Вес золота

Белоснежный мрамор равнодушно холодил ладонь. Кили краем сознания отметил, что так глубоко под землёй, где всё вечно одной температуры, мрамор надгробий почему-то оставался прохладным. А руки Торина всегда были тёплыми. Ещё в тот самый первый раз, когда незнакомый высокий гном взял за руку маленького беглеца и, как большого, не на руках, а рядом, отвёл домой. Раз Кили решил уйти из дома, он своего решения не изменит. И не важно, что Фили теперь уже не смотрит волчонком, а просто делает вид, что у него нет никакого младшего брата. Мама выпустила его из угла и накормила ужином, но по-прежнему сердится. А Кили не нравится, если из-за него кто-то на кого-то сердится. Да и вообще, в доме Хальва, конечно, здорово, но мальчик не привык долго сидеть на одном месте. Там, среди людей, как раз сейчас бы запрягали огромных длинноногих лошадей, закидывали в кибитки на высоких колёсах утварь и детей, стояли бы разноголосый гомон и весёлая суматоха. А в городе гномов как будто и не видят приближающейся осени. Похоже, этот народ собирается пережить суровую северную зиму, сидя в своём подземном городе. Но люди говорили, что это невозможно, что холодный снег убьёт всех, и надо, пока не поздно, уходить на юг. Где находится этот самый «юг», Кили не знает, но, наверное, он был там, куда каждый вечер прячется солнце, ведь оно же не будет спать в холоде? Поэтому однажды рано утром маленький гном складывает в мешок из-под игрушек пять кусков засохшего пирога (больше не получилось накопить, мама следит, чтобы он съел всё), деревянного пони, свистульку, которую ему подарил толстый рыжий гном, и тихонько выскальзывает за дверь. Безгномные улицы тёмного подземного города он минует довольно быстро и выходит под открытое неприветливое небо. Ещё очень рано, солнце не выкатилось из-за стены острых скал. Унылый дождик роняет на нос противную холодную каплю, и рука, держащая мешок, сразу замерзает. Но Кили упорно идёт по тропинке, стараясь как можно скорее выйти за пределы голых скалистых уступов, чтобы там, в долине, свернуть на «юг». — Куда направляемся, сударь Кили? — откуда появляется этот черноволосый гном, мальчик не замечает, а теперь прятаться уже поздно. Одной рукой незнакомец крепко держит маленького беглеца за плечо, а второй накидывает на вымокшую голову капюшон, которым снабжён тёплый плащ. Надо же, а Кили совсем про капюшон забыл. Мальчик шмыгает носом и независимо отвечает: — Я иду на юг, — хотя «юг» в понимании Кили совсем в другой стороне, но туда дороги пока нет — там тоже торчат острые пики, укрытые страшным снегом. Незнакомец вскидывает чёрную бровь и медленно произносит: — Похвально, что столь юный гном разбирается в сторонах света. Но что же ты хочешь найти на юге, сударь Кили? — Там нет зимы. Поэтому когда наступает осень, надо уходить на юг, — объясняет мальчик непонятливому гному. О том, что вредного брата там тоже не будет, он не говорит. — А зачем уходить от зимы? Это же очень весёлое время, — поднимает и вторую бровь странный гном. — Весёлое? — Кили удивляется. Ничего весёлого в том, как холодный ветер кусает за мокрые щёки и заледеневшие пальцы, он не видит. — Конечно. Скоро выпадет снег, мама даст вам с братом тёплые сапоги и полушубки, возьмёте быстрые санки и будете кататься со склона над восточным пределом. Ты когда-нибудь катался на санях, Кили? — Как кататься? Как на телеге? — Нет, гораздо веселее! — в синих глазах гнома зажигаются лукавые искорки. — Пойдём домой, я расскажу тебе, что такое сани. И как весело празднуется День Дурина, когда всем маленьким гномам дарят подарки. А если бы не было зимы, то какой был бы День Дурина? Такой же, как и все остальные дни в году, обыкновенный. Кили подаёт гному озябшую руку, и она тонет в жёсткой горячей ладони. Незнакомец рассказывает, что такое сани, как они скользят по снегу, жестикулируя свободной рукой, а юный беглец слушает, раскрыв рот, и даже не вспоминает о том, что вторая рука, в которой он сжимает свой мешок, совсем закоченела. Взрослый гном не отобрал его поклажу, значит, считает равным себе, большим, и