хохот. — Я ненавижу это имя, ты же знаешь… 2021 год Хлоя наотрез отказывается от еды и стакан за стаканом пьёт кофе в «Двух китах». После смерти мамы она почти перестала приходить в закусочную: слишком свежи были воспоминания о том, как Джойс сновала туда-сюда с подносом, полным тарелок с блинчиками или беконом, подливала кофе, разговаривая с посетителями и беззлобно ругаясь на поставщиков, ленивых поваров и Хлою, которая торчала в кафе с утра до вечера вместо того, чтобы учиться или работать. Но до семи часов остаётся еще порядочно времени, и Фрэнк затаскивает Прайс в «Два кита», потому что хочет есть и признает лишь одно место в городе, где подают его любимые бобы. И вот они сидят за любимым столиком Бауэрса — крайним слева от входа: Хлоя пьёт уже третий капучино, а Фрэнк уплетает бобы, обильно политые кетчупом. — Съешь хоть что-то, Прайс, — ворчит мужчина, оторвавшись от тарелки, но Хлоя мотает головой. — Не могу я есть. — Ты упадёшь в обморок, вот и все, — говорит Фрэнк. — Хватит дурить, цела твоя Макс, вряд ли ректор бы сказал, что она будет на закрытии столетия, если бы убил ее. Хлоя и сама понимает, что он прав, но в ее мозгу неустанно движутся какие-то шестеренки, и она все никак не увяжет концы с концами. Что-то неправильное происходит, что-то не так во всей этой ситуации, но она не может понять, что именно. — Почему тогда у неё телефон выключен? Фрэнк пожимает плечами. — А вы не ссорились? Перед глазами Хлои сразу встаёт картина: Макс с обнаженными ногами, в разорванной надвое блузке, открывающей белый кружевной бюстгальтер, жмётся к спинке кровати, глядя так, будто Хлоя стоит над ней с ножом в руке. Раздвинь-ка ножки, Колфилд. Господи, кто ее дергал за язык, кто дал вырваться этим мерзким, отвратительным словам, которые перечёркивали все прекрасное, что у них было, почему Хлоя Элизабет Прайс всегда поступает не так, как нужно, и как вернуть ту Макс Колфилд, которая доверчиво спала у неё на руке и спрашивала «сколько раз мне нужно намекнуть, чтобы ты поцеловала меня?» — Мы повздорили, да, — упавшим голосом отвечает Хлоя, и Фрэнк улыбается: — Ну вот и ответ. Она просто заблокировала тебя и все… Это же типично бабская тема — обидеться и отключить телефон, и Рейчел так делала… Хлоя хочет возразить, что однажды случилось и так, что Рейчел не отключала телефон, а ее похитили, и то же может произойти с Макс, но силы вдруг оставляют ее. Она роняет голову на руки и молчит, пока Фрэнк произносит все эти утешающие бесполезные слова. **** После кафе Бауэрс отвозит Хлою домой — ему нужно «по делам», как он говорит — и оставляет ее одну, пообещав вернуться к половине седьмого. Прайс закрывает за ним дверь, чуть медлит, а затем оборачивается, глядя на своё жилище так, будто видит его впервые. С того места, где она стоит, видно пятно на ковре — там они с Макс пролили вино, когда «дегустировали» его и так напились, что смеющаяся Колфилд задела полупустую бутылку локтем, а потом они битый час выслушивали лекции Уильяма, украдкой пихая друг друга в бок и прыская в кулаки, когда он не смотрел. А вот и пустая кухня — после смерти Джойс Хлоя избавилась почти от всей посуды, отнесла в гараж и спрятала в коробки, остались только несколько чашек, кофемашина, купленная Прайс после первой приличной зарплаты, холодильник, забитый пивом, и несколько пачек сухих хлебцев, сиротливо лежащих на краю стола. Цветы, которые Макс любила поливать, если считала, что они пересохли, самоуничтожились, и теперь на подоконниках валялись рекламные проспекты Amber Road, пачки бумаги, документы и пустые картриджи от принтера… Здесь все напоминает о тех, кто сюда больше никогда не войдёт. Уильям, Джойс, Макс… Хлоя медленно, как старуха, поднимается на второй этаж. Этот дом, некогда полный смеха и веселья, любви и