Глава четвертая
8 апреля 2018 г., 15:31
Не было приюта беженцам из Одинокой Горы. Все места, куда приходили они, были либо заняты гномами других родов, либо не желали принимать сынов Махала. Суровые Серые Горы даже не рассматривались в качестве нового дома — там тоже властвовали драконы. Мория оказалась неприступной, а за попытку пришлось расплачиваться головой не только королю Трору, но и почти половине всего гномьего народа. Всё дальше на северо-запад гнала гномов Эребора злая доля. И только на самом краю Средиземья, в пустынных Синих Горах нашли они приют.
Король Трайн повредился разумом от свалившихся на него бед, и на плечи молодого наследника всё сильнее давило приближающееся безумие отца. В конце концов, Торин стал надолго покидать Эред Луин, уходил в другие гномьи поселения и даже города людей. В один из таких походов и услышал он о том, что Серые Горы вновь богаты зверем и птицей. А это значит, что драконы, пожирающие всё живое, покинули те места или впали в долгий сон.
Маленькая деревня из справных бревенчатых домов во всём походила на такие же селения людей, виденные им в странствиях, если бы сами избы не были чуть ниже, а ограды, двери, ставни чуть надёжнее и затейливее украшены. Едва наезженная колея привела Торина в эту долину в сердце Серых Гор в самой середине дня. Северное солнце, хоть и не жаркое в начале лета, всё же успело пробудить жажду, а вино в заплечном мехе подошло к концу ещё вчера. Вот и постучал путник в добротные ворота крайнего дома. Каково же было его удивление, когда дверь ему открыла темноволосая гномка с нежными бакенбардами, убранными в затейливую причёску, и весёлыми искрами в солнечно-янтарных глазах.
— Торин Дубощит к вашим услугам, сударыня, — принц почтительно наклонил голову. — Не дадите ли попить усталому путнику?
— Игрейна, дочь Судри, к вашим, — голос у девушки оказался неожиданно высоким и чистым, звенел, как вода в горном ручье. — Проходите, отдохните с дороги.
От приглашений таких женщин не отказываются, даже если приглашают они шагнуть в пропасть. И Торин ступил во двор, с трудом пытаясь отвести взгляд от тонкой, перехваченной узорным поясом талии и танцующей юбки с вышитой каймой по подолу.
В доме было просторно и светло — большие окна пропускали достаточно света, чтобы хозяин, седой гном с изуродованной правой половиной лица и вздёрнутым правым плечом, мог заниматься ювелирным делом. Игрейна накрыла на стол, и гость, отдав должное угощению, расспросил хозяев, каково живётся в Серых Горах и почему гномы вдруг предпочли уютным пещерам открытые всем ветрам и непогоде деревянные дома.
Оказалось, что не меньше сотни лет назад огненный дракон из Форохела решил отобрать сокровища у спавшего в пещерах Эред Митрина потомка могучего Скады. Ему удалось ворваться в подземные чертоги, и там произошла битва, от которой тряслись горы. Никогда ледяному дракону не выстоять против огненного, но даже самый могучий урулоки бессилен перед обрушившейся на него горой. Оба погибли, раздавленные толщей камня в самой дальней пещере, куда смог увести противника хитроумный внук Скады, но и ближние, обжитые ранее гномами пещеры испытали на себе и рёв драконьего пламени, и смертельное дыхание вечных льдов. От перепада температур каменные своды стали ненадёжны, обвалы, то большие, то маленькие, сделали невозможной жизнь внутри горы. Но некоторые гномы, те, кто по рассказам дедов-прадедов помнил о богатствах этих мест, попытались осесть рядом, чтобы из-под завалов добыть хотя бы часть сокровищ.
К таким авантюристам принадлежал и Судри, пришедший сюда с женой Ауд и юной дочерью почти полвека назад. Они были не из Эребора, но о судьбе Подгорного королевства знали, потому и осторожничали вначале, вели себя тише воды, пока не нашли торчащие из-под обвала кости погибших драконов. Рухнувший свод одной из пещер забрал жизнь Ауд и здоровье Судри. Теперь он не мог уже махать кайлом и, чтобы зарабатывать на жизнь, освоил ювелирное дело: работе с крошечными тиглями и маленькими молоточками искалеченное плечо почти не мешало. Дочь научилась рисовать эмалью, и немало людских и эльфийских богачей заказывали у неё медальоны с портретами близких. Через третьи руки, конечно, — гномы Серых Гор не стремились привлекать к себе внимание.