это наполняет сердце маленького Кили ликованием. — Дядя Торин! Вы нашли его! — хотя под сводами гномьего города дождик не идёт, да и ветра нет, Фили закутался в плащ с ног до головы. — Я проснулся, а его нет. Я думал, он опять на кухне, еду таскает, а его и там нет. Я весь дом обежал, чуть родителей не разбудил. А он, оказывается, прогуляться вздумал. — Не прогуляться, Фили. Твой брат решил уйти на юг. Причем, направление он выбрал правильное. Но скажи мне, племянник, в том, что Кили ушёл из дома, точно нет твоей вины? — чёрные брови сходятся над переносицей, и Кили становится немного боязно. — Я… нет, кажется, нет, — Фили растерянно моргает светлыми ресницами. — Ну, тогда идите домой, пока родители не начали вас искать. Мне некогда вас провожать — металл ждать не будет. Высокий гном по имени «дядя Торин» разворачивается и шагает обратно, а Фили крепко берёт Кили за озябшую ладошку (мешок мальчик перекладывает в другую руку, которая ещё помнит тепло руки взрослого). — Ладно, Кили… Ты прости меня. Я же думал, что ты от жадности куски таскаешь. Я не знал, что ты в поход собираешься, — Фили наклоняется и виновато заглядывает в тёмные удивлённые глаза брата. — Только осенью в поход идти глупо — погода мерзкая, да и холодно. Давай мы следующим летом пойдём. Только уже вместе, хорошо? Мальчик кивает, и на душе у него становится так тепло. И сразу хочется есть. Кили стоял перед высоким постаментом в ряду королевских могил. За его спиной, ближе ко входу, располагалось такое же пышное надгробие прапрадеда Дайна Первого. Прадед Трор и дед Трайн королевских усыпальниц не удостоились, их тела истлели в развалинах Мории и Дол Гулдура. Дальше, глубже в гору, белела ещё одна беломраморная плита, но Кили пока не был готов смотреть в ту сторону. Фили, принц, так и не ставший королём, не должен был покоиться рядом с правителями Эребора. Но гномы отряда Торина решили так, и Дайн Второй не стал им перечить. Но если не смотреть, сделать вид, что могила Торина последняя, то, наверное, можно притвориться, что Фили жив. Выживший http://ipic.su/img/img7/fs/ELLQM3M.1522889758.jpg Эльфийский меч, вынутый из ножен, равнодушно поблёскивал в ровном свете факелов. Кили протянул руку и сомкнул пальцы на драконьем зубе, из которого была сделана рукоять Оркриста. Меч, лёгкий, певучий, яркой вспышкой рассёк застоявшийся воздух склепа. Кили качнул его в руке, удивляясь, как мгновенно кисть привыкла к его весу и странному балансу — он был заметно тяжелее к острию. Сердце сжалось от горькой мысли, что если бы этот лёгкий меч, а не тяжёлый гномий был в руках отца, то, возможно, Торин был бы сейчас жив. Кили осторожно положил Оркрист на холодную белую плиту. Меч тихонько звякнул и качнулся, разбрасывая по сторонам отблески света от факелов. Как же они торопились тогда, выйдя из дома Беорна, пересечь неприветливый Чёрный лес. И всё равно потеряли больше месяца в застенках короля Трандуила. Был ли хоть малейший шанс пройти мимо чутких эльфов, даже если бы жуткие пауки не напали на них, не сбили с тропы? Скорее всего, не было. Рано или поздно кто-то из эльфов увидел бы в руке гнома эльфийский меч, и судьба маленького отряда была бы решена. Эльфы не гномы, они живут долго и ничего не забывают. Это для Торина происшествие с Наугламиром случилось в столь давние времена, что даже земли той, на которой оно произошло, уже не было под солнцем Арды. Но Трандуил был всё тот же. И он не мог оставить в руках гномов эльфийский меч. А у Торина были свои причины не разглашать тайну похода. Как выяснилось, вполне обоснованные причины — вон сколько налетело стервятников, стоило дракону рухнуть в озеро. Да и обида, пусть не такая давняя, но не менее горькая, грызла его сердце. Это эльф не узнал в могучем статном гноме угловатого подростка, который стоял у трона Трора в тени своего величественного отца, наследника престола. А Торин не простил высокомерному эльфу отказа в помощи растерянному, враз ставшему бездомным народу. Может, реши они обойти Лихолесье севернее, и Оркрист не сменил бы владельца, но время… его всегда не