Вес золота

Гёрд плотно, но тихо закрыла дверь и встала перед нею, решительно сложив руки на груди. Она не пустит его в палату больного. Достаточно того, что этот татуированный вояка натворил вчера. Они чуть не потеряли мальчишку, когда тот начал биться на постели, выкрикивая «Нет!» во всю силу своих едва заживших лёгких. Как результат — кровохаркание, смещение обломка грудины и разнос от мастера Нарви, какого она не удостаивалась уже лет сорок. Больше она не допустит такого. Тем более, что с мальчишкой сидела его мать, то есть тётка, конечно, которая вчера и мизинцем не шевельнула, чтобы предотвратить безобразие. И сейчас на неё не было никакой надежды. Поэтому Гёрд застыла последним бастионом, и взгляд её был холоднее ледников на вершине Одинокой Горы. — Возвращайся, откуда пришёл, Двалин. В палату я тебя не пущу. — Боишься, что опять побеспокою твоего пациента? Не надо. У меня больше нет для него плохих вестей, — высокий широкоплечий гном скопировал позу Гёрд, сложив на груди могучие руки. — Да уж. Ты достаточно навредил ему вчера. Он едва не умер! И это после того, как больше месяца простоял на пороге чертогов Махала. После всех трудов, что мы с мастером Нарви положили на него. — Не преувеличивай, девушка. Его спасли эльфы. Если бы не они, вам просто некого было бы исцелять через два месяца после окончания битвы. — Эльфы?! — из ярко-голубых глаз гномки едва не брызнули злые слёзы. — Как ты можешь судить, что именно эльфы спасли его? Может, будь с вами мастер Нарви, мальчишка уже бегал бы со своими дурацкими палками по всему дворцу? И если эльфы спасли его, почему они не спасли… — Не спасли кого, девушка? Его отца? Или брата? — какие у него серые глаза… как осеннее небо над Эред Луином — ровное, низкое, обещающее покой и забвение. Гёрд помотала головой. — Неважно. Я не пущу тебя туда. Можешь убить меня, но пока я жива — ты внутрь не пройдёшь. — Сколько тебе лет? Восемьдесят два? Три? Ты ведь ровесница Фили, я прав? — он заглянул прямо ей в глаза. И он увидел её. Никто не видел её, даже мать, даже мастер Нарви. — И ты отдала бы все сокровища Эребора за то, чтобы выжил старший, а не младший. Гёрд опустила руки. Как она могла так оплошать, выдать себя? Пятнадцать лет рядом с сестрой короля, пятьдесят — с самым искусным целителем Синих Гор и почти восемьдесят — с голубоглазым мальчишкой, который был сначала лучшим другом, а потом — непреходящей болью в сердце. И ни один из них не понял. А этот, чужой, грубый, испятнанный краской и шрамами, кто отнял, наверное, больше жизней, чем встретилось ей на пути, — он понял. Гёрд нахмурилась. — Не говори того, чего не знаешь, воин. — А он знал об этом? Может, если бы ты сказала… — Я не подхожу на роль королевы. Я никогда не брошу моих пациентов, чтобы нестись в парадные чертоги изображать учтивость перед очередным надутым бессмертным болваном. — Да, ты не подходишь, девушка. Ты не сможешь улыбнуться врагу и оттолкнуть друга, чтобы навсегда поссориться с ним, но сохранить ему жизнь. Не сможешь бестрепетно взять в руки кубок, зная, что в вине яд, и мило беседовать с тем, кто этот яд туда налил. Быть королевой — особый труд. Он не всякой под силу. Гёрд сжала губы. Она никогда не думала так о Дис, её раздражала обязанность быть придворной целительницей, когда того двора-то: вечно где-то пропадающий король, его властная сестра и её дети, которые никогда и ничем не болели. А мастер Нарви опять остался один, после того как столько лет потратил, обучая её своему делу. — Назови в его честь старшего сына, девушка. А его отпусти. — Сына? Какого сына? — Который