Торин пообещал хранить в тайне их поселение. Даже если бы у беженцев Эребора не было их временного дома, не стоило вести свой народ сюда, под рушащиеся своды. В ответ на рассказ хозяина принц поведал часть своих приключений. Он умолчал о своём происхождении, сказал только, что сам из Эребора, после нападения дракона дома своего так и не нашёл, ходил из селения в селение, работал кузнецом, не важно, у гномов или людей. За годы странствий у него и правда накопилось немало историй, страшных и смешных. Солнце село, в тёплом свете свечей глаза Игрейны блестели обещанием тайн. Тихая улыбка иногда трогала яркие пухлые губы, и ради этих моментов Торин готов был рассказывать ночь напролёт. Но Судри заявил, что пора и честь знать и велел дочери выдать гостю одеяло и подушку, чтобы шёл спать на сеновал — на улице лето, не замёрзнет.
Даже на душистом сене, таком мягком после камней, прикрытых только лапником да походным плащом, сон не шёл к принцу. Улыбались ему тёмные глаза, мягкие бакенбарды просили прикоснуться, яркие губы приоткрывали в улыбке ровный жемчуг зубов. Торин решил выйти на улицу, авось свежий ночной ветер прогонит из головы неуместные мысли.
Бесшумно распахнулось окно в доме, в проёме показалась девичья фигура. Ослепительно-белая в лунном свете рука протянулась к нему. В ту же секунду молодой гном стоял под окном, и в руки ему скользнуло гибкое сильное тело. Так, на руках занёс в сарай, только перед лестницей опустил на пол, впился поцелуем в мягкие губы. А когда воздуха в лёгких совсем не осталось и пришлось сделать вдох, а заодно опробовать губами нежную кожу шеи, услышал шёпот: «Синеглазый… мой». Эти слова вымели из сознания последние остатки разума, и дальше были только торопливые движения рук, распускающих завязки, жадные поцелуи, отмечающие каждый освободившийся дюйм кожи, протяжные стоны и шёпот: «мой… совсем мой…», «моя…»
Кровь стучала в ушах, единство тела и разума, похожее в его представлении на закалённый огнём и холодом металл, распадалось. Он чувствовал, как внутри него пузырится и рвётся на свободу нечто горячее, неукротимое, как руда, расплавленная в котле до кипения. Жидкая лава желания, укрощаемая и преобразуемая в извечном ритме движения, таком же страстном и привычном как удары молота по наковальне. И как оно случалось в кузне, пришло, накатило ощущение: ещё удар, ещё… Тело в его руках дрожало так же знакомо, звенело откликом, и снопом искр пришло освобождение и одновременно успокоение как от законченной, доведённой до совершенства работы.
Они лежали рядом на широком подбитом волчьим мехом плаще, едва касаясь друг друга кончиками пальцев, и молчали. В словах не было нужды, чудо узнавания требовало безмолвия. Только глаза в глаза, выравнивая сбившееся дыхание, чувствуя, как прохладный воздух собирает с горячей кожи капельки пота. Вдох-выдох, ему казалось, что они до сих пор соединены, но эта тонкая связь вот-вот распадётся, а он так и не успел насладиться этим странным чувством. Оказывается, можно стать одним целым не только с металлом, не только с молотом, но и с кем-то живым. И это совершенно так, и в то же время совершенно не похоже.
Чувство требовало осознания, а осознание требовало повторения. Но теперь не было нужды спешить, в этот раз было важно погрузиться полностью — тело в тело, взгляд во взгляд. И глаза, огромные, как ночное небо, замерцали в глубине искорками звёзд.
Утро началось неожиданно и неправильно. Только что, казалось, сон сморил их, плывущих на качающемся в небе сенном корабле, покрытом волчьим мехом. Обнажённых, разморенных, укрытых лишь невесомым покрывалом распущенных каштановых волос. Как вдруг хриплый голос разбил завесу сна, тёплое тело Игрейны исчезло, и Торин машинально скатился с сеновала, даже не открывая глаз. Волчью шкуру вспорол клюв кирки.
— Ах ты, охальник! Явился в чужой дом, и сразу девке мозги пудрить! Вот я тебе! — Судри метнул кирку в Торина — тот увернулся.
Если бы на месте искалеченного ювелира был какой-нибудь другой гном, кроме Двалина, пожалуй, принцу не составило бы труда скрутить его. Но это был отец Игрейны, а, значит, он был неприкосновенен. Так и метался молодой гном по сараю в чём мать родила, а седой ювелир швырял в него всем, что под руку подвернётся.