хватает. Конечно, они всё равно потеряли в темницах Подземного дворца тот же месяц, что затратили бы на обходной путь, но кто же знал, что так будет? Пожалуй, не знал и Гэндальф, так некстати покинувший их на пороге владений Трандуила. Кили ещё раз провёл ладонью по гладкому мрамору, под которым навсегда уснул его отец. Никогда он не думал, что сможет так назвать кого-то, кроме весёлого доброго Хальва. А теперь почти привык. И многие вещи из прошлого предстали в новом свете. То, как ответственно Торин подходил к воспитанию обоих братьев и как снисходителен был к их проказам, если, конечно, они не наносили вреда окружающим. Фили и Кили познавали мир, а Торин и сыновья Фундина помогали им в этом рассказами, книгами, крепкой рукой. И всё же, Кили позволялось намного больше, чем его брату. Он думал, это потому, что Фили был старше и должен был после Торина унаследовать корону, которой у правителя подземными Чертогами Эред Луина, собственно, и не было. Ту, с чернёными воронами, что была на голове Трора, присвоил Азог, и, наверняка, давно пустил на какие-то свои злые дела. Уже вторую неделю молодой Подгорный король каждый вечер приходил в это печальное место. Дис и Балин пытались его задержать, отвлечь, стыдили и даже требовали, чтобы он после суматошного дня шёл отдыхать. Всё тщетно. Как только стихало непривычное многоголосье подземных чертогов, а в гулких коридорах звучали лишь шаги дозорных, в огромном Погребальном зале вспыхивали факелы. Молодой гном в тонком серебряном венце на каштановых волосах подходил к предпоследней могиле и молча стоял над ней. Он мог простоять и час, и два, пока не решит так же молча развернуться и уйти из склепа. Он не замечал неподвижной фигуры в нише за колонной, там, куда не доставал свет факелов. Двалин тоже приходил в Погребальную залу каждый вечер. Только факелов не зажигал — зачем ему они, если он и так мысленным взором видел два белых камня? Сначала пытался говорить с Торином и его племянником, но понял, что они не ответят. Их не было в этом мрачном, затерянном во времени и недрах горы месте. И под солнцем их не было тоже. Не у кого попросить прощения за то, что не смог защитить, не заслонил собой от копий, не принял на свой топор удар вражеского меча. И теперь чудом выживший Кили отвечал за его, Двалина, промедление. За ошибочное решение сразиться с Больгом и оставить ненадолго друга и его наследников. Обратно к ним Двалин пробиться уже не смог. Он не видел, как упал Король-Под-Горой, поражённый выпущенными издалека копьями. Как Фили и Кили защищали своего тяжело раненного дядю, а орки всё плотнее стягивали кольцо. Как рухнул Кили, поражённый ударом чудовищной булавы в грудь. Как скрылся под навалившимися на него врагами Фили. Своим телом он накрыл тяжело раненого брата, и его кровь лилась в открытую рану Кили, смешанная с чёрной кровью орков, убитых им. Беорн, не Двалин, пробился сквозь воющую орду и вынес умирающего Короля-Под-Горой из боя. Огромный оборотень не заметил, что Кили жив, и не стал подбирать его. Принца нашли много позже и сначала посчитали мёртвым, как и Фили. Но эльфийский целитель, невообразимо древний возраст которого можно было угадать только по печали, застывшей в прозрачных глазах, велел перенести младшего брата в лазарет, наскоро разбитый на пологом склоне. Два месяца светлый Лаэрэль, его ученики и помощники бились за жизнь совершенно чужого им гнома. Несколько раз вскрывали едва поджившие раны, удаляли осколки костей, а оставшиеся соединяли золотыми пластинами. В груди Кили сейчас золота едва ли не больше, чем на голове в торжественные дни, когда он должен надевать старую тяжёлую корону предков. Но кости срастаются, шрамы бледнеют. А что делать с душой? С памятью, которая заставляла юного короля при любом затруднении оборачиваться направо, как будто за спиной у него всё ещё стоял старший брат, взрослый, умный, сдержанный и надёжный, как базальтовая стена. Кили приходил в Погребальный зал каждую ночь, но никогда не проходил дальше могилы Торина. Как будто она последняя в ряду королей. Как будто, если так думать, то