Вес золота

Люди покидали Гору. Длинная вереница мужчин, женщин и детей, сжимающих разной величины узлы, тянулась через Главные ворота. Кто-то махал руками остающимся гномам, кто-то кланялся в пояс, но были и те, кто демонстративно отворачивался и поджимал губы. Баин и трое его товарищей сновали в толпе, как стайка мальков. Они то прошивали насквозь цепочку людей, то подскакивали к одному, к другому гному. Окружили Бомбура, получили в руки по медовому леденцу на палочке, понеслись в голову колонны хвастаться матерям (Баин побежал за компанию). Вернулись, обнялись с Бофуром и, размахивая глиняными свистульками, побежали вглубь пещеры, где наблюдал за переселением король Бард. Гёрд улыбнулась мальчишкам и ответила на поклон худой светловолосой женщине, за руку которой цеплялась девочка. Выходили малышку, не зря целительница пожертвовала самым любимым своим украшением. Люди шли мимо, и на их лицах цвели улыбки облегчения — больше на них не будет давить тяжёлый каменный свод. Ничто не будет стоять между ними и солнцем, ветром, жирной чёрной землёй и пением вернувшихся с юга птиц. Ближе к обеду сплошной поток людей превратился в отдельные группы. Последним шёл Бард с несколькими бывшими стражниками, которые, похоже, станут основой его свиты, когда он, наконец, обретёт своё королевство. Рядом с ним, еле видный между высокими людьми, шагал Король-Под-Горой. — Сейчас ничего сказать не могу, мы в Эред Луине бронзовым литьём не занимались. Да и гномы Железных Холмов тоже, кажется, в этом не мастера, — Кили оглянулся направо, качнул головой и после небольшой паузы продолжил. — Я напишу Нарину, у него голова насчёт разных сплавов здорово варит. А осенью, когда он с остальным нашим народом сюда приедет, ты сам с ним поговори. Уверен, у него уже будет куча идей для ваших колоколов. Гном и человек остановились в распахнутых Главных воротах. — Спасибо тебе за приют и дружбу, король Килиан, — Бард учтиво склонил голову. Кили отвесил идеальный, выверенный до полудюйма полупоклон равного по статусу: — Всегда к услугам твоим и твоих родичей, король Бард. Люди ушли. Стук копыт лошадей и пони затих вдалеке. Узбад повернулся к целительнице, прислонившейся к стене. — Ты чему так мечтательно улыбаешься, Гёрд? — Послушай камень, Кили. Он поёт. Он радуется. Молодой гном встал рядом и точно так же прижался к граниту затылком, лопатками и ладонями. В его тело вошёл низкий гул. Не тот бьющийся медленным пульсом звук перед землетрясением, от которого сердце начинало бешено колотиться и ноги сами направлялись к выходу. А другой, торжественный, как победная песня, наполняющий кости силой, заставляющий кровь быстрее струиться по венам, помогающий всплывать перед мысленным взором видениям новых удивительных вещей, украшений и узоров. Эребор пел. Камни Махала славили его детей, освободивших их от ядовитого присутствия дракона, от шумной бестолковой толпы наземных жителей. Подгорное королевство дало приют и спасение, но теперь радовалось, освобождаясь от последнего бремени, оставаясь наедине со своими хозяевами и детьми, плотью от плоти своей. Ранним майским вечером в дверь старого ювелира деликатно постучали. Судри поморщился и сделал вид, что ничего не услышал. Через пару минут стук повторился снова. И снова. И снова. На двадцать девятом стуке искалеченный гном не выдержал и резким движением отодвинул от себя шлифовальный станок, в тисках которого был зажат маленький розовый камушек. Мало того что по приказу короля, который ему, кстати, приходился внуком, все более или менее ценные самоцветы, добываемые в Горе, откладывались для выкупа