— Торин, уходи! — звонко выкрикнула Игрейна, перехватывая руку отца.
Столько силы было в этом приказе, что Торин выскочил из сарая и сразу нырнул в полосу кустов, которая спускалась к реке. Пробежав достаточно далеко, чтобы не попасться на глаза проснувшимся гномам, принц остановился. Он оказался в зарослях шиповника, покрытого нежными пахучими цветами. Крепкая гномья кожа почти не пострадала от мелких тонких колючек, пролома большого в кустах тоже не наблюдалось, и Торин про себя усмехнулся — влетел в укрытие на одних инстинктах.
Большие розовые цветы бесстыдно кивали ему выпяченными жёлтыми серединками и наполняли воздух сладким, но свежим ароматом. Несколько пчёл деловито жужжали над ними, присаживались, засовывали хоботки в самую глубину и снова взлетали, чтобы тут же изменить со следующим цветком. С одной стороны поляна открывалась к быстрому ручью, бегущему в каменистом ложе, и вода мерно булькала под крупным камнем.
Торин сел прямо в холодную росистую траву, запустил пальцы в спутанные волосы и рассмеялся уже в голос. Это же надо! Первый раз был с женщиной, а ни свадебных подарков, ни даже помолвочного пояса ей не принёс. Таких мужчин обычно не очень привечали в гномьих родах. Что теперь будет думать Игрейна, если он позорно сбежал с ложа любви без штанов? И как, кстати, решать проблему их отсутствия? Впрочем, за штанами можно вернуться, когда стемнеет, если разозлённый Судри не спалит их вместе со всеми вещами неблагодарного пришельца.
Солнце двигалось по небу, и вместе с ним нарастала тревога молодого наследника. Что, если Игрейна рассердилась? Что, если он оскорбил её своим бегством? Как жить, если сердце осталось у девушки с глазами цвета топаза, а она и знать его больше не захочет? Но опасения были напрасны. Ещё до того, как окончательно стемнело, и на небо высыпали такие близкие острые звёзды, Игрейна нашла его убежище. Она появилась почти бесшумно, неся в руках тюк с одеждой, увешанная оружием. И осталась до утра.
Так и жил Торин в то суматошное лето: днём охотился или выделывал шкуры, а ночью занимался любовью с самой удивительной девушкой на свете.
Однажды вскоре после полудня земля ощутимо вздрогнула, и странный утробный гул донёсся откуда-то из-под ног. Пришедшая вечером Игрейна была печальна и на вопрос о причине явления ответила:
— Опять с восточной стороны был обвал. Погиб Лит. Ему всего семьдесят было, младше меня. Там, под восточными склонами, самое большое пламя бушевало. Золото расплавилось, плескало на стены и застывало на них причудливыми потёками. Если очень осторожно, можно отделить такой потёк. Но чаще всего следом за золотом обрушивается и кусок свода: камень крошится. Такое чувство, что эти горы прокляты: они все пропахли драконом…
Торин вздрогнул. Он помнил запах дракона. В тот злосчастный день он сунул перепуганного Балина в руки матери, а сам побежал дальше: мимо непрерывного потока растерянных гномов, мимо отца, руководящего эвакуацией. Туда, где мелькнул край шубы деда, а следом исчез извивающийся кончик красного хвоста. Там, внутри разрушенных переходов, стоял запах палёного мяса, раскалённого железа и терпкий, сухой запах рептилии. Дракон забрал несчётно жизней воинов, но не гномы были его целью. Он их даже не замечал. Он шёл в Сокровищницу. Торин успел ухватить деда за плечи и силой вывел его из-под града монет, летящих от купающегося в золоте чудовища. Отец, тогда ещё совершенно разумный, властный, сильный, только показал ему, на какую из телег устроить деда, а сам продолжил командовать отступлением. Запах горелого мяса, каменной пыли и чуждого, неестественного существа ещё долго преследовал юного принца.
— Нет, здесь не пахнет драконом, — наконец смог разлепить губы Торин.
— Ох, — Игрейна мгновенно оказалась перед ним на коленях, осторожно положила ладони на его сжатые кулаки. — Прости… Ты же из Эребора, ты должен всё это помнить. А я, глупая, болтаю языком. Я просто хотела сказать, что эти горы прокляты. Рано или поздно они заберут нас всех…
— Тебя я им не отдам.