у тебя когда-нибудь обязательно будет, — сказал Двалин и закрыл за собой дверь. — Ах, ты… — Гёрд налегла всем телом на дубовое полотно, но легче сдвинуть с дороги Мглистые Горы, чем того гнома, что держал сейчас дверь с той стороны. Как он сумел обвести её вокруг пальца? Она ведь стояла у него на пути? Как случилось, что он, такой огромный, просочился мимо, как вода сквозь решето? Гёрд прислушалась, но в палате было тихо. В любом случае, младший принц только недавно выпил целую чашку макового отвара, и даже Двалину будет непросто разбудить его ещё часа четыре, не меньше. Молодая гномка побрела в сторону своей комнаты, но до неё ещё идти и идти по тёмным пустым коридорам, а в передней мастера так уютно горит свеча на столе и стул такой удобный. Она только немного посидит, отдохнёт. В конце концов, имеет же она право отдохнуть после волнений вчерашнего утра, тяжёлого дня и выматывающего ночного дежурства. Гёрд придвинула к себе раскрытую тетрадь, перелистала страницы, исписанные корявым, почти нечитаемым почерком мастера. История болезни Килиана, сына «Хальва» зачёркнуто, сверху написано «Торина». Опять Кили. Семьдесят пять лет Кили портил ей жизнь. Сначала этот мелкий поганец с непривычно тёмными глазами таскался за ними по пятам, куда бы ни отправилась их сложившаяся ко времени его появления компания. И Фили всегда требовал двигаться медленнее, чтобы его брат мог успевать за ними. Потом он решил, что быть гномом недостаточно, и захотел овладеть луком. И Фили дрался со всяким, кто совершенно справедливо пытался отучить мальчишку от эльфийских замашек. А она только прикладывала подорожник к очередному его синяку и не смела сама настучать по голове и выбить из неё неуместные мечты. И неуместную привязанность к младшему брату с такими закидонами, что он даже бороду посмел обрить. Это гном-то! Да какой он гном после такого? Эльф-недомерок какой-то. Правда, тут же поправила она себя, гномы из отряда Торина все отзывались о Кили с любовью и уважением. Вроде как он не только дичью их всю дорогу снабжал, но и жизни их спасал не раз этим своим луком. И всё равно! Сколько бы они проказ совершили в детстве, если бы не малявка, следовавший за ними по пятам! Сколько вечеров Фили мог бы быть с ними, а не прячась в горах, пока его братец учился стрелять из лука. Не с нею, ладно, ей было бы достаточно глядеть на него издалека. На то, как ветер развевал светлые волосы, как звенел серебряными заколками в косах. Как прыгали смешинки в голубых лучистых глазах. Как сливались в бликующую сферу стальные клинки, когда он тренировался. Гёрд вспомнила, как исподтишка любовалась отточенными быстрыми движениями старшего принца, такими непохожими на размашистые жесты остальных их друзей. Он уже тогда, в двадцать с небольшим, готовился стать воином и королём. А теперь лежал в усыпальнице рядом со своим дядей. Гёрд уткнулась лбом в сложенные на столе руки, позволяя слезам наконец-то пролиться. В конце концов, мастер сейчас спит, Двалин и Дис вряд ли скоро выйдут из палаты Кили, а больше здесь бродить некому. Высокое полуденное солнце освещает лощину, серые гранитные валуны сверкают блёстками слюды, редкие травинки едва покачиваются под ленивым тёплым ветерком. А посреди северного лета танцует Фили. Серебристые клинки чуть слышно поют в его ловких руках, чертят вокруг него свой змеистый путь. Укол, удар, поворот, шаг назад, один клинок описывает гудящий круг перед грудью, другой за спиной, быстрая смена рук, выпад в сторону. Стройные ноги в лёгких летних сапогах уверенно и мягко скользят по неровному каменистому