королю Дайну, так даже паршивенький гранат обработать не дают. Судри рывком распахнул дверь и замер. Перед ним с поднятым для очередного удара кулаком стоял Двалин. — Что, уже и мелкие гранаты забрать пришёл? Внучек приказал теперь гранит да песчаник в серёжки вставлять? — Нет! Я… Мне бы пояс, — нехарактерно смиренно передёрнул плечами здоровяк. Ювелир опустил взгляд на широкий кожаный ремень с железной пряжкой. — То есть не мне… В смысле, мне, но не для меня, — окончательно запутался главный военачальник Эребора и сердито насупился. — Какой пояс? — Судри понял, что, видимо, Двалин получил-таки сегодня по татуированной башке и без определённой помощи сформулировать свою просьбу не сможет. А пока не сформулирует — не уйдёт и работать не даст. — Помолвочный, — быстро отозвался гость. — Готовых нет. Обратись к внуку, он тебе из сокровищницы выделит. — Мне не надо готовый, — Двалин замотал головой. — Научи, как самому выковать. Старик опешил. Этот воин был, кажется, ровесником его непутёвому зятю. Впрочем, не его, Судри, дело, кто когда жениться надумает. Он развернулся и молча заковылял в комнату. Двалин принял молчание за согласие и шагнул следом, аккуратно закрывая за собой дверь. — Золото есть? — не оборачиваясь, поинтересовался ювелир. — Или из серебра ковать будешь? — Есть золото, — за спиной звякнуло, видимо, гость достал мешочек, чтобы продемонстрировать. — А камни какие? — Бирюза. — И где я тебе её возьму? — Судри развернулся, пристукнув клюкой. — В Эреборе её нет, да и была бы — вся на выкуп бы шла. — Вот, — Двалин достал из-за пазухи нитку голубых бус. — В Минас-Тирите купил. Думал как-нибудь подарить, но лучше на пояс. Ожерелье я в следующий раз подарю. Ювелир взял из широкой ладони глухо стукнувшую бусинами нитку, поднёс к свечам. Камни были отборные, в меру крупные, насыщенного чистого голубого цвета, с еле видными прожилками белого, как летнее небо с лёгким флёром облаков. Дорогая бирюза, ближне-харадская. Несмотря на название, доставить камни из Ближнего Харада, граничащего с Мордором и окружённого Великой пустыней, было гораздо тяжелее, чем из Дальнего, имеющего гавани Умбара и широкий Харадский тракт. Зато и ценились они дороже зелёных дальне-харадских. — Садись, рисуй, какой пояс хочешь, — Судри придвинул гостю кусок доски, когда-то бывший частью столешницы, и уголёк. Бумага, а тем более пергамент были непозволительной роскошью в возрождающемся Подгорном королевстве. Каждый крошечный кусочек, имеющий чистую поверхность, спускался в Сокровищницу для составления описи и учёта выкупа. Двалин сел и глубоко задумался. Ювелир устроился на своём месте и постарался спрятать улыбку в бороду, глядя, как вояка пытается заняться совершенно новым для него делом — создать красоту. Но только старик придвинул к себе шлифовальный станок, как в дверь деликатно постучали. Судри поудобнее перехватил клюку и направился к выходу, намереваясь отвадить посетителя ударом по лбу. За распахнувшейся дверью стоял король. — Дедушка… мастер Судри, не могли бы вы научить меня, как выковать помолвочный пояс? Старый гном снова молча развернулся и двинулся в комнату. Кили, немного потоптавшись на пороге, шагнул следом. — И ты рисуй, какой пояс выковать хочешь, — Судри сунул в руку внука второй уголёк. Кили встретился взглядом с нахмуренным Двалином и не удержался, заглянул в его доску. Там была изображена странная конструкция из палочек и кружочков в форме длинного прямоугольника. Пояс, понял Кили. Двалин женится. Мистер Двалин. Почти ровесник отца. Брат седобородого Балина. Женится. — Ну, и что ты намалевал здесь? — голос