Вес золота

Дис приехала, когда зимнее холодное солнце уже спряталось за далёкими Железными Холмами. Небольшой караван из покрытых инеем шумно вздыхающих пони, запряжённых в крытые повозки, завели в боковое помещение. Лошадок распрягли и отправили вытирать и поить, а несколько гномок, среди которых ярко сверкали рыжие косы Яртруд, жены Глоина, начали разгружать телеги. Балин и Двалин подошли к усталой, потухшей принцессе. — Мы разделяем твою печаль, дочь Трайна, — старая официальная фраза в устах Балина звучала по-настоящему искренне и горько. Дис не ответила, только молча уткнулась обветренным покрасневшим лицом в его белоснежную шевелюру. Она не плакала, она опять закаменела, как после смерти Хальва, и у Двалина в который уже раз с того страшного декабрьского дня больно сжалось сердце. — Кили? Как он? — голос принцессы звучал глухо, но слёз в нём не было. — Ему лучше. Светлый Лаэрэль оставил одну из своих помощниц. Она задержится здесь до тех пор, пока твой сын не начнёт ходить, — Балин осторожно погладил Дис по спине. Она отстранилась, обернулась на шум — это юный Гимли, который приехал с матерью, бросился обнимать только что подошедшего отца. — Мои комнаты сохранились, не знаешь, Балин? — было видно, что Дис не по себе от вида счастливо улыбающихся Яртруд, Глоина и Гимли. — Да, моя принцесса. Двалин, бери поклажу. Вещей оказалось неожиданно много, хватило и обоим братьям, и подошедшему откуда-то от дальних телег старому скособоченному гному. Двалин долго вглядывался в смутно знакомые, искорёженные временем черты, пока его не осенила догадка: это Судри, дед Кили. Значит, Дис решилась. Что ж, этого следовало ожидать. Вот только мальчишку жалко — столько на него навалится разом. В комнате было чисто убрано, но выглядела она всё равно запущенной и неухоженной. За сто семьдесят лет гобелены и ковры успели сгнить, мебель рассохлась, подушки и перины превратились в камень. Балин постарался к приезду принцессы подготовить постель, но выбирать было особенно не из чего — не отнимать же чудом спасенные вещи у беженцев из Эсгарота, которых Дайн приютил в левом крыле Подгорного дворца. Поэтому на огромной дубовой кровати, испещрённой трещинами, лежал соломенный тюфяк, накрытый ториновым походным плащом. — Не пущу! Сам можешь идти хоть в Эребор, хоть к Махалу, а их не пущу! — Дис стоит посреди комнаты, яростно сжимая кулаки. Прозрачный свет апрельского полудня, пропущенный через хитроумные гномьи устройства, безжалостно высвечивает складку между бровей и морщины, бегущие от углов плотно сжатых губ. Дис немолода, а злость и печаль никого не делают красивее. Торин хмурится и складывает руки на груди. — Фили и Кили давно совершеннолетние, и им не нужно твоё разрешение. Да ты сама подумай, как бы ты поступила на их месте? Губы принцессы смягчаются, в глазах проступает растерянность. — Дис, они ведь мне не чужие. Если бы я мог оставить их здесь... Если бы они могли остаться… Разве я брал бы мальчишек с собой? У нас нет иного пути, сестра. У них нет. Гномка всхлипывает и утыкается лицом в плечо брату. Торин гладит её по голове, отмечая, как идёт белое её смоляным волосам. Только не драгоценным серебром и жемчугом перевиты косы принцессы — это годы и лишения оставили свой след. — Подумай сама, как они смогут смотреть в глаза сверстникам, если кто-то другой пойдёт завоёвывать для них их королевство? А старикам? Рано или поздно одному из твоих сыновей придётся принять власть. Пойдёт ли народ за таким узбадом? Дис вытирает ладонью глаза. — А правильно ли Оин прочитал знаки? Может, и нет смысла сейчас идти в Эребор? — Тут не только Оин, сестра. В Бри я встретил Таркуна. Он сказал, что дракон не показывался уже шестьдесят лет. Что птицы начали селиться на склонах Горы. Что он сам видел среди них большого чёрного ворона, похожего на тех древних говорящих птиц, которые улетели, когда Смауг захватил Эребор. Это ли не знак? — Сколько воинов ты берёшь? — Только тех, кто пойдёт со мной по собственной воле. — То есть никого, кроме