счастья, превратился в склеп, где заживо погребена одинокая, лишившаяся всех девушка, которая ходит в его стенах, хранящих память о том, как отец кружил ее и бросал на кровать, как утром мама звенела тарелками, раскладывая блинчики, как они с лучшей подругой бежали наперегонки по лестнице, отталкивая друг друга и наполняя дом веселым смехом. И вот отзвуки смеха замерли вдалеке, а единственный звук, окружающий Хлою Прайс — это мертвая могильная тишина и одинокий стук ее подошв по полу. Некому ругать Хлою Прайс за брошенные под кровать конверсы, некому кормить ее насильно с утра, приговаривая «завтрак — самая важная еда», некому беззлобно пенять на то, что она возвращается поздно с красными от алкоголя глазами и пытается бесшумно открыть дверь. Даже мудотчим не выдержал этой тишины и сбежал, вернулся в свою холостяцкую берлогу, полученную от правительства за боевые действия, чтобы проводить одинокие вечера за просмотром старых фотографий, на которых его друзья ещё живы, а он не рядовой охранник в маленьком ломбарде, а бравый вояка в полном обмундировании. После смерти матери Хлоя ночевала в ее комнате, а из своей сделала кабинет, убрав кровать и поставив вместо неё диван. И теперь она входит в своё прежнее логово со смутным чувством тоски и страха, будто из всех углов на нее могут броситься призраки прежних Хлои и Макс, которые будут обвинять ее в том, что она разрушила их жизни. Прайс включает музыку, садится на диван и смотрит на оклеенную плакатами стену: ее увлечения давно прошли, а комната осталась той же комнатой синеволосой раздолбайки, только вот сама Хлоя изменилась, и она отчаянно хочет услышать, как внизу звякает ключ в замке и раздаётся знакомый голос: — Эй, я пришла! И можно сидеть, представляя, как Макс ставит на обеденный стол пакет с продуктами, наполненный всякой здоровой едой, вроде салата-латука, овощей и экологических хлебцев, а потом проходит вперёд, прислушиваясь и пытаясь понять, дома ли Хлоя, и кричит «Ты здесь?», потому что видела машину Прайс, припаркованную возле гаража, а потом поднимается — Хлоя слышит эти мягкие шаги, эту поступь счастья по лестнице, слышит так явственно, словно все это происходит наяву, а потом дверь открывается и Макс входит и видит ее, сидящую на диване. И она прислоняется виском к косяку, глядя так, что за этот взгляд можно отдать полжизни, и говорит устало и насмешливо: — Ну и что ты тут прячешься? И Хлоя, задыхаясь от счастья, улыбается: — Мне нравится, когда ты меня ищешь. Макс подходит ближе. — Нравится меня дразнить, да? Хлоя протягивает к ней обе руки и повторяет: — Мне нравится, когда ты меня ищешь… Она вздрагивает и просыпается, лёжа щекой на подлокотнике дивана. Это был сон, и комната пуста, и по ней разливается вечерний полумрак. Тишина давит на уши, и никто не придёт, не звякнет ключом и не будет искать Хлою в этой старой детской комнате, полной никому не нужным хламом. Она судорожно ищет глазами мобильный, хватает его и видит, что уже почти семь. Фрэнка нет, но вверху экрана мигает сообщение. Задержусь, в семь выходи. Она наскоро умывается, чистит зубы и надевает куртку. На улице пасмурно, но дождь хотя бы закончился, и вечер обещает быть тёплым. Качаясь на носках сапог перед домом, Хлоя смотрит в ту сторону, откуда, по ее мнению, должен приехать Бауэрс, но он появляется совсем не оттуда, он зол и встрепан: вероятно, его «дела» находятся не в порядке, но Хлое все равно, она просто рада, что не одна. Одной бы ей ни за что не справиться. Уже у Академии, когда Фрэнк паркует машину, Хлоя вдруг понимает, что все, абсолютно все ее чувства атрофировались, и остался лишь страх — жуткий и всеобъемлющий, ведь все, что мучило ее этот бесконечный день, должно решиться здесь и сейчас. Она молча выходит из машины, глядя вперёд, на