Вес золота

Путь в Железные Холмы оказался не таким лёгким, как планировалось. Идти по следам армии Дайна, дважды промаршировавшей железными сапогами по степи, было нетрудно — дорогу они протоптали прямую и ровную. Но об охоте для пропитания отряда можно было забыть: волки подчистили округу основательно. И они же не давали расслабиться дозорным ни днём, ни ночью. В начале похода Бард презрительно поглядывал на тёмный полированный лук с короткими изогнутыми плечами, принадлежавший гномьему королю. Но когда этот низкорослый мальчишка одним выстрелом снял в прыжке матёрого вожака стаи из пяти оголодавших хищников, задумался — гномьи луки были удобнее и скорострельнее людских, а били так же мощно. Воины Барда быстро уничтожили оставшихся волков, снимать облезлые шкуры и сжигать туши не стали — авось другие стаи преследователей отвлекутся на каннибальское пиршество и хоть ненадолго оставят пеший караван в покое. Быстрым маршем, питаясь только лепёшками Беорна, почти каждую ночь ожидая нападения, к исходу пятого дня они вошли в лощину между первыми холмами, принадлежавшими королевству Железностопа. Дорога пошла вверх, и гномы по очереди толкали гружёную тяжёлыми бочками телегу, помогая старому пони. Люди тоже пытались внести свою лепту, но их сила не шла ни в какое сравнение с мощью подземных жителей — там, где гном справлялся в одиночку, людей требовалось трое. Даже седой низкорослый Балин, которого Бард сперва жалел, считая немощным стариком, как-то раз одной рукой приподнял задний край телеги, вызволяя застрявшее колесо. Тронный зал короля Дайна только общими чертами повторял пышные чертоги Трора — та же немыслимая высота потолков, строгие прямые линии, фигуры кряжистых кузнецов и рудокопов в тёмных нишах, столбы света, наклонно падающие из расположенных где-то наверху невидимых окон. Но вместо мрамора, малахита и золота здесь были серый гранит и блестящая сталь. И выглядело это даже внушительнее, чем помпезные Подгорные Чертоги. Бард слушал, как молодой король гномов поприветствовал своего родича на их варварском гортанном языке, состоящем, казалось, из одних согласных, и указал рукой в сторону тяжёлых бочек, которые с таким трудом были доставлены из Эребора. Король Дайн сошёл с высокого каменного трона и жестом приказал открыть их. Сопровождающие Барда люди одновременно издали изумлённый вздох: драгоценный камни, заполнившие одну из бочек до самого верха, отбросили на лица гномов причудливые яркие пятна, расцветили мрачный строгий покой весёлыми радужными бликами. Камни во второй бочке не светились, но Дайн, обеими руками залезший в неё, что-то одобрительно пророкотал Кили, и тот улыбнулся, впервые, пожалуй, за последние дни. Балин, стоявший по левую руку своего короля, вынул из-за пазухи и передал владыке Холмов маленький золотой предмет. Тот развернулся в широких ладонях Железностопа в изумительной красоты пояс, украшенный крупными изумрудами, лишь немногим уступающим размерами камням Гириона. Дайн кивнул одобрительно, спрятал пояс в недра своей собольей шубы и обратился к Барду, наконец-то перейдя на всеобщий язык. О поставке необходимых инструментов, их количестве и качестве, договаривались долго — в свите короля Дейла были бывшие фермеры, чьи дома оказались разрушены орками, и торговцы, пострадавшие от дракона, и теперь они с упоением торговались с хитрым гномьим королём. Самое удивительное, что на стороне людей выступил и Балин. — Почему твой советник выступает против своих? — Бард наклонился к улыбающемуся Кили. — Разве король Дайн не рассердится на него? — Да с чего ему сердиться? Ты посмотри, как они веселятся! Разве можно лишать короля удовольствия поторговаться, раз в кои-то веки представился случай? Бард удивлённо пожал плечами. Действительно, лицо Дайна, вольготно развалившегося на каменном троне, выражало полное удовлетворение. Балин на ступенях рядом с ним просто лучился, как привезённые им камни, а его борода ходила волнами. Люди, стоявшие на несколько ступеней ниже, тоже, похоже, не испытывали ни неловкости, ни страха — торг был азартный и нравился одинаково обеим сторонам. Наконец люди и гномы ударили по рукам, и Балин стремительно и легко сбежал с постамента трона. — Итак, судари мои короли, соглашение заключено, заплатите вы за своё железо ровно столько, сколько мы и рассчитывали. А теперь нам стоит отдохнуть и привести себя в порядок в выделенных нам покоях, — с этими словами старый гном развернулся и зашагал за провожатым в железных сапогах. Людей и гномов поселили отдельно: Барда и его дружину ближе к выходу и свежему воздуху, а Кили и его спутников — в глубине Холма, под