склону, руки двигаются точно, неутомимо. Струится воздух над камнями, нагретыми жарким солнцем, струятся в танце заплетённые в кокетливые косички усы, плещутся полы простой сатиновой рубахи. Выпад, удар, добить, поворот, скользящий взмах под коленками воображаемого противника. Синяя ткань потемнела на спине и груди, мягкие волосы легки, как пенная волна бурной горной речки. Один локон прилип ко лбу и стал темнее остальных. Резкий взмах крест-накрест, взвизг металла. Стальные клинки последний раз блестящей рыбкой сверкнули под лучами и успокоенно повисли в опущенных расслабленных руках. Фили стоит, глядя на Гёрд. Тяжёлое дыхание приподнимает прилипшую к груди рубаху, ветерок наконец-то смог добраться до золотых прядей и теперь еле слышно звенит заколками, старается отлепить ото лба влажный локон. Гёрд тянется помочь ему, но внезапно смущается, отдёргивает руку и изо всех сил вцепляется в свой фартук. Фили улыбается спокойно и ласково. Гёрд медленно поднимает глаза и перестаёт дышать, вглядываясь в высокие скулы, пшеничные брови, смешинки, весёлыми искорками прыгающие в ясных глазах. — Так ты жив? — сердце радостно замирает в груди, Гёрд чувствует такое счастье, что, кажется, сделай она шаг — и оторвётся от серых камней, взлетит в высокое небо жаворонком. Но Фили отрицательно качает головой и смешинки в его глазах не меркнут, но становятся какими-то тихими, печальными. — Я любила тебя… ты знал? — сказать это во сне оказалось так легко и правильно. Тем более правильно, что только что чужой гном смог прочитать это в её сердце. Он опять качает головой. — Я дура, что не сказала, да? Может, тогда тебе было бы ради кого сохранить свою жизнь… И снова отрицательный ответ. — А можно… можно, я назову сына Фили? Если, конечно, у меня когда-нибудь будет сын… Широкая улыбка, такая светлая, что застилает солнце. Или это дневное светило сместилось на небе и бьёт горячими лучами прямо в лицо? Когда гномка открывает глаза, лощина уже пуста. Гёрд разочарованно оглядывается и замечает прислонившегося к кривой сосне Двалина. Он по обыкновению сложил руки на груди, и беспощадное солнце чётко высвечивает все его бесчисленные шрамы. Серые глаза смотрят прямо на неё, и в них, едва видные, проскакивают озорные искры, очень похожие на те, в глазах цвета летнего неба. Но это совсем не обидно. Он опять видит её. Не упрямую излишне самостоятельную девчонку, которую мать поскорее постаралась пристроить в ученицы к первому же мастеру, согласившемуся её учить. Не талантливого целителя, на которого не жаль потратить время и силы. Не красивую воспитанную девушку, умеющую скрывать свои чувства, а потому не подвергающую опасности опозорить сестру короля перед иноземцами. Всё это вместе, а ещё сердце, истекающее кровью, вину за то, что не оказалась рядом с тем, кого любила, не смогла закрыть собой, защитить и спасти. И сомнения, вину перед мальчиком, которого она считала обузой, а теперь готова отдать за него свою жизнь. Просто потому, что он был дорог тому, кто был дорог ей. Двалин дождался, пока шаги упрямой гномки затихнут за поворотом коридора, и бесшумно отошёл от двери. Кили спал тяжёлым тревожным сном. Глазные яблоки метались под закрытыми веками, на скулах перекатывались желваки, топорща отросшую бородку. Дис сидела у постели приёмного сына и гладила его по руке, судорожно сжатой в кулак. — Как бы я хотела, чтобы можно было, как в детстве, подуть на лоб, прошептать: «Куда ночь, туда и сон», — и все кошмары оставили бы его… — Его кошмары теперь не в твоей воле, Дис, — тяжёлая ладонь опустилась на плечо принцессы, ободряюще