Фили и Кили? — руки Дис беспомощно опускаются. — Не думай так плохо о своём народе, принцесса. Балин и Двалин ни секунды не сомневались, идти или нет. Сам Оин и его младший брат, семья ювелира Дори и мастера-игрушечники из Мории. Я послал весточку кузену Дайну, думаю, он тоже не откажется от доли в сокровищах. — Ювелиры, игрушечники, старики и мальчишки. Торин, ты серьёзно думаешь, что такой компанией можно отвоевать обратно наш дом? Вспомни: дракона не остановили четыре сотни лучших воинов! — А мы и не идём сражаться с драконом. Гэндальф обещал подобрать ещё одного спутника, вора. Говорил, что он точно принесёт нам удачу. — И ты ему веришь? — на губах принцессы появляется горькая улыбка. — Не особо. Но вспомни, у Фрома тоже не было войска. Однако победил же он Великого Скаду и забрал изрядную долю сокровищ гномов из Эред Митрил. — Хорошо. Но обещай мне, Торин, что сыновья мои вернутся ко мне живыми, — Дис пристально вглядывается в синие глаза брата, как будто хочет вложить в его разум свои мысли. — Обещаю, что твои сыновья вернутся к тебе, сестра, — Торин с облегчением улыбается, как будто запрет матери действительно мог остановить хоть одного из принцев. — А ты? — слишком легко он соглашается, слишком безмятежна его улыбка. — А у меня один путь, сестрица. На восток. С глухим стуком сумка Дис упала на каменный пол. Принцесса медленно подошла к кровати и уткнулась лицом в лазоревую ткань, подбитую волчьим мехом. Трое мужчин, стараясь производить как можно меньше шума, сгрузили поклажу и вышли, неловко сталкиваясь в дверях. Двалин разместил старого Судри в том же коридоре, где поселились выжившие члены ториновского отряда. После победы они так и продолжали держаться вместе, днём разбредаясь кто куда — расчищать заваленные рухнувшими сводами коридоры, вывозить грязь, оставшуюся после дракона. Счастье, что Смауг был огромен и нелюбопытен — большинство помещений остались нетронутыми, и в них можно было жить. Люди боялись заходить глубже тех пещер, что им отвёл Дайн Железностоп, и не путались под ногами. Но эту прорву надо было кормить, и поэтому часть гномов ходила на охоту. Нередко они приносили туши погрызенных волками коров и лошадей, оставшихся беспризорными после гибели хозяев. А вечером, освободившись от дневных трудов, каждый из десяти гномов направлялся в палату Кили. На месте эльфийки с непроизносимым именем Двалин давно бы уже наорал на них и запретил появляться, но она десять раз за вечер подробно рассказывала о самочувствии их раненого товарища, отвечала на одни и те же вопросы, и не понять было по застывшей на лице любезной маске — сердилась на них или смеялась над их неуклюжими проявлениями заботы. В этот вечер они явились вместе — Балин, Двалин, Дис, Судри, старый целитель мастер Нарви, который тоже приехал в караване, и статная молодая гномка с короной пшеничных кос на голове. Двалин несколько раз видел её рядом с принцессой ещё в Эред Луине. Эльфийка тихонько разговаривала с мастером, девушка из свиты Дис стояла рядом с ними, неодобрительно косясь то на высокую тощую помощницу Лаэрэля, то на сгрудившихся у постели больного гномов. Дис присела на краешек кровати Кили и гладила его по лежащей поверх одеяла руке, по заросшему клочковатой бородой лицу. Два месяца никто не брил молодого принца, и он оброс, как и положено гному. Чёрные пушистые ресницы вздрогнули, и Кили открыл глаза. — Мама? Мама, это правда ты, или опять сон? — голос у принца был хриплый, дыхание со свистом вырывалось из перетянутой эльфийскими бинтами груди. — Это я, сынок, — Дис улыбнулась светло и радостно, как будто Кили проснулся ясным воскресным утром дома, в Синих Горах, и ничего не было — ни трудного похода, ни битвы, ни… — Мама, а где Фили? С ним всё в порядке? — Кили… Я должна тебе кое-что объяснить, — лицо Дис было бледным, но спокойным, и только в синих глазах застыла печаль. — Король Торин… умер от ран. Кили откинулся на подушке, отвернулся к стене, чтобы гномы не видели разом набухшие слезами глаза. — И