однажды Фили подойдёт, ударит его по плечу и скажет: «Здравствуй, брат. Много породы без меня наворотил?» Двалин из темноты глядел на молодого узбада, который поднял Оркрист, взмахнул им, а потом осторожно положил обратно на мраморную плиту. О чём мог думать Кили, узнавший, кем был его отец только после его смерти? И прав ли был Торин, всю жизнь скрывавший правду от собственного сына и готовивший в свои преемники племянника? — Ты почему больше к сестре не заходишь? Тебе не интересно посмотреть на своего сына? — Двалин, не мели ерунды. Я знаю всё о Кили, мне Дис подробно рассказывает. У него сейчас тяжёлое время — он привыкает к новой семье, новым отношениям. Пусть успокоится, тогда уж… — Торин, ты кого пытаешься обмануть — меня или себя? Друг зыркает пронзительно-синим взглядом из-под нахмуренных бровей и отворачивается. — Никого я не обманываю. Кили привыкнет к Дис и Фили, а я… к тому, что Игрейны больше нет. И никогда не будет. Младший гном зябко поводит могучими плечами. Неужели любовь — настолько страшная штука, что ломает даже таких, как Торин, несгибаемых и мощных, как гранитный хребет земли. Проходит не меньше трёх месяцев, прежде чем Торин находит в себе силы заговорить с вновь обретённым сыном. Неизвестно, какие гоблины выманивают мальчишку из подземного города ещё до восхода. И, наверное, они же заставляют воодушевлённого удачной сделкой короля выйти в ночь, не дожидаясь, пока друзья приведут ему пони взамен захромавшего накануне. Так и встречаются отец и сын посреди неприветливой каменной долины Трайна, поливаемой холодным дождиком. И оказывается, что не так это и страшно — заговорить с мальчиком, у которого глаза и губы погибшей возлюбленной. С тем, кто пока не знает, чей он сын, да ему это и не важно. А ещё через четверть века происходит один знаменательный разговор в тёплой уютной комнате с весело потрескивающими в огне поленьями, с ароматным дымом лучшего крепкого ширского табака из трёх изогнутых трубок. Балин, раскачивая ногой в новом щёгольском сапоге с загнутым носком, жалуется на нерадивость младшего принца в занятиях. Мол, для него лучшая дипломатия — мечом по голове. Фили же нравится решать задачки, распутывая хитросплетения отношений вымышленных гномьих и человеческих поселений и придумывая новые выходы из легендарных конфликтов древности. — Помяни моё слово, Торин, Кили не обойтись без мудрого советника, когда станет королём. И лучше бы, если этим советником стал его кузен. — Кили не станет королём, Балин. Сыновья Фундина едва не роняют трубки, вытаращившись на своего друга. — Поясни, пожалуйста, — приходит в себя Балин. — Ты должен помнить Трора, друг. По крайней мере, лучше, чем Двалин. И Трайна вы оба помните. Вы провели с моим отцом, пожалуй, больше времени, чем я. Вы видели, во что он превратился к концу жизни. В моих жилах течёт та же кровь, то же безумие… Оно поджидает и меня, и Кили. Видит Махал, я не хотел короны, но корона, похоже, захотела меня. И теперь все мои мысли о золоте. О золоте, на которое можно купить железо у Дайна, камни у эльфов и уголь у людей. О золоте, которое позволит моему народу пережить ещё одну суровую зиму. Я становлюсь похожим на моих отца и деда. И боюсь, что однажды сорвусь с места, чтобы в одиночку отвоёвывать Морию или Эребор. — Поверь мне, Торин, ты не похож на своих предков, — Балин глубоко затягивается и выпускает дым через ноздри своего длинного, похожего на грушу носа. — И Трор, и Трайн желали золота ради золота. Ты же равнодушен к жёлтому металлу. Для тебя он лишь средство, а не цель. — Это пока. Отец тоже не сразу заболел Морией. Эти пустые горы подстегнули его безумие, — Торин замолчал, глядя, как тает под потолком белая струйка дыма. — Тридцать два года носило нас по всему Средиземью, пока мы не осели в месте, где нет ничего — ни железа, ни золота, ни драгоценных камней. Где это видано, чтобы гномы покупали руду? Но мы по-прежнему сидим в Эред Луине, боясь высунуть нос в большой мир. Мы считаем каждую пережитую нами зиму за очередную победу. Мы погибаем, Балин. Мы уже не тот народ, что уходил