сжалась. — Ты никогда не разделяла их на родного и приёмного, ведь так? — О чём ты, Двалин? Они оба мне родные. И я не устаю благодарить Махала за то, что оставил мне хотя бы одного сына. У многих из тех, кто ждал родных из Азанулбизара, и такого не было. Двалин отошёл в тень и прислонился к стене, наблюдая, как больной постепенно успокаивается то ли потому, что кошмар ушёл, то ли от прохладной ладони матери на лбу. Семьдесят пять лет утекло с тех пор, как он впервые увидел этого гнома. Рыжий мальчишка подпрыгивает на месте, сообщая «мистеру Двалину, что его ждёт Дис, вот прямо срочно-срочно», и тут же порскает на улицу, яркая макушка сверкает в направлении кузницы. Двалин откладывает топор и правИло, привычно вооружается только лёгким мечом и направляется к сестре друга, гадая, что могло случиться. Он только вчера вернулся из своего безрезультатного похода — на юге никто не слышал ни о кареглазой гномке, ни о ребёнке. Торин собирается завтра выступать на север и сегодня спешно заканчивает починку вооружения, хотя на небе уже светят звёзды, и добрые гномы пьют эль по домам и трактирам. Может, вернулся Хальв? И с чем он мог вернуться? Нетерпение подстёгивает, но Двалин продолжает идти степенно, как и подобает умудрённому опытом воину. Он оказывается прав. Хальв вернулся, и в доме Дис царит празднична суета, с той лишь разницей, что все почему-то двигаются на цыпочках и говорят вполголоса. Улыбчивый светловолосый Хальв со вкусом поглощает баранье жаркое, а на коленях у него сидит такой же светловолосый, голубоглазый, только очень серьёзный Фили. Дис, необычно возбуждённая, постоянно снуёт между кухней, столовой и спальней, и лучистые синие глаза её сияют ярче звёзд. — Ну, здравствуй, Хальв, как съездил? — Двалин садится за стол с другой стороны, и перед ним тут же оказывается миска с бараниной. Ужин, конечно, уже был, но какой же гном откажется от мяса? — Погоди, друг, вот придёт шурин, я вам сразу двоим всё расскажу, — светлые брови сходятся над потемневшими глазами, и сердце Двалина тревожно сжимается. — Что ты нам расскажешь? — Торин шагает в комнату, принося с собой запах калёного железа и угольного шлака. — Я нашёл. — Нашёл их? — в синих глазах друга появляется несвойственное ему щенячье выражение. — Не совсем. И даже не знаю, тот ли это ребёнок, но… Хальв тяжело вздыхает и начинает рассказ. Долгое странствие на запад подходило к концу. Соваться в чащи Зеленолесья было небезопасно — эльфы Трандуила почему-то очень не любили гномов. И в загадочный туманный Лориен попасть можно было только если тамошняя колдунья сама захочет тебя видеть. Но лучше бы этого не произошло никогда. Потому что, по слухам, кто попадал в лапы к этой эльфийской ведьме, назад не возвращался. Хальв нашёл неплохое место для ночлега на берегу Андуина, разжёг костёр, поставил котелок и не заметил, как задремал. Проснулся от того, что вокруг шумел табор. — Ну и здоров же ты дрыхнуть, гном! — черноглазый человек в красной рубахе и меховом жилете протягивал ему кость с куском мяса. — Ты не серчай, что мы рядом расположились. Мы испокон веку на этом месте стоянку разбиваем, когда на север кочуем. — Кочуете? Вы что, орки? — Хальв подумал, что со сна мог ошибиться в расе незнакомца. Впрочем, если бы это были орки, то сейчас они угощали бы друг друга его, Хальвовым мясом. — Ты что? Орков не видел? Люди мы. С юга. Кочуем по свету, сбрую правим, подковы да плуги куём. Женщины наши судьбу предсказывают. Хочешь узнать, что тебя ждёт? — и улыбнулся, сверкнув белыми зубами. — Погоди. Ты говоришь, вы идёте на север. А