привычными гранитными сводами. Через несколько часов Король-Под-Горой и его советник, отмокшие в горячих ваннах, в старых, но богато украшенных одеждах (правда, слегка отдающих драконом: сто семьдесят лет рядом с постоянно коптящей печкой — это не шутка), направились в пиршественную залу. Был уже поздний вечер, работы под Холмом давно закончились, гномы собирались весело отпраздновать приезд родственника своего короля, и в коридорах было пустынно. Кили сразу и не понял, как получилось так, что он оказался на каменном полу. В голове стоял звон от удара затылком, а взгляд его встретился с удивлённо распахнутыми круглыми серыми глазами с тёмной каймой по краю радужки и зелёно-золотистой вокруг зрачка. Молодой гном моргнул, голова перестала кружиться, и он увидел, что глаза принадлежат совсем юной девушке с копной рассыпавшихся по плечам и завесивших лицо ярко-рыжих кудряшек. Свет факела пронизывал эту непрочную пелену и бросал жёлтые отсветы на удивительно нежную кожу гномки, сквозь которую было видно биение тонкой голубой жилки на виске. — Ты кто, малышка? — только и сумел прошептать он, удар вышиб весь воздух из лёгких. — Сам молокосос! Борода не выросла, а туда же: «Малышка!» Девушка вскочила, и в следующее мгновение топот её сапожек затих за поворотом. — Балин… помоги, — только и смог прошептать молодой король, но его советник и друг всё понял. Он помог Кили сесть, потом резко сжал его грудную клетку, чтобы выпустить остатки воздуха, а после медленно начал отпускать. Неглубокий вдох, затем ещё один, глубже. Лёгкие, только месяц, как снова начавшие дышать без помощи эльфийской магии, отходили от удара. — Ну, вот, друг мой, ты и познакомился со своей невестой, — Балин отпустил Кили и присел рядом. — Вот этот ребёнок? Нет, вы точно издеваетесь, — молодой гном махнул рукой. — Ей ещё в куклы играть, какая помолвка? Разве что лет через тридцать. — Ну, ты своё обещание выполнил, Кили. А за тридцать лет многое может измениться, — Балин встал и подал руку королю, помогая подняться. Сын Торина подвигал плечами, глубоко вдохнул и, удостоверившись, что грудная клетка больше не собирается доставлять ему сюрпризов, продолжил путь. Гномий пир шёл своим чередом. Дайн провозгласил тост за гостей, а дальше эль полился пенной рекой. Жители Холмов шумели, кричали, смеялись, запевали песни и тут же бросали их, чтобы занять рты очередным куском хорошо прожаренного с травами мяса. Люди постепенно включились в веселье, тем более, что со многими из своих сотрапезников они сражались бок о бок в Битве Пяти Воинств. Кили поймал себя на том, что это первое пиршество после вечеринки у Бильбо прошлой весной тяготит его. Он наклонился к Балину с намерением предложить ему незаметно исчезнуть, когда зычный голос короля Дайна перекрыл общий шум: — Вы все видели, что мой родич честно держит данное слово. Одна пятая обещанного выкупа уже лежит в сокровищнице Железных Холмов, а оставшееся будет доставлено в течение четырёх лет. Король-Под-Горой сдержал и второе своё обещание и просит твоей руки, Рагна, дочь Бруни, моя внучатая племянница. И в доказательство серьёзности своих намерений он привёз тебе этот пояс. Молодой король, покрасневший от сотен обратившихся на него взглядов, встал со стула. Одновременно с ним с другой стороны от короля Дайна вскочила давешняя рыжая девчонка. Теперь, увидев её в полный рост, Кили понял, что погорячился, посчитав ребёнком. Но и взрослой она не была. Невысокая, чуть выше Бильбо, тонкая и узкоплечая, как подросток, в светло-сером платье, с копной уже растрепавшихся волос, она перевернула своим резким движением стул, и его грохот заставил умолкнуть даже тех пьянчуг, кто умудрялся болтать под речь короля. — Я не возьму этот пояс, — девушка сердито глядела в лицо деду, для убедительности спрятав руки за спину. — Если Король-Под-Горой так хочет взять меня в жены, пусть потрудится и скуёт пояс сам, а не отделывается чужим украшением. Или он не умеет молот в руках держать? — Почему же? — насмешка задела Кили. Теперь вопрос был не в том, хочет ли он жениться именно на ней или не хочет вообще ни на ком — девчонка усомнилась в его трудолюбии и умении, а для гнома не было обиднее оскорбления. — Обещаю, что ровно через год я привезу помолвочный пояс, выкованный мною для тебя. Посмотрим, какую причину не принимать его найдёшь ты тогда. Кили увидел, как Рагна обернулась на его голос, как удивлённо распахнулись серые глаза. А потом она, ни слова не говоря, выбежала из зала. Вскоре и Кили с Балином смогли удалиться: после того как неудачное сватовство Короля-Под-Горой было обсуждено со всех сторон и за его успех