Судри сочился ядом. — Что это за узор? Её родовой? Твой? Переплетение их? Или ваших имён? — Не умею я узоры рисовать, — отшвырнул доску воин. — А здесь уменья-то много и не надо. Ты должен представить её, а на ней то, что ты бы хотел видеть. Какая хоть она? Двалин начал перечислять: — Гордая. Упрямая. Сильная. Умная. Кили нахмурился. Этим характеристикам соответствовали многие гномки, и его мать в том числе. Не то чтобы он не хотел счастья маме, но в том, что она могла выйти замуж за мистера Двалина, была какая-то неправильность. — А внешне-то она какая? — вздохнул старый ювелир. — Высокая. Статная. Глаза как небо летнее. Волосы как чистое золото — тяжелые, блестящие. Молодой король еле слышно выдохнул и нелогично расстроился: нет, всё же Двалин был бы неплохим мужем для мамы. Жаль, что этому не бывать. Интересно, кто его невеста? Высокая блондинка с голубыми глазами… «Дай своему воину выходной на сегодня… Обещаю завтра вернуть тебе его живым и здоровым». Гёрд? Они с Фили оказались провидцами? Ошарашенный догадкой Кили машинально оглянулся через правое плечо. Там была пустота. В сердце привычно провернулось лезвие. — Ну, а твоя? Эй, внук, ты меня слышишь? — А? — Кили вздрогнул, выныривая из воспоминаний. — Она… рыжая. — Рыжая, и всё? — не отставал дед. — Она как солнечный зайчик, — вспоминая свою невесту, Кили грустно улыбнулся. Так далеко была эта девочка от его забот и потерь. — Смешная, порывистая. Передвигается только бегом и всё сшибает. Тоненькая, но это потому, что совсем молодая, двадцать девять лет всего. А волосы, и правда, рыжие, кудрявые. Похоже, ни одна заколка в них надолго не задерживается. — Ладно. А ты какие камни будешь вставлять? — Топазы. Внук, конечно, король, хоть изумруды может использовать, хоть бриллианты – у него-то вредный Дори самоцветы отбирать не будет. Судри до сих пор не мог простить хранителю отвоёванной Сокровищницы, что въедливый гном не позволил ему завладеть мало-мальски добрыми камнями. — До какого оттенка калить будем? Голубого? Синего? — Вообще не будем, — Кили поглядел на деда горячим карим взглядом дочери. — Пусть будут природные, серые. — Но некалёные топазы стоят в десятки раз дешевле, — Судри покачал головой — взрослый парень, а таких вещей не знает. — Они похожи на её глаза — прозрачные, серо-голубые, как у… Оба гнома промолчали: они знали, какое имя едва не прозвучало. То самое, что Кили так и не смог произнести вслух ни разу с того дня, как узнал о смерти брата. Судри крякнул, повёл кривым носом и начал рисовать прямо на столе. Он объяснял своим неожиданным ученикам, какие узоры изначально были дарованы семи отцам гномов, как в течение тысячелетий они развивались, изменялись из рода в род, какие элементы приобретались и какие терялись с угасанием родов. Ученики, сосредоточенно сопя, пытались вспомнить рисунки на одежде своих избранниц, повторить их на грубой поверхности дерева. Угольки крошились, покрывая чёрной пылью руки и стол, а учитель совал новые и выспрашивал: — В этом месте именно под таким острым углом пересечение? А не так? И Кили хлопал себя ладонью по лбу — верно ведь, с поправкой мастера узор выходит точнее. За долгие годы работы ювелиром Судри немало перевидал родовых узоров, многие из них он сковал в помолвочных поясах. Орнамент невесты внука был ему знаком. И если сам жених видел свою наречённую только мельком и не запомнил прихотливого переплетения линий на отделке её платья, учитель смог воссоздать его быстро. С Двалином была другая проблема. Зоркий глаз и цепкая память не давали допустить ошибку, но руки, привыкшие к боевому молоту и