ещё, малыш. Торин был тебе не дядей. Он был твоим отцом. Кили шумно втянул воздух, попытался переварить новость, а потом пристально поглядел на Дис. В карих бездонных глазах застыло удивление: — Но… как? — Мы с Хальвом усыновили тебя, когда погибла твоя мать. Так было нужно, не сердись на отца, Кили. — Подожди… мама? — Да, милый. Я всегда буду твоей мамой. А ты моим сыном. — Как отец? Торин — отец? И ты говоришь мне это, когда он… Когда его… — Так хотел Торин. Кили долго смотрел в каменный потолок, по виску скатилась слеза. — А мама? Моя… настоящая мама? Как она выглядела? — Посмотрись в зеркало и увидишь, — голос Судри звучал хрипло, его правое плечо задралось выше обычного и, если бы не молодые карие глаза, он был бы похож на высохшее, покорёженное молнией дерево. — Вы кто? — Кили заметил незнакомое лицо. — Дед я твой. Отец Игрейны, твоей матери. А ты мне, значит, внук, — на последних словах голос старого гнома просел. Судри неловко развернулся, стараясь спрятаться за спину стоящего рядом Двалина, но могучий гном неуловимым движением сдвинулся, и старик опять оказался перед глазами принца. — Кили, у меня есть кое-что для тебя, — в руке Дис матово блеснул серый медальон с такой же руной, как был когда-то у дяди… «Отца», — поправил себя Кили. Новостей так много, что они клубились в голове и не давали горевать о потере. Мать нажала на боковую стенку, и медальон раскрылся, являя позолоченную внутреннюю часть и два портрета — молодого, но такого похожего на того, каким его помнил Кили, Торина и красивой гномки с пышными каштановыми косами. — Вот твои родители, Кили. Твои настоящие родители, — печаль в голосе Дис могли расслышать только те, кто хорошо её знал — сыновья Фундина и Кили. — Ты моя мама. А Хальв был отцом. И Торин… Я её не помню, — принц с сожалением посмотрел на старого Судри. — Совсем не помню. — Ну, понятное дело. Тебе ж два годика было, когда её… Когда она погибла. Откуда ж ты можешь помнить-то, — дед мял в руках варежки, переступал с ноги на ногу. Ему было неуютно здесь, в чужой горе, с чужими людьми. И парень этот на пропахшей потом и травяными мазями кровати был совсем чужой. Только губы и глаза дочкины, да волосы, каштановой волной разлившиеся по сбитой подушке. Кили снова перевёл требовательный взгляд на мать: — Мне никто не говорит, что с Фили. Мама, он ранен? Он не может ходить, да? Дис замерла, не в силах произнести страшные слова. И тогда решился Двалин: — Фили больше нет, Кили. Свет не погас. Гора не рухнула. Значит, это неправда. — Как нет? Двалин, что ты говоришь? — Кили приподнялся на локтях, изо всех сил потянулся взглядом к серым глазам старого воина. Двалин не отвёл глаз, в которых стыла тоска. Кили понял, что всё — правда. Что сын Фундина винит себя в том, что Фили нет. Солнце играет в лёгких светлых прядях, просвечивает насквозь и отражается от серебряной бусины, которая держит кончик косички, не даёт мягким волосам растрепаться. Мама заставляет Фили убирать волосы с лица, иначе его можно будет спутать с растрёпанным бурей стогом сена, и Кили смеётся, глядя на брата сверху, с каменного уступа. Фили поднимает голову, щурится от бьющих в глаза лучей и тоже смеётся. Его порядком отросшие усы лезут в рот и нос, он начинает чихать, и Кили советует брату научиться выплетать из усов такие же узоры, как мистер Дори у себя на макушке. Нет. Фили отодвигает с дороги существо с голым, как у эльфа, лицом и заострёнными ушами, которое что-то бормочет вместо того, чтобы внятно объяснить, что затеял Торин, назначая всем встречу в этой странной земляной норе. Старший брат сразу чувствует себя как дома в тесных каморках под низким потолком. И он единственный, кто находит слова, чтобы возразить Балину, когда тот озвучивает общие опасения: их поход обречён на провал. Что тринадцать гномов могут противопоставить огромному дракону, который разметал регулярные королевские полки и даже не заметил этого? Ничего, но они не могут и иначе. Не может Торин смотреть, как угасает его народ в опустошённых тысячи