Она растерянно поглядела в его глаза и прошептала:
— Не отдашь…
Лето незаметно катилось мимо. Осыпались розовые лепестки, улетели серьёзные пчёлы. Шиповник вокруг их тайного убежища выкинул тонкие зелёные ягодки, которые растолстели в середине, побурели, а потом и заалели каплями свежей крови. Теперь вместо пчёл в кустах возились шумные дрозды. Ягоды висели такие соблазнительные, что Торин пристрастился срывать и есть одну-две, когда проходил мимо. Они были почти безвкусные, с гладкой внешней и ворсистой внутренней поверхностью. Но Игрейна всегда угадывала по вкусу его губ, когда он ел шиповник, и звала его «мой повелитель роз».
Игрейна http://ipic.su/img/img7/fs/JoZZ4pL.1522889729.jpg
Торин в шиповнике http://ipic.su/img/img7/fs/lbM34nZ.1522889707.jpg
Однажды утром они проснулись от непривычно-белого света, пробивавшегося сквозь ветки сложенного Торином шалаша. Весь берег был укрыт выпавшим за ночь снегом. Тяжёлые мокрые комки цеплялись за побуревшие листья, иногда с шорохом срывались вниз. Вода в ручье внезапно потемнела и, кажется, даже журчала тише и как-то медленнее. Игрейна торопливо убежала домой, и её туфли оставили чёткие следы. Торин понял, что больше откладывать возвращение домой нельзя. Он несколько раз заводил разговор о том, что ему нужно уйти, чтобы вернуться и по закону предков попросить её руки у Судри, но им обоим так не хотелось расставаться, обоим казалось — они так мало пробыли вместе. И вот время пришло.
Торин сложил на волокушу, сделанную из бывшего шалаша, копчёное мясо и связку выделанных шкур, впрягся в постромки и с трудом притащил добычу всего лета во двор Игрейны. Вошёл в дом. Старый ювелир поднял на него хмурые тёмные, как у дочери, глаза.
— В следующий раз, если явишься без помолвочного пояса, я киркой не промахнусь, — и снова уткнулся в работу.
Принц уважительно поклонился затылку мастера и вышел. Игрейна метнулась на крыльцо следом.
— Я буду ждать. Каждый день, каждый час, — она покрывала поцелуями его лицо, не стесняясь больше ничьих глаз.
Домой Торин летел, как на крыльях. Он не стал спускаться на Восточный тракт, а шёл по бездорожью, мимо Гундабада и Эттенморса. Но то ли зима разогнала приспешников Тёмного, то ли молот Махала расчищал путь перед наследником Подгорного королевства, только в Эред Луин он прибыл без приключений.
В ту зиму вместо твёрдой стали взял в руки принц мягкое серебро. Он ковал и перековывал рунный пояс, добивался того, чтобы звенья цепей были идеально-ровными, тонкими и певучими. Украшал стыки купленными у жителей залива Лун янтарями — ярко-жёлтыми, напоёнными солнцем и обласканными холодным морем, и тёмно-коричневыми, добытыми в ненадёжных людских шахтах. В оттенках мягкого камня видел он глаза своей Игрейны — яркие коричнево-зелёные на солнце и таинственно-тёмные во мраке.
В конце зимы Торин решился наконец сообщить отцу, что нашёл ту, которую готов назвать своей женой и будущей королевой. Но Трайн, погружённый в какие-то свои думы, даже не вспомнил, похоже, что однажды уже вдавливал свою печать в помолвочный пояс для сына. Тогда Торин не прикасался к этому украшению, его сотворили для него ювелиры, отвезли и вручили предполагаемой невесте послы. Он и с невестой той общался только письменно, и ни один из них не испытывал желания свести более близкое знакомство. Теперь на послов же должна была лечь обязанность истребовать обратно у Бьядмюньи, кузины Дайна Второго, его обещание жениться.
Торин вышел из покоев короля, машинально вертя в руках серебряную змейку. Состояние отца внушало сильную тревогу, но подступающая весна звала на Восток, в Серые Горы.
— Ты действительно её любишь? — голос Балина, старого друга и мудрого советника, хоть тот и был гораздо младше Торина, вырвал принца из печальной задумчивости.
— Да, — другие слова не нужны. Гномы влюбляются раз в жизни, но уж это чувство они ни с чем перепутать не могут.