осенью, стало быть, с севера на юг? — Стало быть, так. Хальв подобрался. — А не встречался вам прошлой осенью гномий караван где-то в Серых Горах или на севере Мглистых? — Не встречался, — помрачнел черноглазый. — Караван не встречался. А останки гномов да разломанные телеги, да кости от пони возле Верхнего перевала находили. — Только останки, — прошептал Хальв. — Живых… никого? Черноглазый вздохнул, запустил руку в спутанные чёрные кудри. — Ладно, так и быть. Выжил один мальчонка. Его, видать, взрослые на сосне к ветке повыше привязали. Орки в пылу схватки, да потом пира внизу и не почуяли. Сколько он там просидел, не знаю, но не больше трёх дней. Когда мы пришли туда, там волки да вороны кости догладывали, но мальчонку не трогали. А он уже и кричать не мог — ослаб да голос потерял. Собаки наши его учуяли. Сняли мы его с сосны, выходили. Он малой совсем — годик ему, наверное, всего был. Сейчас бегает с нашей малышнёй, только не говорит. И не растёт. — Черноволосый? Мальчик-то? — Да, и волосы, и глаза, как у наших, тёмные. — И если с вашего годовалого, то наш как раз двухгодовалый будет, — Хальв от волнения позабыл половину слов на всеобщем, но, похоже, его собеседника кхуздул не смутил. — А поглядеть на того мальчика можно? Человек крикнул что-то на певучем языке, женский голос в глубине лагеря ответил. — Сейчас приведут. А ты кто сам-то будешь? И кем тебе тот мальчонка приходится? — Кузнец я из Синих Гор, — Хальв говорил правду, но не всю правду. — А ищу я племянника. Прошлой осенью жена брата моей жены отправилась из Серых Гор в наши края. Последний голубь от неё прилетел с Верхнего Перевала. Больше о них ни слуху ни духу. Вот с тех пор и ищем. И я, и шурин. — Кузнец, говоришь? А что ты мне дашь, кузнец, за своего племянника? — и черноглазый положил ладонь на плечо маленького гномика, которого привела пёстро одетая женщина с длинными чёрными косами. Хальв опешил. Он, конечно, не раз торговался с людьми на рынках Келедула, но даже представить не мог, что кто-то может поставить на торги ребёнка, пусть даже другой расы. — Вот серебро возьми. А больше у меня нет ничего. — Зачем мне твоё серебро? Гном в таборе дороже мешка серебра будет. — Так он же маленький ещё. А наши дети растут вдвое медленнее ваших… — Но ты-то уже взрослый. Езжай с нами до Бри. Будешь хорошо работать — отпустим тебя с мальчонкой. Нет — ещё год на нас поработаешь. Деваться было некуда, и Хальв согласился. На удивление, табор двигался не многим медленнее, чем ехал бы он сам, по пути заворачивая во все селения и расспрашивая о пропавшем караване. А на каждой стоянке в его кузницу, разбитую в ветхом шатре, приходили крестьяне и горожане, приносили покорёженные куски железа. И он ковал. Плуги и подковы, ножи и ножницы, столбы для ограды и гвозди, серебряный за сотню. Выручку забирал барон — именно он разговаривал в ту ночь с Хальвом. Приходил каждый вечер, трепал по черноволосой голове маленького гнома, который неизменно играл у входа в кузницу. И повторял, что только при условии хорошей работы отпустит Хальва с мальчишкой домой. Чем дольше глядел Хальв на безымянного мальчика, тем больше узнавал знакомых черт. Упрямый подбородок и прямой тонкий нос, как у отца. Изменчивые глаза — янтарно-зелёные на свету и цвета самого тёмного эля в тени, как у матери. Ториновы изогнутые брови и Игрейнину мягкую улыбку. Дураком муж Дис не был и понимал, что из-за того, что с его приходом выручка выросла в разы, его с мальчиком добром не отпустят. Поэтому, как только табор приблизился к холмам Наветри, ночью вынул втулки из одного колеса