следующей весной выпито не меньше пары бочек эля на круг. Двое эреборских гномов неспешно шли в свои покои, когда зоркий взгляд лучника ухватил в очередной нише странный тёплый отсвет. Кили наклонился и поднял золотой гребень, украшенный светлыми голубыми топазами. На зубья намотался красновато-золотистый волос. — Не понимаю, почему Дайн требовал пояс с изумрудами? У неё же глаза топазовые, — пробормотал себе под нос молодой король и спрятал гребень в карман. Высокая крупная гномка с простым пучком полуседых волос стояла, прислонившись к стене возле покоев Кили. — Так вот ты какой, Король-Под-Горой, — она вгляделась в лицо молодого гнома сквозь очки с аквамариновыми линзами. А потом, видимо, не удовлетворившись осмотром, осторожно очертила пальцем его бровь, спустилась на скулу и проследила тонкий прямой нос. — На отца похож. Кили с трудом сдержался, чтобы не отпрянуть от её смелого жеста. Но остался на месте из уважения к пожилой даме — по виду этой женщине было столько же лет, сколько и королю Дайну. — Приветствую тебя, Бьядмюнья, — такая теплота в голосе Балина появлялась, только когда он разговаривал с родичами — братом, своим погибшим другом и его племянником или с ним, Кили. — И тебе привет, Балин, — гномка улыбнулась, и её суровое лицо на миг стало даже привлекательным. Она ласково прикоснулась к руке белобородого гнома, развернулась и зашагала прочь. — Кто это? — шёпотом спросил Кили. — Вечная невеста твоего отца. Если бы она захотела, ты мог бы быть её сыном. Но холодная красота кристаллов оказалась для неё притягательнее несовершенства любви, — Балин качнулся с носков на пятки и открыл дверь в свою комнату. — Спокойной ночи, Кили.

***

Утреннее солнце струилось через большое кварцевое окно. В лаборатории Бьядмюньи всегда было непривычно светло. Может, поэтому у неё часто слезились и болели глаза. А может, оттого, что всю свою жизнь она провела, выискивая взглядом еле заметные щербинки и неровности на гладких блестящих кристаллах. — Аккуратнее! — низкий голос тётки заставил Рагну вздрогнуть, и маленькая круглая линза, которую она несколько часов полировала мягкой замшей, едва не выскользнула из руки. — Что-то ты сегодня сама не своя. Пяти слов с утра не сказала, как будто у тебя язык к нёбу прилип. А стекло отложи, ты его скоро совсем в порошок сотрёшь. Рагна положила на стол линзу и принялась переплетать косу. — Тётя, а сколько лет королю Кили? — Через месяц исполнится семьдесят восемь. А что? — Так много? — принцесса подняла голову, и в ярком солнечном свете стали видны еле заметные золотистые пятнышки веснушек на носу и скулах. — А почему у него борода не растёт? — Почему не растёт? Растёт, только он её сбривает, — тётка медленно поворачивала в руках аквамариновый кабошон, наблюдая, как луч солнца скользит по его поверхности. — Как сбривает? Гном? Сбривает бороду? — Да, гном. А как ты хотела? Он же лучший лучник по обе стороны Мглистых гор. Конечно, если не считать эльфов. Что же ему, при каждом выстреле бороду на тетиву наматывать? — Бьядмюнья улыбнулась, наблюдая, как тёмно-рыжие тонкие брови выгибаются удивлёнными дугами. — Лучник… Ловкие пальцы перебирали волнистые оранжевые пряди, укладывали в тугую косу. — А как получилось, что ты была невестой короля Торина, а у него откуда-то взялся родной сын? Бьядмюнья вздохнула. Мало кто в Железных Холмах осмелился бы задать такой вопрос грозной кузине короля. Ещё меньше было тех, кому она бы ответила. — Что ты почувствовала, когда твой дядя сказал тебе, что ты выходишь замуж за Короля-Под-Горой? — Я разозлилась! — Рагна даже вскочила со стула, сжав руки в крепкие маленькие кулачки. — Как можно принуждать кого-то связывать свою жизнь с чужим гномом? А если он мне не понравится? А если я полюблю другого? Это неправильно! — Вот и я так решила. Что это неправильно — принуждать кого-то всю жизнь провести рядом с нелюбимым. — А, так это потому, что ты не любила короля Торина? — Нет, девочка. Это потому, что я знала, что он никогда не полюбит меня. Бьядмюнья сняла очки и невидящим взглядом уставилась куда-то в угол, мимо столба света, который лежал сейчас между беседующими гномками. — А… а почему ты знала? — Рагна внимательно всматривалась в непривычно расслабленное лицо тётки. — Потому что сердцу не прикажешь. А любящее сердце и не захочет никому приказывать. — Любящее? Так ты любила его, тётя? — Любила. И всегда буду любить, — голос Бьядмюньи звучал ровно и спокойно, как будто она не переворачивала сейчас весь мир своей юной племянницы с ног на голову. — Но он же изменил тебе! — брови Рагны сурово сошлись у переносицы. — А я его о верности и