топорам, просто не приспособлены были переплетать тонкие линии рисунка. Воин сопел, злился, вновь выводил крошащимся углём узор и вновь стирал начерченное тыльной стороной ладони. Тряпки, которые дал своим ученикам мастер, вскоре наполнились угольной пылью и только размазывали черноту по доскам. Гномы, увлечённые процессом рисования, вытирали неверные линии пальцами, ладонью, а то и рукавом. Наконец Двалин откинулся на стуле, удовлетворённый своим рисунком. Кили глянул на лицо отцовского друга и фыркнул, заслонившись доской. Сказать, что его военачальник был грязен — это сильно преуменьшить. Чёрные разводы темнели на щеках, причудливо скакали по крутому лбу и добавляли новые элементы в татуировки на темени. Кончик носа и ноздри были такого интенсивно чёрного цвета, что, скорее, должны были принадлежать уроженцу Кханда, если бы там водились гномы. Двалин насупился, но не отреагировал на смех Кили. Вместо этого он вытащил свой кинжал и стал демонстративно вычищать угольную пыль из-под ногтей. И при этом повернул лезвие так, что в нём молодой король разглядел свою физиономию. Видимо, в Кханде всё же водились гномы. И один из них сейчас как раз отражался в лезвии двалиновского ножа. Судри глянул на огарок свечи, объявил, что урок окончен, и бесцеремонно вытолкал учеников за дверь. Кили и Двалин шли по пустым коридорам, стук железных набоек гулко отдавался под высокими сводами. Им было по дороге — Двалин окончательно перебрался в комнаты целительницы, а умная девушка сразу по приезде поселилась поближе к королевским покоям — их расчистили и отмыли от копоти первыми, да и водопровод починили сначала тоже там. Дис устроилась в своих комнатах, память о которых пронесла через все годы скитаний, а для чудом выжившего сына приготовила ближайший покой — старшего принца, Торина. Впервые Кили оглядел небольшое помещение с окошком под потолком в странное утро своей коронации, и с тех пор не было в Подгорных чертогах уголка, который мог подарить юному королю такой же уют и умиротворение. Апартаменты Трора и Трайна так и остались незанятыми: слишком уж давили на психику огромные гулкие помещения, напоминавшие о былом величии и потерях. Скрылась за углом каморка старого ювелира, далеко у Главных ворот перекликнулась стража. Кили как раз проходил мимо бочки, в которой тушили факелы при замене их новыми, когда сильные руки схватили его и окунули в эту самую бочку по плечи, немного подержали и отпустили. Он стремительно вынырнул и развернулся, принимая боевую стойку и выхватывая из голенища карманный нож — единственное своё оружие. И встретился взглядом с лукавыми глазами Двалина, который стоял у противоположной стены коридора, сложив на груди перепачканные руки. — Негоже народу видеть своего короля чумазым, как человеческая ребятня. — Верно, — Кили широко улыбнулся и развернулся обратно к бочке, опуская руки в воду. Он попытался смыть основную грязь с кистей, поплескал водой в лицо и, удостоверившись, что Двалин стоит у стены, дожидаясь его, одним ловким движением подхватил бочку и выплеснул её содержимое на своего бывшего учителя, а ныне соученика. — Негоже воинам видеть своего начальника чумазым, как харадец. Двалин ухмыльнулся в мокрую бороду и развёл руки, по которым струилась грязная вода. — Только чем же мне теперь умываться? Воды-то больше не осталось. Так они и пошли рядом, роняя на пол коридора капли. Вскоре попалась ещё одна бочка, и Фундинул смог немного привести себя в порядок. В эту ночь впервые на памяти Двалина Кили прошёл мимо проёма, ведущего в Погребальный покой. Может, виной тому была грязная и мокрая