с каждой телеги, а лошадям перерезал постромки. После полуночи взял сонного гномика на руки и пешком ушёл в пустынную глубь Рудаура. Наутро люди, конечно, узнали про побег, да и коней собрать опытным лошадникам было нетрудно, и телеги починили. Только углубляться в холмы, на вершинах которых кое-где торчали, как обломанные зубы чудовищ, зловещие белые камни — побоялись. Хальв с Кили http://ipic.su/img/img7/fs/zeVRqRK.1522889651.jpg Хальв шёл всю ночь до рассвета, потом весь день, потом снова ночь. Кормил и поил мальчонку на ходу и благодарил Махала за то, что тот сделал свой народ сильным и выносливым. Обошёл пустошью Форност, потом мимо развалин легендарного города людей Аннуминаса по бездорожью дошёл до Долины Трайна. Теперь мальчонка спит, а сам Хальв не может поверить, что всё позади. — Торин, ты прости, если мальчик не твой. Он гном. Я не мог оставить маленького гнома в руках людей. Не знаю, сын ли он Игрейны, но за эти месяцы он мне стал родным. Кулон у него на шее болтался. Железный, поэтому люди на него и не позарились. Вот. И Хальв протягивает Торину маленький невзрачный прямоугольник с руной защиты на поцарапанной крышке. Рука короля, осторожно принявшего кулон, вздрагивает, и он раскрывается, обнажая позолоченную внутреннюю часть и два эмалевых портрета — черноволосого синеглазого гнома на левой половине и кареглазой гномки с каштановыми косами на правой. Никто не говорит ни слова, когда Торин бесшумно шагает в спальню и опускается на колени перед кроваткой, в которой спит маленький путешественник. А потом Дис закрывает дверь, оставляя отца и сына наедине. Больше к еде не притрагиваются. Хальв печально гладит прикорнувшего у него на коленях Фили по светловолосой голове. Дис садится рядом, обнимает его и сына и замирает, положив голову мужу на плечо, слушая родное дыхание. Двалин уходит за братом. Теперь, когда король стал вдовцом, многое могло поменяться в королевстве в Синих Горах, и стоило обсудить создавшееся положение сегодня, пока слухи о возвращении Хальва с ребёнком не расползлись по Долине. — А может, пусть мальчик растёт у нас. Торину недосуг будет воспитывать малыша — он то в кузнице, то с купцами, то вообще в разъездах. А ты бы присмотрела, — Хальв прикасается щекой к чёрным косам, короной уложенным на голове жены. — Как брат решит, так и будет, — отвечает Дис. Тихо скрипнув дверью, входят сыновья Фундина. Хальв снова, но уже короче, пересказывает Балину историю своей находки. Дис уносит спящего сына в супружескую спальню и убирает со стола. Через несколько тягостных минут из детской выходит хмурый Торин. — Что скажешь, Балин? Седой советник жуёт губами, от чего раздвоенная борода метёт по столу. — И опять повторю: не стоит сообщать всему свету о том, что у Короля-Под-Горой объявился наследник. Наши отношения с Дайном хрупки и держатся на вашем с Бьядмюньей соглашении о помолвке. Торин морщится. Кузина Дайна со стороны матери — та ещё заноза. Благо, она ясно дала понять: пока у Торина нет своего королевства, замуж за него не пойдёт. Эта позиция выгодна для них обоих — тёплых чувств друг к другу они никогда не питали, у каждого своё дело, которому оба отдают все силы, и пока Бьядмюнья считается невестой Торина, венценосный кузен не может принудить её к другому династическому браку. А Торину как будущему зятю поставляет железо в болванках по льготной цене, хотя каждый раз, снаряжая караван через всё Средиземье, Дайн Второй отчётливо скрипит зубами. Из этого железа его мастера сами могли много чего сковать, а готовые изделия продать по восточную сторону Мглистых