— Тогда езжай к ней и ни о чём не думай, — друг качнул русой бородой с серебряными нитями ранней седины. — Мы с братом проследим за королём и с Дайном Железностопом разберёмся. Тяжеловато придётся, но, надеюсь, мне удастся надавить кое на какие рычаги…
Торин отправился в путь в марте, на этот раз на пони, прихватив клетку с почтовыми голубями. В пути настигло его известие, что король Трайн, взяв с собой только сыновей Фундина и пятерых воинов, отправился к Одинокой Горе. Балин писал, что принцу тревожиться не надо, что они постараются как можно дольше задержать Трайна по эту сторону Мглистых Гор. Ему будет полезно проветриться, подышать свежим воздухом степей Рудаура, размять кости. А к осени все вернутся в Эред Луин.
В деревянном доме Судри Торин застегнул серебряный пояс на талии Игрейны. Ювелир кивнул, одобряя и выбор дочери, и сдержанную красоту первого выкованного руками эреборского гнома украшения. Это лето было не похоже на предыдущее, но не менее сладкое и волнительное. Торин поселился в почти таком же доме, как у Судри, разве что поменьше. Раньше там жил кузнец, но его, как и многих других, забрала гора. Мало кто мог устоять перед покрытыми слоем золота сводами. Но ещё меньше тех, кто раз за разом смог выйти из-под них с добычей.
Принц, которого все считали простым кузнецом, днём ковал инструменты для всего поселения, а ночи делил с Игрейной. О свадьбе он не заговаривал — Балин всё ещё путешествовал где-то на западе от Мглистых гор, с предыдущей невестой помолвка так и не была расторгнута, а обижать её Торину не хотелось — Бьядмюнья не была виновата ни в чём, кроме того, что кузен выбрал её для дипломатического брака.
Наступила осень, и Торину пришлось вернуться в Синие Горы, которые полгода жили без короля и его советника. Он всю зиму работал, как проклятый, разгребал накопившиеся дела, отправлял караваны с оловом и медью, заключал новые союзы, и впервые на новом месте казна Подгорного королевства хоть не намного, но увеличилась.
Трайн, Балин и Двалин не вернулись. Друзья регулярно посылали почтовых птиц, писали об орках, преследующих маленький отряд, о гоблинах, которые невзирая на болезненные ожоги рисковали выйти на солнце. Постоянно происходили мелкие стычки, но при этом потерь среди гномов не было. Почему-то стоило Трайну двинуться на восток, и путь перед ними был чист. А если Двалин командовал: «На запад», — на них тут же кто-нибудь нападал. Но пока маленькая группа гномов крутилась возле Мглистых Гор, и Торин рискнул снова покинуть Эред Луин, чтобы хотя бы на три месяца соединиться с той, что не покидала его мыслей оставшиеся девять.
Ещё три года провёл он, разрываясь на три части. Сердце его было в Серых Горах, думы в Синих, а тревога неизменно с маленьким отрядом, затерянным где-то между опасным Лориеном и не менее опасным Зеленолесьем.
В сентябре сорок пятого года голубь принёс весть о странном дожде, настигшем отряд Трайна на берегу Андуина. В сплошном потоке чёрной воды, лившемся с неба, потерялся след короля. Балин, Двалин и их немногочисленный отряд обыскали чуть ли не весь Андуин, все прибрежные заросли и даже часть Зеленолесья, но Трайн как будто улетел в небо. Торин сорвался с места раньше обычного. На Старом Броде, где Восточный тракт пересекает Андуин, встретились принц и свита короля. Борода Балина стала белоснежной, и сердце Торина сжалось от чувства вины. Пока он наслаждался почти семейным счастьем, его друзья пытались помешать погибнуть его же отцу.
— Ты теперь король, Торин, — белый пони нервно косился на гнедого жеребчика Дубощита, и Балину приходилось постоянно дёргать поводья, чтобы животные не затеяли драку. — Нравится тебе это или нет, но даже если мы найдём твоего отца живым и невредимым, все увидят, что Трайн потерял рассудок.
— Вы не искали в Лориене и в заброшенной крепости в Зеленолесье.
— В крепости искали. Она пустынна, и даже следов живых существ нет на запылённых плитах. А лориенские эльфы не слишком жалуют гномов. Думаю, вряд ли они пропустили в свои владения Трайна.
— Значит, надежды нет, — это был даже не вопрос, а утверждение. Торин внутренне принял свою судьбу. И развернул пони на восток.
— Ты куда? — Балин, в свою очередь, развернул кобылу и махнул Двалину, чтобы догоняли.
— К Дайну. Заберу пояс, надоело обманывать всех: и Игрейну, и Бьядмюнью.
— Подожди ты. Успеешь, — Балин лихорадочно прокручивал в голове последствия внезапного решения нового короля. — Уже вечереет, надо разбить лагерь.