одежда, может, то, что завтра предстоял хлопотливый день, а время близилось к полуночи. А может, создание красоты своими руками начало исцелять душу, застрявшую между памятью о прошлых счастливых днях и горем потерь в настоящем. Нескоро Судри разрешил своим ученикам начать плавку драгоценного металла. Но наконец огонь под тиглем был разожжён и увесистый жёлтый брусок расплылся в красноватую лужицу. Первым наполнил длинные узкие желобки формы Двалин, а за ним Кили взялся за рукоять ковша. И именно этот момент выбрала старая скрипка ювелира, чтобы потерять струну. Высокий звон поплыл по комнате, Кили резко развернулся, золотая струйка прочертила по столу широкую дугу, прожигая дерево, и золото плеснуло на пол. — Ты что же это делаешь, негодник? — тяжёлая рука деда опустилась на королевский затылок, Кили отскочил, сжимая в руке пустой ковш. — Мне послышался звук спускаемой тетивы! — Откуда здесь может взяться лук, недоумок! А ну вон отсюда! И чтобы духу вашего больше не было! Искалеченный мастер кричал, потрясая клюкой, и наступал на ошарашенных учеников. Кили вслед за Двалином вывалился за дверь и быстро закрыл её, отрезая вопли взбешённого деда. — Нехорошо как получилось. Но мне и правда показалось, что кто-то выстрелил из лука! — молодой гном потёр затылок: рука у деда оказалась тяжёлая. — Как же мы теперь будем, без учителя? Двалин пожал широкими плечами. Он был не виноват, но идти проситься обратно не намеревался. Если Судри выгнал Кили, то и Двалину у него делать нечего. — Может, к Дори обратимся? — предложил молодой король и сам поморщился. — Только не к нему! — воин так яростно мотнул головой, что длинные волосы задели стену коридора и едва не угодили в пламя факела. Попасть в руки сверхзаботливого хранителя Сокровищницы не пожелаешь и Врагу. Всех, кто оказывался рядом с ним, Дори пытался окружить своим вниманием, не дать оголодать, переесть, простудиться, перегреться и вообще вздохнуть свободно. Безграничному терпению его младшего брата Ори можно было только удивляться, а средний Нори постарался съехать как можно дальше от семьи, к переселенцам с юга. — А отец ведь сам тот пояс сковал? Без помощи ювелиров? — Твой отец был кузнецом. Мастером, не хуже, чем Судри в ювелирном деле. Он не только плуги да бороны ковал. Торин и меч мог сделать не хуже эльфийского, и цветы из железа для людских оград ковал такие, что от живых не отличить. И то ему пришлось целую зиму на один пояс потратить. Наверху метёт пурга, завывает ветер, а в Чертогах Торина стоит тишина. Буря сюда проникнуть не может, но холод пробирает до костей и заставляет кутаться в бизоний полушубок. В такие дни Двалин даже немного жалеет своей пышной гривы, пожертвованной в угоду памяти. Долгие часы на посту у главных ворот остались позади, сменщик, поёживаясь и отчаянно зевая, поглядывает, как из непроглядной мглы, накрывшей Долину Трайна, в окно стучит белая крупа и бессильно стекает по толстому стеклу, не сумев попасть в защищенный от непогоды гномий город. А в самом городе одно за другим гаснут окошки, и жители отправляются на покой. Королевские апартаменты остаются позади, чёрные, как будто неживые. Король Трайн отложил до утра построение планов, как вернуть Эребор, его измученный советник Балин, наконец, может забыться тяжёлым сном. Двалин покачал головой: нелёгкую ношу несёт его брат, сдерживая порывы впадающего в безумие короля. В окне кузницы полыхают алые отсветы горна. Принц Торин, старый друг и побратим, опять нашёл себе занятие, чтобы поменьше времени проводить рядом с отцом. Но теперь опасности нарваться на очередное совещание нет, и