не просила, — на узких губах тётки появилась и исчезла мягкая улыбка. — Видела бы ты, каким счастьем светилось его лицо, когда он думал о своей Игрейне. — Она умерла, да? — Да. Когда Кили было всего два года. — Так мало… Они так мало были вместе, — младшая гномка уже не возмущалась поведением погибшего жениха старшей родственницы и подруги. Она со всей непосредственностью юности сопереживала ему. — Даже одно мгновение счастья стоит того, чтобы за него отдать жизнь, — Бьядмюнья перевела взгляд на столб света и прищурилась, наблюдая бесконечный танец пылинок. — Потомков Трайна нельзя не любить. В их сердцах тяжёлый пламень земных глубин перемешан с невесомым огнём солнца. В их волосах заблудился ветер. В их глазах сияют своим истинным блеском камни Одинокой Горы. Ты поймёшь это, девочка. Может, не сразу, но поймёшь. Рагна опять принялась теребить кончик косы. — А если я не смогу? — Что не сможешь, малышка? — Не смогу… отпустить его? — краска прилила к нежным щекам, тонкие волоски рыжих бакенбардов потерялись на пунцовом фоне. — Глупая, — Бьядмюнья всплеснула полными руками и рассмеялась. — Зачем прощаться, если вы даже ещё не встретились как следует? Давай лучше я тебя подсажу. Скоро полдень, караван отправляется обратно в Эребор. А наше окошко выходит как раз на главную дорогу. Тётка подсадила Рагну на высокую приступку, и юная гномка осторожно выглянула из-за тёмной шторы. Длинный караван из одолженных королём Дайном пони вытягивался по пыльной дороге. На тяжело гружёных телегах лежали непроданные за зиму плуги, бороны, топоры и пилы — всё, что скопилось на складах Железных Холмов. Две телеги топорщились ветками выкопанных зачем-то людьми кустов. Длинноногие тощие человеческие воины верхом на лохматых пони смотрелись уморительно, но Рагне было не до них. Черный, как уголь, и злой, как голодный варг, пони вертелся под молодым гномом. Жеребчик резко поворачивал голову и щёлкал жёлтыми зубами у самого колена всадника, а тот в последний момент успевал убрать ногу. Солнце искрилось на тонком серебряном обруче, сдерживающем волосы Кили, но ветер всё равно добрался до каштановых прядей и играл ими, то забрасывая в лицо, то пытаясь зацепить за плечо лука и коричневое оперение тёмных стрел. Вдруг всадник резко натянул поводья. Пони встал, как вкопанный, а Король-Под-Горой поднял взгляд на Холм. Рагне показалось, что он смотрит прямо на неё, и она с бешено бьющимся сердцем присела, спрятавшись под подоконником. Когда юная гномка набралась смелости снова выглянуть в окно, последние всадники уже скрывались за поворотом. В поднятой ими пыли было не разобрать масть лошадок.

***

Гёрд собрала обрывки пропитанных кровью и гноем перевязок и кинула в ведро. Рану она прочистила, мазь на берёзовом дёгте, хоть и пахла противно, но со своей задачей справлялась: угрозы гангрены больше не было. Второй человек, с прокушенным волком плечом, уже спал, напоенный маковым отваром. Она вытряхнула тряпки в очаг и пошла в гномье крыло, провожаемая неприязненными взглядами. После того, как король Бард уехал в Железные Холмы, власть в лагере людей перешла к бургомистру. Он вылез из своего угла, даже помылся, напялил яркие тряпки и начал распоряжаться, как у себя в городе. Первым делом послал парламентёров к лесным эльфам, чтобы договориться о поставке брёвен: тех, что валялись по берегам Долгого Озера, на новый город бы не хватило. До леса они не доехали, в первую же ночь на лагерь напали волки. Из пяти человек вернулись трое, из них один еле живой. Потом другая группа самовольно пошла на развалины Дейла и там попала под обвал. Вернулись все, но одному так размозжило ногу, что Гёрд с мастером Нарви пришлось полночи складывать кости да сшивать ткани, а потом двое суток дежурить у постели больного, не зная, выживет ли он. Глоин каждый день ругался с бургомистром, поражая окружающих цветистостью фраз на всеобщем и кхуздуле. Напряжение между гномами и людьми росло. Они по-прежнему позволяли Гёрд ухаживать за своими больными, скудная добыча охотников-людей шла в общий котёл и, конечно, никто не отказывался от муки и мёда, привезённых гномами от Беорна. Но больше не видно было смешанных компаний, не слышно, чтобы низкие голоса гномов подхватывали звонкие песни людей. Через двенадцать дней после отъезда короли наконец-то вернулись в Одинокую Гору. Пони и телеги тут же отправили обратно, гномы Железных Холмов не забрали только вороного конька, злого и кусачего, которого его всадник опрометчиво назвал Угольком. А надо было Балрогом, такая это была вредная и хитрая скотина. Старичок рыжий в походе совсем охромел и наслаждался отдыхом в