Торин наравне с простыми гномами рубил для костра валежник и не увидел, как Балин выпустил почтового голубя. Белая точка исчезла в лиловом небе на востоке.
Через два дня отряд вступил в Зеленый лес. Была середина сентября, деревья одевались золотом и пурпуром осенней листвы, но что-то недоброе таилось под праздничными кронами. Почти не пели птицы, хотя им было ещё слишком рано улетать в тёплые края. Зайцы, выбегавшие на тракт, были какие-то худые и взъерошенные, их даже на ужин стрелять было жалко — клочковатая шкура, натянутая на кости. По деревьям скакали какие-то крупные чёрные зверьки, но поближе их разглядеть не удавалось, и гномы решили, что в Зеленолесье вывелась новая порода белок.
Шли на пределе возможностей пони, и через три недели далеко на севере увидели укутанный странным серым облаком пик Одинокой Горы.
— Тучи собираются?
— Только над Горой? Вряд ли. Он это. Нажрался, наверное, и дымит, зараза, — Двалин презрительно сплюнул и пришпорил пони, становясь впереди отряда. Теперь за его свежим жеребцом потянется подуставший гнедой Торина, а за ним остальные.
В пасмурный ветреный вечер конца октября отряду повстречались несколько всадников на таких же лохматых пони. Предводитель размотал шарф и неожиданно оказался гномкой, да не простой, а самой невестой Торина. Оказывается, именно ей посылал письмо Балин. Бьядмюнья тяжело спрыгнула, не дожидаясь помощи, и подошла к гостям из Синих Гор.
— Приветствую тебя, Торин, жених мой, — кузина Дайна не была красавицей, но в ней чувствовалась спокойная уверенность и недюжинная сила. Она заправила за ухо выбившуюся из строгой причёски русую прядь и слегка поклонилась. — И вас приветствую, сыновья Фундина.
— Я прибыл к тебе, Бьядмюнья, чтобы забрать пояс, дарованный на помолвку, — не стал тянуть Торин.
— Я его не отдам.
Новоиспечённый король опешил. Невеста доброжелательно смотрела на него спокойными серыми глазами. Если бы она стала горевать или ругаться, её можно было понять — любая на её месте устроила бы скандал жениху, который тридцать пять лет тянул-тянул, да и разорвал помолвку. Но это была не простая гномка. Старше Торина на пять лет, она была лучшим оптиком по обе стороны Мглистого Хребта. Её увеличительные стёкла пользовались бешеным спросом среди гномов всех семи родов, а тайна удивительных приборов, использующих солнечный свет в качестве оружия, тщательно охранялась самим королём Дайном.
— Видишь ли, уважаемая Бьядмюнья, — вышел вперёд Балин, — король Торин собирается жениться на другой женщине. Он волен так поступить потому, что сговор не является законом, а пояс — всего лишь безделушка, дань традиции. Но женившись на другой, он, естественно, не сможет стать твоим мужем.
— Да пусть женится на ком хочет. Единственное моё условие — мой кузен Дайн должен думать, что Торин всё ещё холост и ждёт, пока я назначу время нашей свадьбы. Как он это сделает — меня не интересует. Меня вообще не интересует ни он, и никто из мужчин Средиземья. У меня слишком мало времени, чтобы тратить его на семью, детей и прочие глупости, — с этими словами Бьядмюнья развернулась и пошла к своим сопровождающим.
Седовласый гном долгим взглядом проводил её широкую фигуру.
— Балин… Эй, Балин! — не дождавшись ответа, Торин ударил друга по плечу. Тот обернулся, и молодой король опешил, увидев в его глазах слёзы. — Ты… ты что это?
— Ничего, Торин. Всё в порядке. Вот всё и разрешилось. Ты можешь жениться на Игрейне, но, к сожалению, должен будешь держать свой союз в тайне. Не только из-за железных караванов кузена Дайна, но и по условию этой замечательной женщины.
Наутро, когда увеличившийся отряд продолжил движение к Холмам, Торин наклонился к Балину и спросил:
— А, может, ты женишься на ней? — он качнул головой, указывая на широкую спину едущей далеко впереди Бьядмюньи. — Ты ведь тоже из рода Дурина. Она тебе нравится, я вижу. А Дайна ты враз уговоришь.
— И только Бьядмюнью опять никто не спросит, верно? Нет, Торин. Она сказала, что не хочет никого, а я слишком уважаю эту женщину, чтобы поступать с ней, как с переходящим призом.