можно идти спать, а именно этого и хочется Двалину больше всего: рухнуть на матрас, укрыться с головой меховым одеялом и наконец согреться. Хорошо бы перед сном выпить горячего эля с травами, но в его доме нет трав, впрочем, и эля нет. У Торина тоже нет эля, но в кузнице должно быть тепло. Можно сообщить другу, что пора идти домой, а пока он смывает грязь и копоть, немного погреться. Торин оглядывается на хлопнувшую дверь и белозубо улыбается побратиму. Здесь не жарко, большой горн потушен, огонь пылает только в малом, рядом с которым стоит ковш в серебристых потёках. С тех пор как в начале зимы принц вернулся в Эред Луин, он больше не куёт вещи на продажу. Не кинжалы и мечи, не плуги и колёса интересуют наследника Синих гор. Плавится и тянется в проволоку кусок серебра — бывшие монеты, плата за работу в людских селениях. Снова и снова стучит маленький звонкий молоток, свивают щипцы звенья в цепь, а готовое изделие летит в ковш на переплавку. — Заходи, Двалин. Гляди, у меня почти вышло, — в его руках блестит текучей змейкой тонкий серебряный пояс. Двалин подходит ближе, осторожно берёт в руки сверкающий ручеёк. — Почти? Да я не видел пояса красивее! Действительно, серебряная змейка переливается звеньями, будто чешуёй, в узоре по краям угадываются мотивы Торина и какие-то незнакомые переплетения, звенья посередине складываются в руны. Если приглядеться, то можно прочесть имя «Торин», но второе не даётся — руны сливаются, «е» не отличить от «и». — А много ли ты их видел, дружище? — синие глаза принца сверкают смешинками. И верно, Двалин не может припомнить ни одного помолвочного пояса, который он видел бы так же близко. — Что, и этот расплавишь? — Расплавлю, — Торин берёт из широкой ладони Двалина сверкающий ручеёк. — Этот недостаточно хорош. Гляди, руны при сцеплении деформировались, имён не прочитать. И места под камни оставлено недостаточно. Нужно, чтобы янтарь играл, просвечивался насквозь, переливался, как её глаза. А серебро чтобы пело её голосом, звонким, как капель в весеннем лесу. Двалин опасливо косится на друга. Странное это чувство — любовь. Настигает внезапно, как орк из засады, не щадит ни рудокопа, ни принца. Впрочем, орк бы тоже не пощадил. А вдруг выйдет так, что ты влюбишься, а предмет твоих мечтаний уже замужем или полюбит не тебя, или вообще, как Бьядмюнья, невеста Торина, за своей работой никого видеть не захочет. А гномы влюбляются один раз и на всю жизнь. И что же, всю жизнь страдать из-за неразделённого чувства? А если любовь окажется взаимной – и того хуже. Постоянно думать в походе, как там жена и дети, не обижают ли их люди на рынке, не прорвались ли в Долину орки, хватит ли им денег до его возвращения. Нет уж. Семья — слишком опасное дело. Лучше и дальше водить караваны торговцев через дикие земли. Там хоть ясно, где враг, где друг, и думы здесь же, не далее ближайшего перевала, а не за сотни лиг. Двалин осторожно открыл дверь своего нового дома. Гёрд улыбнулась, откладывая в сторону рукоделье. Сколько раз он просил, чтобы не ждала его, ложилась спать. Ведь не на битву он уходит, а всего лишь к учителю. Впрочем, в его возрасте это почти одно и то же. Сказать ей, что мастер их прогнал? Что помолвочный пояс придётся покупать? Нет уж! Не настолько он безрукий старый пень. В сияющих глазах Гёрд растворились без остатка его потери, тёплые руки, обвившие шею, отодвинули в сторону все тревоги. Да разве есть на свете что-нибудь, что было бы невозможно кинуть к ногам любимой? Он пойдёт завтра к старому ворчуну, он выпросит прощение себе и своему королю. Потому что даже гордость не важна, если