конюшне. Бард, вернувшись, поставил бургомистра на место и за шкирку приволок к больным эсгаротского лекаря. У того из лекарств, конечно, были только умелые руки, но мастер Нарви выделил кое-что из своих запасов, и теперь в помощи гномов люди больше не нуждались. У Гёрд появилось свободное время, а с ним и нелепые, мучительные раздумья. Мастер Нарви устал гонять свою ученицу от обзорного окошка, выходящего на дорогу, к которому гномка прилипала каждую свободную минуту. От безделья она напросилась в помощницы к бывшему фермеру, тому самому, что привёз из Железных Холмов две телеги ореховых саженцев. И теперь Гёрд вела под уздцы чёрного жеребца, старательно оберегая руки — хитрая скотина так и норовила зубами прихватить. Работа занимала всё её время и почти все мысли. Да и за дорогой с поверхности следить было легче. Гёрд выводила Уголька из конюшни, когда солнце ещё только показывало свой краешек из-за далёких восточных холмов. По дороге к ней присоединялся низкорослый кряжистый человек, похожий на гнома не только фигурой, но и окладистой бородой, и молчаливостью. Вначале они воткнули в землю все привезённые из Железных Холмов прутики, поделив пустошь между Эребором и развалинами Дейла на большие прямоугольники. Гёрд несчётное количество раз пришлось гонять телегу к реке, чтобы вылить под каждый прутик по ведру воды. Потом один из этих прямоугольников начали пахать. Гномка медленно вела пони под уздцы, стараясь, ни на шаг не свернуть с прямой линии, а человек сзади налегал на плуг, разрезая землю глубокой бороздой. Коньку такая работа отчаянно не нравилась, он лягался, мотал головой, стараясь вырвать уздечку, или застывал на месте, упираясь всеми четырьмя копытами, и тогда Гёрд тянула изо всех сил, уговаривая упрямое животное. После заката, совершенно вымотанная, она возвращала Уголька в конюшню, но почистить его сил у нее уже не было. Хорошо, что там их всегда ждал Кили. Молодой король виновато улыбался усталой гномке и принимался обхаживать своё вредное животное. Пони жалобно ржал, тёрся мордой о плечо короля и всячески изображал из себя жертву. Поле засеяли последним мешком овса, заборонили. Больше сеять было нечего, и девушку опять стал притягивать кусок стекла над Главным Входом. Апрель радовал тёплой погодой, пробивающейся травкой и отсутствием волков. То ли их выбили охотники, то ли они нашли менее опасную добычу. Однажды вечером, стоя у обзорного окна, Гёрд увидела вдалеке облачко. Небо было чистое, солнце спокойно тонуло в лиловой полосе далёкого Лихолесья, а с юга надвигалось что-то непонятное. Пока Гёрд нашла Балина, чтобы сообщить об угрозе, кто-то из глазастых человеческих детей разглядел пони, телеги и то, что сидели на них вперемешку люди и гномы. Вернулся караван, который отправлялся в Гондор за зерном. Гёрд спустилась к Главному Входу. В широко распахнутые каменные двери вливался поток пони, людей, гномов и настоящих, огромных лошадей. Народу было намного больше, чем уходило месяц назад из Эребора. Гномка отошла в сторонку, чтобы не путаться под ногами. К ней подскочил Бофур, обнял, обдав запахами пота и пыли, и побежал дальше, выкликивая на ходу своего брата. Следом прохромал Нори. Гёрд отметила про себя, что нужно посмотреть, что у него с ногой. Видимо, ничего опасного, раз передвигается бодро, но всё же. — Простите… У нас есть вяленая козлятина и немного крупы, — гномка среднего возраста с усталым лицом стояла рядом с Гёрд, держа за руку девочку лет десяти. — Куда нам сгружать это? — Продуктами заведует Бомбур, — очнулась молодая целительница. — Пойдёмте, я помогу вам. Она помогла этой семье, попутно узнав, что они кочуют аж от самого моря Рун, что муж этой женщины и старшие сыновья — каменщики. Услышали, что вернулся Король-Под-Горой и прогнал дракона. Решили попытать счастья на севере. — С нами пришло много таких, — Бофур возвращался вместе с Гёрд, чтобы помочь очередным переселенцам. — Каменщики, кровельщики, строители мостов и дорог. Есть даже бондари и гончары. Гномы услышали, что Эребор свободен, и собираются со всего Средиземья. Славят короля Торина, изгнавшего дракона. Когда им говорят, что Торин погиб, не верят, — соратник погибшего короля печально усмехнулся в усы. — Для них он легенда. Гёрд всё порывалась спросить о Двалине и не решалась. Если бы с ним что случилось, она бы узнала. Все, кто остался в живых из тринадцати, стали друг другу ближе, чем родные. Целительница лишь краешком прикоснулась к этому удивительному братству, но часть их тепла распространилась и на неё. Они бы сказали. Последняя телега прошла в каменные двери. Следом — огромный гнедой жеребец. — О, а