лет назад Синих Горах. Не могут сыновья Фундина сидеть сложа руки, когда их друг и узбад выбивается из сил, пытаясь сохранить хоть что-то от прежнего величия рода Дурина. Не может ждать мастер-оружейник Глоин, все задумки и проекты которого разбиваются о банальную нехватку добротной стали. А его брат Оин рвется проверить, правду ли говорят знаки, которые он мучительно высматривал столько лет и, наконец, нашёл. Не могут остаться ювелир Дори и два его нескладных брата, один из которых так и не смог найти себе место в тесном мирке Чертогов Торина, а второму только предстоит это место искать. Не могут трое неприкаянных морийцев-игрушечников, которые слишком хорошо знают, что такое голод, безденежье и бездомье. И Фили с Кили не могут. Ведь если когда-нибудь народу Дурина удастся вернуться в Эребор, как они, наследники престола, будут смотреть в глаза тем, кто вместо них завоёвывал Подгорное королевство? У каждого из гномов свои резоны идти и нет ни одной веской причины остаться дома. Но начинать поход без надежды в сердце — обречь его на неудачу. Фили произносит единственно верные слова, и гномы вспоминают, кто они на самом деле. Не просто компания случайных людей, но отряд воинов, прошедших многие битвы или только собирающихся в первую. И в сердцах их нет места страху. Никогда. Разыграть домашнее изнеженное существо — что может быть веселее? Но Фили первым понимает, когда игра становится смертельно опасной и, наплевав на наказание и потерю лица, зовёт на помощь дядю и остальных. Он рыбкой скользит между толстенных ног троллей, нанося им болезненные порезы сверкающими в отблесках костра мечами. И вторым после Торина бросает их к своим ногам, когда тролли берут в плен Бильбо. Нигде. За правым плечом. С самых первых лет, когда Кили взял в руки свой первый деревянный меч, они учатся биться в паре. Постепенно выстраивается тактика боя: Кили впереди, справа за его плечом Фили. У младшего острый глаз и быстрая реакция, но совсем нет терпения и хромает тактика. Старший спокойнее, сообразительнее, он быстро находит слабые места врага и навязывает ему свой рисунок боя. И нет ни одного гнома, которого Кили предпочел бы иметь за своей спиной в бою, кроме Фили. Фили. Которого больше нет. Который никогда не придёт, не качнёт заплетёнными в косички прядями, не ухмыльнётся в пшеничные усы. Не придумает очередной розыгрыш, в который Кили влезет с энтузиазмом, не отмажет младшего брата перед рассвирепевшим дядей. Отцом, но это уже не важно. Потому, что их нет. — Нет! — Кили закричал и резко сел в кровати. На это ушли, видимо, все его силы, потому что принц тут же начал заваливаться на бок и заходиться страшным, раздирающим лёгкие кашлем. Дис обхватила сына руками, но Кили попытался оттолкнуть её, согнулся, и из его рта вылетел ярко-красный сгусток, расплылся на застиранной сероватой простыне из когда-то белоснежного эльфийского полотна. — Кили, Кили, успокойся! Мальчик мой, ты погубишь себя! — но молодой гном не слушал мать. Пытаясь спустить с постели ноги, он с неожиданной силой оттолкнул её и согнулся в новом приступе кашля. Родственников от кровати буйствующего принца оттеснили целитель и две женщины — гномка и эльфийка. Мастер Нарви обхватил молодого гнома поперёк выпачканной кровью груди, а остроухая положила ладони принцу на виски и легонько подула в лицо. Кили замер, веки его сомкнулись, и он обмяк в руках целителя. Нарви осторожно опустил принца на постель. — Уходите, — суровая молодая гномка с золотистой короной из толстых кос на голове зло сверкнула на принцессу и мужчин голубыми глазами. — Уходите, пока не добили его окончательно. — Прости, девушка, но рано или поздно Кили должен был узнать о смерти брата и отца, — Двалин сверху вниз посмотрел на раскрасневшуюся в гневе целительницу. — Неведение не было бы для него благом. Подумай, девушка, что бы чувствовала ты на его месте. Гномка только упрямо мотнула головой, упирая руки в бока и тесня родственников принца от его постели, у которой суетились Нарви и эльфийка.