освещённое огнями здание, и в который раз жалеет о том, что торнадо, разрушившее половину города, не задело самое зловонное место во всей Аркадии — Академию Блэквэлл. **** Поскольку дождя нет, заключительный концерт опять организован на лужайке. Та самая сцена, на которой вчера Хитклиф кричал гневные слова о любви, теперь пуста, лишь ряд стульев стоит у ее задней стены, да сбоку поставлен микрофон, а венчает все это уже знакомый плакат «Сто лет Академии Блэквэлл». Фрэнк говорит, что лучше всего им будет видно справа — там ряды сиденьев заканчиваются, и можно стоять, теряясь в темноте, и оставаться незамеченными. Хлоя вяло соглашается — ее глаза не отрываются от сцены, где пока пусто, и лишь снуют какие-то осветители, настройщики звука, бегают студенты, а зрители рассаживаются, и зал уже полон, так что Хлоя и Фрэнк удачно сливаются с толпой. После концерта планируется грандиозный приём, а потом — фейерверк, и на этом празднование столетия закончится, гости разъедутся, Максин Колфилд вернётся к своему жениху и своим фотографиям, а Аркадия Бэй будет существовать в своём безвременном пространстве, вращаясь вместе с Землёй, на берегу древнего и равнодушного океана. И вдруг — Хлоя не верит своим глазам — на сцене появляются сначала члены городского совета во главе с мэром, а потом и Макс Колфилд под руку с ректором. Она так ярко накрашена, что Прайс узнает ее только по походке и взлохмаченной шевелюре, которую — она это знает — не спасает никакой лак для волос, на ней длинное красное платье в пол, плечи открыты, на обоих запястьях — широкие золотые браслеты. Лицо у Макс абсолютно отрешённое и спокойное, будто она совершенно не волнуется и ее не тревожит происходящее в зале, а ректор, придерживающий ее локоть, говорит ей что-то на ухо, широко улыбаясь. — Ну вот, — говорит Фрэнк хмуро, кивая на сцену, — а ты волновалась. Вон твоя Макс, целая и невредимая, ещё и разряженная что рождественская ель. Но Хлоя не отвечает. Она упорно смотрит, как Макс медленно, спокойно проходит к стульям, расставленным для членов совета, садится рядом с ректором и устремляет в зал абсолютно пустой взгляд. Она словно не замечает ни зрителей, ни огней прожекторов, ни Хлои, которая стоит в десяти метрах, кусая губу и прожигая ее взглядом. Она молча кивает в ответ на какие-то слова Уэллса, усевшегося рядом, а потом опять застывает в своём отрешенном спокойствии. — С ней что-то не так… — Шепчет Хлоя Фрэнку, и он внимательно смотрит на нее. — Что? Что не так? — Она собиралась надеть другое платье, — Хлоя хмурится. — Она привезла другое платье, и я его видела. Это платье не ее. Фрэнк хмыкает: — Ну, может, она передумала… Вы, женщины, любите переодеваться в последний момент… Что такого-то? Хлоя качает головой, неотрывно глядя на Колфилд. — Макс вообще не любит все эти женские штучки. Она никогда так ярко не красилась, не цепляла эти безвкусные безделушки… Ты посмотри на неё, она же как кукла… — За восемь лет она могла измениться, Прайс, — замечает Фрэнк. — Главное, что она жива и здорова, а значит, мы ошиблись насчёт ректора. Вон, посмотри, они ж как лучшие друзья. И правда, Уэллс что-то шепчет на ухо Макс, а та кивает, потом отвечает ему — Хлоя видит, как шевелятся красные губы — но ее не оставляет ощущение иррационального ужаса от происходящего, словно она попала в какой-то кошмар, где ее любимая женщина превратилась в заводную куклу, персонаж гротеска, и нет никакой возможности проснуться, потому что все вокруг делают вид, будто так оно и должно быть. Хлоя стискивает руку Фрэнка так сильно, что мужчина морщится. — Я не верю, что она в порядке. Это на нее вообще не похоже! — Не сходи с ума, — шипит Бауэрс, потому что на них уже оглядываются. — Мы ничего не можем сделать, Макс жива, ректор ее не похищал, а отнести