Гор в богатый Гондор или поглощающий огромное количество стали Рохан. — Сына я больше от себя не отпущу, — Торин складывает руки на груди и с вызовом глядит на своего старшего советника. Балин опять принимается жевать бороду, Дис сжимает ладони. И тут подаёт голос Хальв: — А пусть мальчонка… Кили у нас живёт. — В качестве кого? Дальнего родственника? — Балин отрицательно качает головой. — Слухи поползут такие, что правда покажется спасением. А нам это сейчас смерти подобно. — Сыном будет. Моим, — Хальв вопросительно глядит на жену. — Как будто я тебе изменил. Ты не рассердишься? Дис тихо смеётся. — Конечно, нет, родной. Ты здорово придумал, — и кладёт ладонь на его руку. — Ну, вот и разрешилось, — Балин начинает вставать из-за стола. — Нет, — тихий голос Торина заставляет всех замереть. — Не совсем. Кили должен будет узнать правду. Не теперь… а когда придёт время. Смотрит он при этом не на Балина, не на Хальва, а на сестру. И Дис отвечает: — Когда придёт время — узнает. Обещаю тебе, брат. Двалин идёт по улице и думает о Хальве и Дис, о том, как они понимают друг друга не с полуслова даже, а с полувзгляда. Что друг ради друга готовы вытерпеть не только боль, голод и лишения, но и осуждение и насмешки. Каково это — настолько довериться другому человеку, не брату, даже не побратиму, а женщине? Да ещё такой умной и властной, как Дис, которую Двалин, если заглянуть в самое его сердце, слегка побаивается. Воин качает бритой головой. Нет, до такого он, похоже, никогда не дойдёт. Женщины такой народ, от которого добра не жди. Или на посмешище выставят, или на шею сядут. Таких, как Дис, больше нет, да и от неё лучше держаться подальше — уж больно похожа она на своего царственного брата. Нет, с Торином как раз у Двалина крепкая дружба ещё с Азанулбизара, куда он мальчишкой сбежал, чтобы сражаться рядом с братом и отцом. Да так и остался в ближайшем окружении принца. Постепенно сдружился, а после очередной сечи, откуда оба вышли живыми не иначе, как чудом, и побратался. Но два Торина на одного Двалина — это перебор. А через десять лет отряд, сопровождавший караван, возвращавшийся в Железные Холмы из Эред Луин, попал в засаду орков. Дунаданы, патрулирующие тракт, помогли отбиться, орков порубили всех, но Хальва привезли домой тяжело раненым, и он умер на руках у жены. С тех пор никто не видел Дис улыбающейся, а её синие лучистые глаза потемнели и стали похожи на зимние озёра — безжизненные и холодные. Ни сестра, ни брат не делают различий между родным и приёмным сыновьями Дис. Фили, скорее всего, забыл обстоятельства появления в семье Кили, а если помнил, то не придавал значения. Постепенно, лет через двадцать после смерти Хальва, Двалин замечает, что Торин начал готовить мальчишек принять на себя бремя короны. Из них двоих Фили кажется более сдержанным, разумным и ответственным, хотя Двалин подозревает, что львиная доля проказ, творимых сыновьями Дис, выдумывается именно им. Но, надо отдать Фили должное, он всегда берёт ответственность на себя, даже когда не виноват. И Торин именно племянника начал готовить себе на замену. Уж больно родной сын наивен, размашист в шалостях, да ещё и увлёкся стрельбой из лука, безнадёжно испортив себе репутацию и внешность. Слишком сильно Кили похож на Торина, у которого среди походных вещей на самом дне в кожаном саадаке хранится крепкий старый лук. Двалин вынырнул из воспоминаний, когда почувствовал, что в палате стало светлее. Дис, поменявшая свечу, внимательно посмотрела на старого друга. Двалин http://ipic.su/img/img7/fs/cycTdBR.1522889669.jpg Дис