Через три дня Торин, стоя перед Дайном Железностопом, подтвердил слухи о пропаже короля Трайна и о том, что теперь он принимает корону Эребора. Бьядмюнья заявила, что не готова связать себя узами брака, и жених согласился с её решением.
Отряд Торина вернулся в Синие Горы, а весной молодой король вновь засобирался на восток. На этот раз с королём отправился Двалин, а Балин остался править Долиной Трайна.
Май бушевал вовсю, когда Торин и Двалин привязали своих пони к ограде дома Судри. Торин передал опешившему ювелиру королевские свадебные подарки, на изготовление которых потратил всю зиму, и протянул руку, чтобы расстегнуть серебряный пояс на талии Игрейны. Но побледневшая девушка сделала шаг назад:
— Нет. Я не выйду за тебя, Торин Дубощит. Я давала согласие кузнецу, а не королю. Забирай свои подарки — свадьбы не будет.
Торин с минуту открывал и закрывал рот, пытаясь что-то сказать, а потом стремительно развернулся и вылетел за дверь. Двалин удивлённо посмотрел на девушку, осторожно поклонился и последовал за другом.
— Почему? — вино в кубке убывало быстро, но молодой король совершенно не пьянел. — Почему она отказала мне? Она не любит? Но ведь ещё год назад любила…
Слегка захмелевший Двалин согласно кивал, но ответа у него не было. В конце концов, он видел эту девушку впервые в жизни, но даже давно знакомые женщины были для него странными и немного опасными существами, от которых неизвестно, чего ожидать в следующий момент.
— И сейчас любит. Да ты, видать, никогда меня не любил, — никто не слышал, чтобы скрипела рассохшаяся дверь, но Игрейна, бледная, с покрасневшими глазами, стояла на пороге.
Торин вскочил.
— Я полюбил тебя с первого взгляда! Если бы не любил — не бросал бы свой народ на полгода…
— Любить — значит доверять. А ты мне даже то, кто ты есть, сказать не хотел.
Двалин осторожно и бесшумно переместился за спину Игрейны, вышел и аккуратно прикрыл за собой дверь. Авось, сами разберутся, мешаться под ногами у влюблённых никогда не входило в его планы.
— Прости, ну, прости… Да, я дурак. Я не говорил тебе потому, что там помимо короны столько всего намешано, что дай силы, Махал, за жизнь разгрести.
Торин прижимал к себе тонкое вздрагивающее тело, целовал упрямые, стянутые простыми латунными заколками локоны. Звякнул сброшенный пояс, и король замер — неужели не простила? Но следом маленькие сильные ручки взялись за пряжку его ремня, и тревога окончательно оставила гнома.
— Так всё-таки, когда будем свадьбу-то играть? — нега пела во всём стосковавшемся по родному теплу теле, тёплое дыхание щекотало плечо, тонкий пальчик повторял угловатый след, оставленный на его ключице орочьим топором прошлой осенью.
— Какая свадьба? Я же не могу выйти за тебя после того, как отказала при двух свидетелях.
Торин напрягся.
— Следующим летом, — видимо, гномка поняла, что перегибает палку и пошла на попятный. — Давай сыграем свадьбу в следующем июне. А можно я сейчас тебе свадебный подарок подарю?
Торин улыбнулся, а гибкая фигурка соскользнула с кровати, каштановые пряди укутали её с ног до головы, не дали полюбоваться совершенством юного тела. Игрейна пошарила в сброшенном платье и вытащила два серых медальона на цепочках. Прямоугольные, со скруглёнными краями, на каждом выгравирована руна защиты. Гномка надавила на боковую сторону одного из них, и медальон раскрылся. Изнутри железные створки были покрыты золотом, и на каждой с большим искусством нарисован эмалью портрет — с одной стороны Торина, а с другой — Игрейны. Они как будто смотрели друг на друга вполоборота с лёгкими мечтательными улыбками.
— Один тебе, другой мне, — она надела один медальон на шею Торину, вытащила из-под цепочки его буйную чёрную гриву. Второй Торин надел на шею ей, и проследил цепочку поцелуями.
Утром, возвращаясь из трактира, пошатывающийся, но единственный, кто шёл на своих ногах, Двалин вежливо поклонился весёлой Игрейне, выскользнувшей из ворот их с Торином временного дома. И порадовался, что его рассказов и здоровья хватило на то, чтобы пить до утра в компании гномов Серых Гор. Теперь можно спокойно отправляться по своим делам, а заодно доложить брату, что королева им досталась неплохая — упрямая, но неглупая.