из Эребора, не тот, что дрался при Азанулбизаре. — И что ты предлагаешь? — Двалин стучит чашечкой трубки о каблук, выбивая пепел. — Роду Дурина нужна свежая кровь. Не отравленная жаждой золота и памятью об Одинокой Горе. Фили — плоть от плоти Синих Гор. Он сумеет выжить в этом проклятом Махалом месте и не дать погибнуть гномам. — Но и в нём, через Дис, течёт кровь Трора и Трайна, ты не боишься за него, Торин? — Дис всегда была самой разумной из нас троих. А лучшего отца, чем Хальв, и желать нельзя. Жаль, что он так рано погиб. Но Фили унаследовал его спокойствие, его чувство юмора и какую-то лёгкость. Я не мастак говорить, Балин, но поверь, гномам будет лучше, если следующим королём будет мой племянник, а не сын. И обещайте мне, друзья… — Что? — Балин вскидывает свои усталые покрасневшие от вечного сидения над свитками глаза. — Обещайте, что не станете дожидаться, пока я совершу какую-нибудь смертельную для всех глупость. Фили должен вступить на трон, даже если я буду ещё жив, но безумен. А Кили… вы расскажете всё моему сыну. Надеюсь, он поймёт и простит меня. — Не думаю, что ты прав, друг мой, — Балин аккуратно вычищает свою трубку и принимается набивать её новой порцией табака, а остальные терпеливо ждут. Слова старшего из сыновей Фундина никогда не бывают пустыми, стоит выслушать их, сколько бы Балин ни собирался с мыслями. — Что ты знаешь о гномьих кольцах, Торин Дубощит? Король морщится, а Двалин ухмыляется в усы. Если брат начинает титуловать собеседника — жди нравоучительной притчи. И как удачно, что в этот раз он берётся поучать не младшего брата, а старшего друга. Значит, можно будет подремать, если рассказ окажется совсем скучным. — Что это всего лишь старые легенды, сгинувшие во тьме веков вместе с Западными Землями, — фыркает Торин. — Не совсем верно. Они были выкованы позднее тех горьких дней, выкованы эльфами и для эльфов. Но был среди тех кузнецов один, кто не был ни эльфом, ни гномом. Звали его Аннатар, что в переводе с эльфийского означает «Повелитель Даров». Он был самым искусным из них и приложил свою руку к изготовлению волшебных колец. А сам тайно сковал Главное кольцо, которое подчиняло себе силу всех остальных и позволяло управлять их владельцами, как куклами. Но и Келебримбор, владыка тех мест, был не глуп, хотя излишне доверчив и горяч. Он узнал про замысел Аннатара и смог сберечь три последних кольца. Они сокрыты эльфами и по сей день. Из доставшихся Повелителю Даров шестнадцати семь он отдал предводителям родов гномов, а девять — королям людей. Скажи-ка мне, друг мой, сколько из королей гномов ведут свой род от тех, первых семи, проснувшихся под горами в эпоху звёзд? — Ты и сам знаешь, многомудрый, а, главное, многословный друг мой, что только двое. Я и Дайн Железностоп. — Вот! Все, кто владел кольцами власти рано или поздно попадали под власть Тёмного, который когда-то носил имя Аннатар. Мы, гномы, оказались выносливее людей, но и наши владыки пали один за другим. А помнишь ли ты кольцо, которое носил твой дед, а потом отец? — Конечно, помню. Но не намекаешь ли ты… — Намекаю! Ещё как намекаю! Я могу показать тебе изображения всех семи колец власти, когда-то принадлежавших гномам. Думаю, одно из них ты опознаешь без труда. Вспомни, когда разум короля Трайна пошатнулся? — Вскоре после Азанулбизара. Когда мы осели в этих горах. — Но ведь до этих пор никаких признаков безумия не было? Разве что его требование идти завоёвывать Морию после кровопролитнейшей из битв, несмотря на предупреждение Дайна, что морийский Ужас жив и не спит. Думаю, именно тогда его сопротивление кольцу пало. Но отправляясь в свой поход к Одинокой Горе, твой отец не передал тебе кольцо. Он унёс его с собой и, видимо, оно уже никогда не будет найдено, как и остальные шесть. Ты свободен от его власти, Торин. А, значит, и безумие тебе не грозит, — и Балин победно улыбается, выпятив подбородок, отчего его раздвоенная ухоженная борода взмётывается красивой волной. — Ты хороший друг, Балин, и интересно рассказываешь, но я предпочитаю перестраховаться, — и Торин тоже улыбается