в полицию снимок с предполагаемым галстуком — это все равно что самим поднять себя на смех. У нас ничего нет. Давай просто посмотрим, что будет дальше. Хлоя и сама это знает. Знает, что все выглядит как надо — и все же происходит что-то странное, и источник этой странности — застывшая девушка в красном платье, сидящая на стуле посреди сцены. Как во сне Хлоя слышит, что ректор произносит речь, поздравляя всех студентов и преподавателей со столетием Академии, затем долго и нудно рассказывает о цифрах, показателях и отчетах, а за его спиной на экране выстраиваются графики и пирамиды, иллюстрирующие благополучие Блэквэлла, потом выступает мэр, и все это пролетает мимо, не задевая слух Хлои, потому что она не отрывает взгляда от застывшего лица Макс. Может ли это быть? Ее супердевочка действительно превратилась в Максин Колфилд, сучку в дорогом платье, с ярко накрашенными губами и теперь сидит на сцене, сложив руки на коленях, отрешенно наблюдая за зрителями, и теперь все абсолютно точно кончено, и это необратимо? Потом, после мэра, наступает черёд Макс выступать. Широко улыбаясь, Уэллс берет микрофон у мэра и произносит: — А сейчас, дамы и господа, я бы хотел представить вам особого гостя. Эта девушка приехала из самого Сиэтла, бросив свои важные дела, чтобы присутствовать сегодня здесь и сказать пару слов о своей Alma Mater, об Академии, в которой ее талант, ныне признанный всеми, впервые проявился в полную силу. Это знаменитая Максин Колфилд, которая любезно предоставила нам объектив своей камеры и свое неподражаемое видение, чтобы снять Столетие Академии Блэквэлл. Прошу любить и жаловать! Под бурные аплодисменты Макс встаёт и медленно подходит к микрофону. Она кажется Хлое такой маленькой и хрупкой в этом шикарном платье, с массивными браслетами на руках, и издалека Хлоя не видит ее глаз — видит только бледное пятно лица, застывшего, словно маска. Сзади на экране начинается слайд-шоу: фотографии, снятые Макс за эти три дня, перемежаются со снимками Блэквэлла за сто лет, и фоном льётся инструментальная музыка, а сама Колфилд достаёт из кармана платья сложенный вчетверо листочек, разворачивает его и чуть наклоняет микрофон, чтобы было удобнее говорить. — Добрый вечер, дамы и господа, — говорит она, и Хлоя вздрагивает от звука ее голоса. — Сегодня мы собрались, чтобы отпраздновать столетие Академии Блэквэлл. Моей Академии. Отсюда начался мой творческий путь, и именно здесь, в стенах Блэквэлла, я впервые поняла, что такое настоящее искусство фотографа. Моим первым учителем был Марк Джефферсон, и, хотя в силу некоторых обстоятельств, он вёл курс всего несколько месяцев, знания, которые мы приобрели, поистине бесценны. Что она мелет? Зачем приплела Джефферсона, ведь в Аркадии нет почти никого, кто бы не знал о похищенных девушках? Кто вообще надоумил ее говорить такое? Хлоя взглядывает на лоснящееся лицо ректора, сложившего руки на груди. Самодовольный ублюдок! — Я училась в Блэквэлле всего год, после чего моя работа попала на конкурс «Герой дня», и я победила, и тогда меня пригласили учиться в Сиэтл. Но этот год, проведённый в стенах Академии, был для меня поистине неоценимым опытом. Я столькому научилась, что… Это сложно описать… Макс переводит дух и позволяет себе небольшую улыбку, от которой у Хлои мороз идёт по коже. — Фрэнк, ты что, не видишь? — Наконец, очнувшись, она дергает за рукав Бауэрса. — Что? — Ты не замечаешь? Она будто не сама говорит… Будто ее запрограммировали! Фрэнк, твою мать, посмотри на неё! — Образование, которое студенты получают здесь, в Академии Блэквэлл — это опора новой Америки, это свежая кровь, текущая по артериям нашей великой страны, это достойные граждане своей нации, и я горда и счастлива, что, когда меня спрашивают о том, где я училась, я могу