вот и Двалин, — Бофур широко улыбнулся и подскочил к коню, хватая его под уздцы. Бритоголовый гном тяжело спрыгнул на каменный пол, Гёрд на мгновение показалось, что Гора содрогнулась. Но, скорее всего, это у неё подкосились ноги от облегчения. Вернулся. Живой. Гномка попятилась и тихонько удалилась в полумрак. Снова перекрёсток главного коридора и пути в Целительские Покои. Снова, как месяц назад, она стоит за каменной стеной, сдерживая дыхание. И даже сил ругать себя за глупое поведение не осталось. Тяжёлые размеренные шаги Двалина Гёрд узнала бы даже в слаженном топоте хирда. Вот он приближается. Сейчас ещё два шага, и свернёт к своим покоям. Внезапно шаги замерли. Воин остановился. Гномка осторожно выглянула. Увидела, как Двалин, опустив голову, отворачивается от поворота к Покоям. Он что, искал её? Думал, что она здесь, а увидев крепко закрытые двери, огорчился? Мысли мгновенно испарились из головы. Она рванулась вперёд, обхватила руками за шею, ткнулась лицом в заросли пропахшей табаком бороды, осторожно прихватила губами узкую верхнюю губу, потом увереннее — нижнюю. А потом весь воздух куда-то пропал, в ушах зашумело, а его губы ответили так же жадно, требовательно. Двалин первым прервал поцелуй, ткнулся лбом в её лоб. — Подожди… Постой… Я же грязный, как гоблин. И пахну, наверное, так же… А сильные большие руки прижимают Гёрд к твёрдым рядам перевязи на его груди. Её руки безнадёжно застряли в спутанных длинных прядях, и ноги дрожат, как после тяжёлой болезни. — Дай я хоть помоюсь с дороги, а то мне неловко. — У меня в покоях ванна. А у тебя нет, — она подняла взгляд. Серые глаза, всегда такие цепкие, зоркие, смотрели с детским удивлением. Это рассмешило Гёрд. Она вывернулась из ослабевших объятий, схватила одну из рассыпавшихся по полу походных сумок, вторую руку протянула Фундинулу. — Идём. Ванна и впрямь была хорошая, вырубленная из огромного куска полупрозрачного оникса. И вода из горячего источника наполнила её быстро. А мыло Гёрд умела варить получше людских женщин. Пока воин отмокал в ванне, пока смывал с себя грязь и пот долгого путешествия, гномка успела распустить волосы, переодеться в тонкую сорочку, а самое главное — усмирить бешено колотящееся сердце. И сразу стало так спокойно и легко, как ни разу в жизни. Исчезли сомнения, утихла боль, которая настолько срослась с душой, что уже ощущалась как неотъемлемая часть самой Гёрд. И оказалось, что можно просто сидеть у приоткрытой двери, держа на коленях пушистое полотенце, смотреть, как мужчина, твой мужчина пытается промыть свою непослушную гриву, как, присев на край ванны, спускает грязную воду и ждёт, пока наберётся чистая. А пониже поясницы у него такие забавные ямочки, какие бывают у маленьких детей. И мысль о том, что у неё, Гёрд, тоже могут быть дети, у которых будут такие же ямочки, заставляет утыкаться лицом в полотенце, чтобы сдержать смех. Двалин намылил голову и взял остро наточенный нож. Он привык брить голову сам, по памяти. Но привык — это не значит, что должен. Гёрд положила полотенце и, подойдя сзади, осторожно вынула нож из его руки. Первая полоса открыла потемневшую от многолетнего загара кожу и синий узор древнего языка. Эти рисунки были младше рун, придуманных самим Махалом. Их создавали воины для воинов. Каждый элемент узора означал целое слово, а некоторые и несколько, но их значение было сокрыто от женщин и детей. Гёрд подозревала, что с каждой великой битвой в этом языке прибавлялось новое слово, новый рисунок. Где-то на теле Двалина среди синих отметин болит и память о бое, унесшем жизнь друга и его племянника. Но спрашивать о значении рисунков не принято. Вторая полоса открыла Гёрд, что у её любимого глубокие залысины. Гномы лысеют очень редко, и над плешивыми подсмеиваются. Кружок голой кожи среди пышных рыжих зарослей есть у Бомбура, но ему наплевать на насмешки. А его брат прячет поредевшую макушку под шапкой. То, что у великого воина может быть такой маленький недостаток, умилило Гёрд, и она поцеловала границу, где гладкая блестящая кожа встречалась с шершавой от сбритых волосков. Потом ещё полоса, с другой стороны. И ниже, ближе к границе волос, к искалеченному уху. Двалин молча позволял девушке орудовать острым ножом. Она внимательно осмотрела свою работу сзади, сверху… А потом скользнула в ванну. Рубашка намокла и завернулась, длинные волосы закачались в воде бронзовыми змеями. Гёрд глядела в лицо своему мужчине, не опуская глаз. Остальное она увидит, когда придёт время, а сейчас — прижаться щекой к руке, перебирающей мягкие бакенбарды, ощутить губами твёрдые мозоли от рукоятей топоров. — Почему