http://ipic.su/img/img7/fs/SgqR4w5.1522889690.jpg — Шёл бы ты на воздух, Двалин. Негоже могучему воину торчать у постели больного. Помощь ему твоя не нужна, я одна тут справлюсь. Иди. Двалин вразвалку направился к двери. — И целительницу мою не обижай. — Такую обидишь, как же, — ухмыльнулся воин. — Я не о физической силе. По голове она и тебе может настучать. Ей очень тяжело сейчас. Она думает, что любила Фили, а он погиб. И винит Кили в том, что выжил. — Думает, что любила? — Двалин удивлённо приподнял бровь. — Конечно. Если бы любила — давно бы уже моей снохой была. У Гёрд очень сильный характер, она с детства привыкла добиваться всего, чего хотела. А Фили ей в руки не давался. Да ещё и время, которое мог потратить на неё, проводил с младшим братом. Она уверила себя, что любит, а на самом деле — это всё только крепкая дружба и ревность. Да и к лучшему, что не сложилось у них. Такая правительница — не самый хороший вариант для Подгорного королевства. Двалин кивнул и тихонько вышел из палаты больного. Проходя мимо приоткрытой двери целителя, он машинально бросил внутрь взгляд и увидел Гёрд. Она спала, сидя на неудобном стуле, уткнувшись лицом в сложенные руки. Старый воин досадливо поморщился в бороду. Не выспится сейчас, встанет с больной головой, а его единственному оставшемуся в живых принцу нужен самый лучший уход. Поэтому Двалин вошёл в комнату и осторожно поднял на руки спящую гномку. Она вздохнула и поудобнее устроилась в его объятьях. Где находились комнаты Гёрд, Двалин не знал, а его собственные были недалеко. Когда они первый раз прошлись всей, тогда ещё полной компанией из тринадцати гномов и хоббита по освобождённым от дракона коридорам, он закинул свой мешок за первую же целую дверь. И с тех пор как-то не возникало мыслей поискать для себя помещение поудобнее, хотя, скорее всего, эти две смежные комнаты были когда-то кладовыми, а не жилыми. Зато близко от караульной и как раз на перекрёстке главных коридоров, удобно руководить патрулями, да и до людей недалеко — если они задумают бузить, он услышит первым. Запах спящей женщины дурманил голову и путал мысли, тёплое тело приятной тяжестью расположилось в руках, прядка волос, выбившаяся из косы, щекотала ямку над ключицей. Двалин почувствовал странное волнение и постарался побыстрее избавиться от своей ноши, сгрузив её на кровать поверх покрывала. Сонные голубые глаза приоткрылись. — А у тебя тоже борода куцая, — хрипловатый со сна голос заставил что-то сжаться в груди. — Я её обрезаю, чтобы противнику не за что было ухватиться, — голос Двалина тоже внезапно осип. Он подумал спросить, не хочет ли его гостья пить или есть, но Гёрд уже снова крепко спала. Двалин осторожно накрыл девушку своим походным плащом и тихонько вышел за дверь. И только там вдохнул полной грудью и недоумённо покачал головой, удивляясь своему трепетному отношению к этой совершенно чужой, упрямой и сильной женщине. Интересно, что гномы чувствуют, когда встречают ту единственную, с которой суждено прожить жизнь? Почему золотоусый Хальв замирал, как молотом ударенный, стоило юной принцессе сверкнуть в его сторону синими очами? Почему упрямый, как базальт, Глойн до сих пор становится послушной глиной в ловких ручках рыжей Яртруд? Что чувствовал Торин почти век назад, когда встретил в Серых Горах свою Игрейну? Он, конечно, рассказывал, посмеиваясь над самим собой, как постучался в крайний дом попросить воды, как остался сначала на ужин, а потом и на ночь. Как наутро едва не получил киркой по хребту, когда Судри застал свою дочь в его постели. Но как было на самом деле?