ответить: «Академия Блэквэлл, штат Орегон». Я надеюсь, что будущее поколение студентов не посрамит честь создателей Блэквэлла и будет достойно продолжать традиции Академии. Спасибо! На какую-то секунду Хлое кажется, что Макс дурно, таким бледным выглядит ее лицо, но девушка продолжает стоять очень прямо, глядя в зал, и тут какой-то журналист поднимает руку: — Мисс Колфилд, можно вопрос? Секундное замешательство, а потом ректор, подошедший и вставший рядом с Макс, добродушно улыбается. — Конечно, мисс Колфилд будет счастлива ответить на ваш вопрос. Да, Максин? Хлоя стискивает кулаки. Что вообще происходит? Макс улыбается ректору и опять наклоняется к микрофону. — Конечно. — Мисс Колфилд, расскажите о снимке, который висит в холле Академии в рамках выставки. Я знаю, что это одна из самых знаменитых ваших фотографий, и я думаю, многим была бы интересна история ее создания. Вы назвали ее «Дом», почему? Макс чуть заметно колеблется. С места, где стоит Хлоя, она видит все также улыбающееся лицо Уэллса и его напряжённые, огнём горящие глаза, устремлённые на девушку. — Это фотография из прошлого, — наконец, отвечает Колфилд, и у Прайс создаётся впечатление, что речь Макс меняется, становясь более свободной. — Она была снята в 2013 году. На маяке, ещё до того, как его разрушил торнадо. И умолкает, будто обессилев. Но настырный журналист не остаёт: — А кто та девушка, которая изображена на снимке? И почему — дом? Хлоя вся подаётся вперёд и чувствует, как Бауэрс сжимает ее локоть, будто боится, что она убежит. Макс вдруг поднимает руку и трогает себя за лоб, потирает его, а ректор тут же подскакивает, поддерживая ее локоть. — Простите, мисс Колфилд… — начинает он, и тут Макс прерывает его, убирает руку и спокойно говорит: — Это бывшая подруга. Хлоя Прайс. И я родилась в Аркадии Бэй, поэтому она — мой дом. С этого места можно взять прекрасный ракурс. Хлоя чувствует, как крик рвётся у неё из горла, но рядом Фрэнк, он крепче сжимает ее руку и яростно шепчет: — Успокойся, а не то нас выведут, и будет скандал. Там охранник уже нас заметил. Ректор что-то говорит на ухо Колфилд, и она возвращается на своё место. — Спасибо, — Уэллс поправляет микрофон. — На этом мы заканчиваем торжественную часть, а вас, дорогие гости, ждёт грандиозный концерт и фейерверк. Прошу уважаемый комитет пройти в зрительный зал. И под бурные аплодисменты все члены городского совета, ректор и Макс спускаются по ступенькам. Хлоя вытягивает шею, силясь рассмотреть красное платье, но оно быстро теряется в толпе. На сцену выбегают какие-то парни, с гитарами, барабанами и бубнами, оглушительно гремит музыка, а Фрэнк тянет Хлою вбок, к дереву, растущему у входа в Академию. — Что ты устроила там? — Гневно спрашивает он, и Хлоя хмурит брови, взрываясь: — Ты что? Не видишь, что с ней? Она не в порядке, Фрэнк, явно не в порядке! — Она-то в норме, а вот у тебя крыша, похоже, поехала совсем. Девушка вышла, произнесла речь, что ещё не так? Хлоя оборачивается туда, где в первом ряду сидят члены городского совета и машет рукой. — Я не понимаю, что с ней, но она ведёт себя странно, Бауэрс, ты должен мне поверить! Я хочу с ней поговорить! Вот когда она посмотрит мне в глаза и скажет, что все в порядке, тогда я успокоюсь, а пока… — А пока иди покури, — ворчит Фрэнк. — Кто ведёт себя странно, так это ты, Прайс… — Я бросила! — Кричит Хлоя, и стоящие вокруг люди оборачиваются. **** Спустя два часа концерт заканчивается, но почетные гости уходят не через лужайку, а, невидимые в темноте, испаряются за сценой, и, когда Хлоя с Фрэнком пытаются попасть в здание Академии, где должна состояться вечеринка, им преграждает путь уже не толстый ленивый охранник, а два дюжих молодца в защитного цвета футболках и брюках карго. — Вход только по пригласительным