я, Гёрд? Какую глупость он спрашивает. Ей совершенно некогда разговаривать. Гораздо важнее и приятнее проследить губами старый шрам на широком запястье. — Я же тебе в отцы гожусь… — А ты хочешь быть мне отцом? — выдох в тёплую мягкую кожу на сгибе локтя и назад, к ладони, только уже по внешней, загорелой и покрытой волосками стороне. — Нет! Ни отцом, ни братом быть не хочу. Мне уже сто лет не снились сны. А теперь я чуть ли не каждую ночь провожу рукой по твоей щеке… Вот так… А наяву за каждым поворотом чудится исчезающий кончик твоей косы. — Не за каждым, — Гёрд фыркнула ему в ладонь. — Что? — Не за каждым чудился. За некоторыми и правда была я. Он повернул ладонь, чтобы коснуться нежной кожи щеки тыльной стороной, и Гёрд прошептала в сбитые костяшки: — Как мне сказать, Двалин, если я сама ничего не понимаю? Но знаю, что только рядом с тобой могу дышать. Что с тех пор, как ты уехал, солнце не вставало. Что без тебя даже гранитный свод был мне в тягость, как какой-нибудь глупой человеческой девчонке. — Какие камни ты любишь, Гёрд? Хочешь, я скую тебе пояс с сапфирами, синими, как твои глаза? Помолвочный пояс! Сердце гномки стукнуло изнутри в грудную клетку, как будто хотело вырваться наружу. Она резко придвинулась к Двалину, обхватив его руками и ногами и не обращая внимания на выплёскивающуюся воду. Он замер, а потом осторожно прижал к себе одной рукой за плечи, поверх воды, а другой внизу, там, где кончается изгиб поясницы. — С бирюзой. Сделай его с синей бирюзой, — шептала Герд ему прямо в ухо, между слов иногда прикусывая мочку. — У меня было ожерелье, отец подарил на совершеннолетие. Я его очень любила. — У тебя его отняли? — ох, какие грозные ноты рокочут в голосе, как смешно они отдаются в её груди, крепко прижатой к его. — Я его смолола, — борода щекочет горло, совсем как во сне. И как во сне сладко тянет внизу живота. — У меня закончились травы, а бирюза помогает от болезней. Скуй мне пояс с бирюзой, Двалин. — Скую… Он рывком встал в ванне, держа Гёрд на весу, и шагнул через бортик. Вода выплеснулась, разлилась по мозаичному полу, а сверху, с их длинных перепутавшихся волос, падали звонкие капли. Пламя факелов дрогнуло от движения воздуха и заметалось, дробясь в сотнях отражений. Толкнув ногой дверь спальни, Двалин осторожно уложил Гёрд на жёсткий соломенный матрас. Мокрая рубашка обернулась вокруг бёдер, прилипла к животу и грудям. Двалин опустился рядом, от его крепкого тела повеяло жаром. Он осторожно коснулся жёсткой ладонью шеи Герд, провел пальцами вдоль окантовки выреза — нежно, бережно, точно боялся повредить ей. Герд же хотелось другого: ощутить силу его рук, окутать его собой, каждой клеточкой прочувствовать пламя, таящееся в нем, и раствориться в этом пламени. Она быстро встала с кровати и рванула рубашку вверх. Тяжело качнулись и заныли груди, внизу живота стало горячо, а мокрые волосы ударили по спине и ягодицам прохладными плетями. Конечно, мужское телосложение и его особенности не были для целительницы в новинку. Но когда эти особенности напрямую относятся к тебе самой — и очень целенаправленно относятся! — все лекарские познания пасуют, и остаются только женские инстинкты. Это инстинкт заставил ее опрокинуть Двалина на спину и обнять ладонью его член — Двалин со свистом выдохнул через стиснутые зубы, а Герд упивалась ощущением твердости и одновременно нежности, которая только и существовала для того, чтобы быть внутри нее, для нее, во имя нее. И все, что происходило потом — было только для нее. Двалин ничего не делал для себя, но в тот момент это было неважно. Герд чувствовала нежнейшие прикосновения к самым сокровенным местам, она хотела наконец ощутить то, что ей положено по праву — эту твердость, эту нежность, и эту боль, и — не может статься иначе! — это наслаждение, которое дарит женщине только мужчина, и никто больше. И было все. И боль, и наслаждение, и смятение, и экстаз, и сводящее с ума бесстыдство, и неуместная стыдливость — все было, и было так, как нужно, желанно было ей. И было бесконечно, пока Герд, обессилев, не упала на грудь Двалина, влажную и горячую, и не услышала неистовое биение его сердца. Проснулась она в полной темноте — факелы догорели, а внутренние часы, обычно безошибочно указывавшие положение солнца на невидимом из-под земли небе, блаженно молчали. Под щекой мерно поднималась и опускалась могучая грудь. Гёрд потянулась, ощущая, как приятно ноют мышцы бёдер. Минувшая ночь напомнила о себе стянутой кожей и желанием помыться. Она легко выскользнула из-под одеяла. Двалин повернулся на бок, и его дыхание снова стало ровным. Гёрд сполоснулась, с