открытой мальчишеской улыбкой, сразу молодея лет на сто. Юный король всё так же стоял, склонив голову у могилы отца, и Двалин решился выйти из тени колонны. — Ты думаешь о том, почему твой отец готовил к царствованию не тебя, а твоего кузена, Кили? — Фили был мне не кузен, а брат! — Кили не удивился появлению Двалина. — Он всегда был и будет моим братом. После недолгого молчания добавил: — Думаю, отец очень любил меня. Просто болезненно любил. Он всегда переживал за меня больше, чем за Фили. Даже на коленях у каменных великанов, когда на Фили обрушилась гора, Торин звал меня. Как будто это я мог погибнуть под завалом. Знаешь, Двалин, я бы отдал и корону, и все сокровища Эребора за то, чтобы они были живы. Пусть бы владел и правил кто угодно, хоть Дайн, хоть даже Смауг. Я не готов быть королём. И никогда не был готов. Отец был прав — лучшего преемника, чем Фили, ему было не найти. — Подойди к его могиле, Кили. — Нет! — молодой гном вздрогнул всем телом. — Я не могу. Не сейчас. — Сейчас, Кили, — Двалин обнял юношу за плечи. — Я помогу. Это нужно сделать, чтобы убедиться: их нет здесь. Это всего лишь холодные белые камни. Твои отец и брат сейчас в чертогах Махала, — шаг, ещё шаг. Они обошли могилу Торина и приблизились к надгробию Фили. — Они пьют эль, беседуют с Трайном и Хальвом, поют песни о том, что Одинокая гора теперь снова принадлежит гномам. Кили опять вздрогнул, когда пламя факелов высветило надпись «Здесь покоится Филим, сын Хальва, наследник Эребора». Гномы замерли, погружённые в свои воспоминания. — Ах, вы, маленькие негодники! — мама с размаху шлёпает Фили по заду и за шкирку ставит в угол. Ошарашенный брат, который в свои девять лет считает себя уже взрослым, шмыгает носом и насупливает светлые брови. — Кили! — младший замирает, ожидая такого же сурового наказания. В конце концов, ушли они вместе, значит, и получить должны одинаково. — Немедленно становись в тот угол лицом к стене! И если хоть один из вас шевельнётся до вечера… Ох, я не знаю, что с вами сделаю, паршивцы! Двалин мнётся в дверях, но перечить принцессе не смеет. Конечно, мальчишки голодные и усталые, и лица обоих от грязи похожи на орочьи рожи, а в волосах хватило бы хвои на парочку приличных муравейников. Но мать лучше знает, когда наказывать, а когда миловать своих детей. Пройдёт немного времени, Дис успокоится, и бедовая парочка будет вымыта и накормлена. А сейчас неплохо бы как-то дать весточку остальным поисковым отрядам, что дети найдены и с ними всё в порядке. Выходя, он кидает взгляд в тот угол, где стоит младший, и замирает на месте. Кили улыбается. Двалин переводит глаза на другой угол — на губах Фили играет такая же торжествующая ухмылка. В этот момент никто бы не сказал, что мальчишки кузены — братья, да если бы не разница в росте и цвете глаз — близнецы! Надо же, их за одну проделку наказали, а они, не выходя из углов, уже следующую планируют, не иначе. Двалин хмыкает и закрывает за собой дверь. Нет, лучше караван бестолковых людей через Троллье нагорье провести, чем заиметь себе такого же чумазого хитрого гоблинёнка. Да не приведи Махал — парочку! Устраивают дети Хальва и Дис всему городу весёлый денёк, когда утром мать не находит сыновей в их кроватях. А потом обнаруживает пропажу двух вещевых мешков, буханки хлеба, круга колбасы и почти всей корзины ранних яблок. Хальв бежит к Торину, сообщает, что дети пропали, король велит организовать поисковые отряды и сам идёт с одним из них. А Дис остаётся дома. Она прекрасно понимает, что раз мальчики взяли с собой еду, то наверняка ушли далеко, но всё равно проверяет все известные ей места, где обычно играют маленькие гномы. Расспрашивает друзей Фили (у Кили как-то дружба со сверстниками не складывается) и узнаёт ещё несколько секретных мест. Некоторые находятся на таких опасных карнизах или рядом с шатающимися камнями, что Фили ждёт серьёзное внушение, когда он вернётся домой. Только бы вернулся. Только бы не ушли глупые гномики далеко в лес, не напоролись бы на хищников. Или не попались в руки лихим людям. Гномы-то детям зла не сделают, да