билетам, — басит один из них, даже не глядя на Хлою и Фрэнка. Второй ограничивается презрительным кивком. — Нам нужно пообщаться с одним из гостей, — пробует Хлоя, но охранник равнодушно молчит. Говорить с ним — все равно что со скалой. — Может, вы вызовете тогда ее? Девушку зовут Максин Колфилд… она нас знает… — Это закрытая вечеринка, — густым басом повторяет первый охранник. — Вход только по пригласительным билетам. — Идём, — Фрэнк тянет Хлою за рукав. — Это бесполезно. Приедешь утром в гостиницу и попрощаешься с ней. Больше ничего не остаётся. Ректора нам не прищучить. И это правда. Больше ничего не осталось. Эту ночь Хлоя почти не спит. Умом она понимает, что все кончено, и, скорее всего, все ее домыслы насчёт Макс — просто попытка зацепиться за прошлое, а на самом деле и нет ничего за этим красным платьем, за макияжем, за спокойным лицом — Макс всегда была малоэмоциональна, и, наверное, именно так она ведёт себя в Сиэтле, и все, что остаётся — смириться с тем, что сегодня наступает день отъезда. Утром она приезжает в гостиницу, сидит в машине, чувствуя тяжелый звон в ушах, долго собирается с силами, понимая, что ей предстоит самый тяжёлый разговор в жизни, но лишь бы увидеть ее последний раз, услышать голос, понять, что все в порядке, а потом… Хлоя не знает, что она будет делать потом. Это слишком страшно. «Потом» не наступит никогда. Дрю нет за стойкой, и она долго трезвонит в звонок, кусая губы, и, когда он появляется, заспанный и недовольный, потирая глаза — на часах всего семь утра — говорит упавшим голосом, словно не надеясь на ответ: — Мисс Колфилд у себя? Что-то мерзкое, поганое, подлое мелькает на прыщавом лице портье, и он говорит нарочито медленно, улыбаясь гаденькой улыбкой: — Вы разве не знаете? Мисс Колфилд уехала в Сиэтл. Ещё вчера вечером. Потрясённая Хлоя смотрит на него, не в силах вымолвить ни слова. Потом выдавливает из себя: — Уехала? Как? — Да, — с невинным видом кивает Дрю. — Собрала вещи и уехала вечерним поездом. Я сам ей такси вызвал. Хлоя прикрывает глаза и берётся рукой за стойку, словно ей плохо. Вероятно, вид ее так ужасен, что портье пугается: — Вы в порядке? В порядке ли она? А можно быть в порядке после такого? И, уже когда Хлоя собирается уходить, немного придя в себя, окликает ее: — Кстати, мисс Колфилд предполагала, что вы будете ее искать. Она оставила вам ключи от машины и записку. Хлоя не верит своим ушам. Она оборачивается к портье: — Что? Записку? — Вот она. Из ячеек для писем Дрю вынимает ключи от Мазды и сложенный вдвое листок бумаги и передаёт все это Хлое. Та берет ключи и бумагу, суёт в карман и медленно выходит из гостиницы. Читать при этом самоводольном уроде — нет, никогда, лучше дойти до машины, сесть, позволить слезам стекать свободно, не таясь, и уж тогда вбить последний гвоздь в крышку гроба. Расползтись по полу дорогой машины и остаться навсегда в этом мгновении, потому что больше в ее жизни ничего не будет. И, сев в машину, она медленно, неотвратимо разворачивает листок и видит знакомый до боли почерк, который столько лет венчал ее пиратские карты и смешные записки, оставленные с утра на подушке: «Хлоя Прайс — соня» «Ты храпишь! Никогда больше не буду с тобой спать» «Ушла в Академию, омлет в духовке» И тому подобное. И вот теперь этим самым почерком она написала последнее письмо, которое прыгает у Хлои перед глазами, пока, наконец, она не приказывает себе успокоиться, вытирает слезы и читает: Хлоя! Я уезжаю домой. Прости, что не предупредила о раннем отъезде, но так будет лучше. Мне жаль, что мы не смогли попрощаться. Надеюсь, у тебя все будет хорошо. P.S. Передавай привет Джойс и скажи, что я сожалею, что разбила ее любимый хрустальный шар. Взбрело мне в голову почистить этот дурацкий камин. До встречи, целую. Макс.