силой проводя руками по телу, представляя вместо них мозолистые жёсткие ладони. Но завтрак сам собою на столе не образуется, а в их послевоенном смешанном лагере с едой вообще было сложно и готовить отдельно не из чего. В недрах Горы организовали одну огромную кухню, где на печах, нагреваемых подземным огнём, под руководством Бомбура люди и гномы в больших древних чанах варили еду на всех. Туда Гёрд и направилась, по пути завернув к конюшням, чтобы узнать последние новости у вечно толкущихся возле пони мальчишек. Но вместо вездесущего Баина и его друзей ей встретился давешний человек-фермер, с которым она работала, делила хлеб и воду, но даже имени его узнать не удосужилась. — Слышь, девка, — фермер замялся, глядя на Гёрд сверху вниз. — Ты это… Выходи за меня. Это ничего, что ты широкоплечая и бородатая. Я никому тебя обидеть не дам. А если кто смеяться над тобой вздумает, быстро отведает моего кулака, вот. Гёрд от удивления не сразу поняла, что говорит этот переминающийся с ноги на ногу мужчина, а потом едва не задохнулась от сдерживаемого изо всех сил смеха. — Послушай, человечек, сколько тебе лет? — наконец смогла выдавить целительница. — Тридцать восемь. Но ты не смотри, что я не молод — я мужчина хоть куда! — А мне восемьдесят три, и я молода, красива и счастлива! Я хочу родить двоих или троих сыновей, а лет через пятьдесят дочку. И чем ты, девяностолетний, сможешь мне помочь? Иди наверх, человек, ищи женщину среди своих. Гномка развернулась и, уже не сдерживая широкой улыбки, поспешила вглубь, во владения Бомбура. — Гёрд, ты не видела Двалина? — из-за поворота вывернул молодой король. — Ищу его с самого утра. На завтраке его не было, в своих комнатах он не ночевал. Он не ранен? — Дай своему воину выходной на сегодня, узбад, — целительница вскинула голову, не зная, что из-за кружевного воротника показалось тёмное пятно поцелуя. — Обещаю завтра предоставить тебе его живым и здоровым. Она скользнула мимо и, пританцовывая, скрылась за поворотом. Кили постоял, растерянно глядя ей вслед, и машинально повернул голову направо, чтобы поделиться недоумением. Но за правым плечом было пусто, как и всегда в последние два месяца, и Король-Под-Горой, сгорбившись, медленно двинулся своим путём. Гёрд еле успела. Она вошла в свои покои, спиной открыв дверь — руки были заняты чашками с едой, щедро выделенной Бомбуром. Двалин как раз наклонился, чтобы поднять с пола сумку. — Ты уйдёшь, даже не позавтракав? — Счастье, с самого пробуждения заставлявшее девушку передвигаться, не касаясь пола, сдулось, как проткнутый рыбий пузырь. — Я думал… Я решил, что раз ты ушла, значит, не хочешь меня видеть, — Двалин мял в ладонях лямку сумки, не решаясь опустить её, но и не делая попыток пройти к выходу. — А кто обещал мне пояс с бирюзой? — Гёрд не глядя сгрузила чашки на стол, подошла к воину и положила ладони ему на плечи, утопив их в жёстком бизоньем мехе. — Или твои обещания — дым над горном, который нужно вытянуть наружу и развеять над Горой? Многострадальная сумка снова стукнулась об пол, а крепкие руки притиснули Гёрд к широкой груди так, что пряжка перевязи врезалась ей в ключицу. — Так ты выйдешь за меня? Ты не отказываешь мне? — его слова шевелили волоски, выбившиеся из наскоро заплетенной косы, и обдавали жаром ухо. Гёрд зажмурилась, сдерживая слёзы счастья, и изо всех сил обняла Двалина, пытаясь под одеждой почувствовать его крепкое мускулистое тело. — Конечно, выйду. Я без тебя не смогу жить, как ты не поймёшь. И старшего сына мы назовём Фили, да? А младшему имя выберешь ты. — Вообще-то, и это имя тоже я придумал, — в его голосе явно слышалось облегчение, судорожное объятие чуть ослабло, и Гёрд смогла сделать вдох. — Ладно, я тогда придумаю имя дочке, — её пальцы безнадёжно застряли в путанице его волос и длинного меха, но она только сильнее вцеплялась в полушубок, как будто чем ближе будет к своему мужчине, тем меньше между ними останется такого глупого недопонимания. — Кто-то что-то говорил про завтрак, — его губы коснулись виска Гёрд. — Угу. На столе. — Для этого нам надо расцепиться. — Точно. Но руки ни один не опустил. — Так как? — Я тебя отпущу, но с одним условием, — Гёрд подняла голову, вглядываясь в лучащиеся улыбкой серые глаза. — Ты больше не будешь сомневаться во мне. — Никогда, — и он снова поглядел на неё своим особым, проникающим в душу взглядом. Тем самым, которым видел её насквозь, до самого донышка, до детских обид и жарких снов, тем, от которого не оставалось никаких тайн. Это было так хорошо и правильно, что пузырьки веселья снова захлестнули душу Гёрд и заставили облегчённо засмеяться.