и не так много ребятишек в Долине Трайна, чтобы не знать, чьи это мальчишки. А вот люди запросто могут обидеть малышей. Или орки… Конечно, будь Дис в более спокойном состоянии, она бы первая рассмеялась над предположением, что в Эред Луин могут забрести орки — не сладко бы им пришлось в месте, которое контролируется гномами с севера, людьми с юга и востока и эльфами с запада. А поисковые отряды обшаривают все кустики, заглядывают под все камни. И каждый гном опасается увидеть под очередным лопухом растерзанное детское тельце. Двалин находит малышей, мирно спящих в обнимку под кустом волчьего лыка. Он тормошит Фили и первым делом допрашивает его, не ели ли они ягод. На что старший сын Хальва рассудительно отвечает, что они уже большие разумные гномы и прекрасно знают, что в лесу можно есть только принесённую с собой пищу. Никогда не знаешь, какие из одинаковых красных ягод питательны, а какие ядовиты. На «взрослые и разумные» Двалину хочется выдрать прут и хорошенько отходить мелких негодников, но ударить ребёнка немыслимо для гнома, даже если этот ребёнок делает всё, чтобы вывести тебя из терпения. Пусть родители их наказывают. По следам поисковых отрядов посылают подростков на пони, вскоре все взрослые возвращаются в Чертоги Торина. Сам король, сурово сдвинув брови, выговаривает сестре и зятю, что за детьми надо лучше присматривать, на что Дис резонно возражает, мол, за одним из этих детей он мог бы присматривать и сам. Двалин проклинает ту минуту, когда увязался за другом и попал на этот скандал. Потому что такие больные глаза он видел у Торина лишь в ту осень, когда пропала Игрейна, и потом, когда Хальв привёл мальчика и принёс весть о её смерти. Дис прижимает ко рту ладонь. — Прости, брат… Торин запускает руку в чёрную шевелюру с ранними нитями седины, неловко извиняется перед родными и выходит за дверь. В тот вечер Двалин с Торином молча напиваются до зелёных гоблинов. «Здесь покоится Филим, сын Хальва…» «…Филим, сын Хальва…» «Здесь покоится Филим…» Слова двоились, не хотели складываться во фразу. Как это — Фили и «покоится». Такого просто не могло быть. Он не мог «покоиться». Фили и покой — совершенно несовместимые понятия. Он даже спал всегда очень чутко, малейший шорох — и Фили открывал глаза. Следом обычно просыпался Кили, но уже потому, что слышал — изменялся ритм дыхания у правого плеча. То, что за ним всегда стоял Фили — это непреложно. Это такая же истина, как восход солнца. Может, поэтому теперь Кили не мог спать — он не слышал дыхания брата. «Здесь покоится Филим, сын Хальва…» Он никогда уже не услышит его дыхания. Где-то в глубине, за ноющими костями грудной клетки, рождался и не мог оформиться звук, похожий на орлиный клёкот. Орлы прилетают и в этот раз в самый последний момент. Но не для того, чтобы спасти — здесь никто не хочет спасения. Орлы прилетают биться. С тьмой огромных летучих мышей, чьи зубы, как острейшие иглы, прокусывают даже гномью сталь. С неведомыми летающими тварями, огромными, голокожими, похожими на тощих длинношеих драконов, но поменьше и не разумных. А внизу, на склонах Одинокой Горы, кипит сеча. Отряд Торина Дубощита, тринадцать гномов, половине из которых слишком мало или слишком много лет, меняет ход сражения. Орки начинают отступать. Но внезапно накатывает лавина гоблинов, сумевших забраться по северному склону и теперь атакуют сверху, зажав гномье войско в клещи. Ни эльфы, которых выдавливают к югу, ни люди, теснимые на восток, помочь не смогут. Но не так-то просто справиться с гномами. Пусть сами они ниже своих врагов, пусть их всего пять сотен, а счёт орочьим войскам идёт на тысячи. Рассерженным шмелём крутится Бофур, и орки падают под ударами его фелака(1) , обливаясь чёрной кровью. Бифур прокладывает своим зираком(2) широкую просеку, а за ним остаётся тропа из подрагивающих кусков тел. Обманчиво-неповоротливый Бомбур прямо-таки приглашает потыкать себе в пузо острыми предметами. Только и у него в руках короткий тяжёлый скрамасакс(3) , и уж он-то не оставляет врагам никаких иллюзий — перерубает и кости, и доспехи с