Дома, в Эред Луине, Торина ждал ещё один сюрприз. Верный друг погибшего младшего брата, золотоусый и весёлый кузнец Хальв, преподнёс его сестре серебряный пояс с голубыми топазами. И Дис позволила застегнуть его на своей талии. Их свадьбу сыграли в марте, веселилась вся Долина Трайна, и Торин с удивлением увидел, как много среди его народа ребятишек. Во время скитаний гномки не стремились заводить детей, но последние годы, под рукой молодого короля, гномы Эребора начали думать о будущем без страха и неуверенности. Надежда и нетерпение поселились и в сердце Торина.
Через месяц после свадьбы маленький отряд из пяти человек без лишней шумихи покинул Синие Горы. Торин, Дис, её муж и сыновья Фундина отправились в Серые Горы. В этот раз подарки для невесты выбирала принцесса, и были там лучшие меха и украшения, сработанные мастерами Эред Луина.
Свадьбу сыграли весёлую — Торина в Серых Горах знали и любили, его родных и друзей приняли, как своих. Одно было нехорошо: зимой Судри не смог устоять перед соблазном горы и своего старинного приятеля, зазвавшего его исследовать место недавнего обвала, где, вроде бы, золото оказалось почти на поверхности. Золота они не нашли, зато очередной обвал нашёл их. Приятель получил лёгкую контузию, а старого ювелира приложило основательно: ему переломало ноги и едва не перебило позвоночник. Так что ходить он сам не мог, и за ним ухаживала дочь. О том, чтобы везти старика за две тысячи лиг, и речи быть не могло, поэтому и этой осенью Торин вернулся в Синие Горы один (Дис с Хальвом и Балин с Двалином уехали сразу после свадьбы).
И на следующий год, и ещё через год здоровье Судри оставалось слабым. Молодой король каждую весну и осень проводил в дороге, а лето в объятиях любимой жены. И раз в месяц между Синими и Серыми горами летали голуби, но не все из них были посланы рукой короля. Балин подружился со старым ювелиром и часто обменивался с ним длинными посланиями. Торин не интересовался, что пишет его младший товарищ его же тестю.
Годы бежали, население Эред Луина увеличивалось. В середине декабря пятьдесят девятого года у Дис родился светловолосый горластый сын. А у Торина с Игрейной всё не получалось зачать наследника. Королеве исполнилось девяносто лет, она немного набрала вес, стала чуть степеннее в движениях, но от этого только милее для своего мужа. Её прекрасные волосы лились пышным каштановым водопадом, глаза приобрели влажный блеск, как будто звёзды отражались в водах лесного озера.
В апреле шестьдесят четвёртого голубь принёс в Эред Луин весть, что у короля родился долгожданный наследник, только сам король уже месяц, как был в дороге. Поэтому для него оказалась полной неожиданностью деревянная колыбель, покрытая искусной резьбой, и крохотный темноглазый гномик в ней, такой тёплый, такой родной, такой требовательный. Как-то в одночасье в этом маленьком существе сосредоточился для Торина весь мир.
Когда маленькому Килиану исполнилось два года, Торину наконец удалось уговорить жену оставить совершенно выздоровевшего отца и отправиться с ним в Эред Луин. Отъезд назначили на сентябрь, но в августе прилетел голубь от Балина с вестью о том, что король Дайн подозревает неладное и вызывает к себе своего кузена. Балин уже выехал, так пусть и Торин бросает все дела и собирается в Железные Холмы. Встречу опять назначили на Старом Броде. Торин собрался быстро, велел жене без него не уезжать и направился к Восточному тракту.
Когда он вернулся в Эред Митрин уже по первому снегу, Игрейны с сыном дома не было. Судри сказал, что большая группа гномов решила покинуть Проклятые Горы и попытать счастья в другом месте. С их караваном и отправилась Игрейна с маленьким Кили. Они уже должны были пересечь Мглистые Горы. Торин выехал в тот же день, даже не оставшись на ночь. Тревога гнала его, по ночам чудился варжий вой, снились крики и плач. Но дорога была пустынна.
На пределе сил верного пони он добрался до Эред Луина, но жена и сын дома не появлялись. Торин сменил пони, взял припасов и вновь вернулся на тракт. Он искал всю зиму, несколько раз проезжал мимо тихой поляны в лесу, на которой неприметно притулился к сосне сложенный из нескольких валунов памятный знак. Настолько неказистый, что даже те, кто похоронили под ним погибших в неравной схватке гномов, вряд ли вспомнили бы, что они положены друг на друга руками людей, а не игрой природы.