одинаковой лёгкостью. Братья Дори и Нори встали с двух сторон от младшего, стараясь загородить его, но орков хватает на всех троих. И все трое одинаково успешно орудуют дубинами — гномья мельница перемалывает орочий прилив в груду агонизирующих тел. Оин и Глоин бьются спина к спине, великолепные блестящие топоры, найденные в оружейной Подгорного королевства, больше не сверкают, они чёрные от крови врагов. Но руки гномов не знают усталости, и четыре топора на двоих продолжают петь песню смерти. Балин и Двалин, Фили и Кили сражаются рядом с королём. Это правильно, так и должно быть. И правильно то, что именно на них прут самые опытные и опасные враги. Эти твари в бою друг другу под руку не лезут, их доспехи не каждый меч прорубит — перекованы из трофейной гномьей стали. И ведёт их не кто-нибудь, а сам Больг, такой же огромный, хитрый и яростный, как его отец. Балин и Двалин ввязываются в схватку с Больгом и постепенно отдаляются от Торина и его племянников. Гора тел перед тремя гномами, орудующими мечами, растёт и вынуждает отступать на открытое пространство. Но они не успевают. Два орка, забравшиеся на эту импровизированную баррикаду, одновременно кидают копья. Отбить их невозможно — слишком мало расстояние, слишком поздно Торин замечает опасность. Одно копьё ранит его в живот, второе пробивает грудь, и он падает, истекая кровью. Полное отчаянья «Нет!» вырывается у братьев одновременно. Теперь они не могут отступить. Теперь их удел — защищать тело дяди, тело короля. И они упираются ногами в красные от крови камни, поднимают немеющими руками враз потяжелевшие мечи и режут, колют, бьют в визжащие, пьяные от запаха гномьей крови рожи. Последнее, что Кили помнит из того страшного дня, — отчаянный вопль брата: «Кили!» — а потом страшный удар в грудь и треск собственных рёбер. Он падает рядом с королём и не видит, как три орка разом опускают свои мечи на оставшегося в одиночестве Фили. Как брат отбивает два из них и обратным движением его меч наносит всем троим смертельные раны. Но сам принц к тому времени уже мёртв. Третий меч, который он не успел остановить, страшным ударом перерубает ему левое плечо и доходит до середины груди. Фили падает ничком на брата, а сверху медленно, как во сне, валятся его противники. Кили не видит, как рвётся сквозь сечу обратно Двалин, как падает за его спиной раненый в ногу Балин. Как медведь Беорн, огромный, неуязвимый для орочьих мечей и копий, легко раскидывает кучу тел и выносит с поля боя Торина. Битва заканчивается полным разгромом орков, и уцелевшие люди, гномы и эльфы уносят в наскоро разбитые шатры раненых. Кили и Фили кладут рядом на склоне Горы, выше погибших гномов Железных Холмов. Поредевший отряд Торина оплакивает их, не стыдясь ни друг друга, ни чужаков, которые обступили их со всех сторон. Если бы не эльф Лаэрэль, приплывший в незапамятные времена из Бессмертных земель, быть бы Кили похороненным вместе с братом. Но эльф разглядел, что душа младшего принца ещё держится в израненном теле, хоть и из последних сил. — Кили… Кили, погляди на меч! — хрипловатый голос Двалина заставил очнуться молодого короля. Он оглянулся — Оркрист, лежавший на могиле Торина, светился ярким голубым светом и, казалось, подрагивал в нетерпении. — Орки… но откуда? Гномы, не сговариваясь, побежали к дверям, но Двалин вдруг резко развернулся, схватил светящийся меч, подобрал лежащие у надгробья ножны и, догнав Кили, сунул ему в руки. — Зачем? Это же… отца, — король даже остановился на мгновение. — Если бы он мог, он бы передал его тебе сам, — Двалин подтолкнул молодого гнома в плечо, и они снова побежали. ---------------------------------- (1) Felak — кирка (кхуздул). (2) Zirak — копьё, пика (кхуздул). Думаю, что форшанг, с которым Бифур бегал весь фильм, был не в единственном числе, и в оружейных Эребора он мог прибарахлиться таким же. Уж больно хороша игрушка. (3) Скрамасакс — короткий широкий меч, который опять же висел на поясе у Бифура. Он мог обучать кузенов биться именно этим мечом, а потом нашёл такой для Бомбура — не поварёшкой же ему сражаться.