тебя обнимают родные руки. — Гёрд, мы с Кили испортили стол мастеру Судри. Ты не рассердишься, если я отнесу ему один из наших? Нам же хватит одного стола, а потом я куплю новый. — Делай, как считаешь нужным. Мягкие губы коснулись мочки уха, и желание отдалось пульсом в паху. — К тому же, каменный стол надёжнее… я имею в виду устойчивее… Она счастливо рассмеялась, закидывая голову, волосы развернулись тяжёлой золотой волной, теряя заколки, а на стройной шее билась тонкая синяя жилка. Следующим вечером Двалин опустил свой стол у дверей мастера Судри рядом со столом, который принёс Кили. — Ни к чему тебе было свой тащить, Двалин. Я виноват, мне и ответ держать. К тому же я один, зачем мне в каждой комнате по столу. Молодой король выдохнул, зажмурился и осторожно постучал в дверь. Старый гном открыл после третьего настойчивого стука. — Проходите оба. Деревяшки свои снаружи оставьте, нечего мне комнату загромождать, чай, не королевские покои, — Судри похромал внутрь, продолжая ворчать. Пострадавший стол был отскоблен начисто, металл вынут, дорожка, прожжённая им, вычищена и заделана опилками с клеем. На столе уже лежали формы, щипцы, рукавицы, а в углу, на малом горне, плавилось в тигле золото. Мастер ждал их. Ученики переглянулись и заняли привычные места.

***

— Не дело это, с эльфами дружбу водить! — маленькие карие глазки недобро сверкнули под насупленными белоснежными бровями. — Да какая же это дружба, Балин? — Кили досадливо поморщился. Стоило только произнести слово «эльф», и его родич из мудрого советника превращался в недалёкого упрямца. — Это всего-навсего торговый договор. Как с Эсгаротом или с дядей Дайном. Что, лучше будет, если мы тот же лес будем у бургомистра втридорога покупать? — А ни к чему нам сейчас лес. Скоро орешник вырастет, который люди на Пустоши посадили, будем у них покупать. — Балин, того орешника лет двадцать ждать. А кровати да шкафы сейчас нужны. Подумай сам, осенью народ из Эред Луина придёт. Что ж нам, малых да старых на холодный камень спать укладывать? — Деды-прадеды наши на камне спали, и нам не зазорно! — раздвоенная борода воинственно вздёрнулась, смахнув со стола испачканное чернилами перо. — А на договор с длинноухими не будет моего позволения! Балин развернулся на пятках своих когда-то щёгольских сапог и вылетел за дверь, не забыв хлопнуть ею напоследок. Кили поглядел, как из широких щелей рассохшегося полотнища сыплется какая-то труха, и приписал на лежащем перед ним листе ещё один пункт — тисовые брёвна. Вот и проверим, друг или недруг гномам древний лесной король. Он-то сразу поймёт, что не на столы да стулья пойдёт твёрдый тис — на луки. Так же, как оленьи рога и сухожилия. Молодой узбад ещё раз перечитал текст, дописал несколько учтивых слов в конце и запечатал свиток сургучом, вдавив в него отцов перстень. Боязно посылать письмо без одобрения советника, но куда деваться? Это Балин может лелеять старые раны и обижаться на то, что эльфы держали их отряд в темнице, а потом стояли под горой, дожидаясь, пока гномы оголодают и вынесут золото в обмен на еду. Кили такого права не имеет: на нём ответственность не за десять воинов, а за весь народ, за тех, кто с детьми и стариками уже пришёл в Эребор, услышав о смерти дракона, и за тех, кто заканчивал свои дела в Синих горах, чтобы пуститься в путь через всё Средиземье. Досада на учителя занозой засела в сердце и путала мысли. Кили прошёл по своим небольшим покоям раз, другой, и вдруг так же стремительно, как до этого Балин, вылетел за дверь. Если думы клонят голову, не дают вздохнуть, есть три способа от них избавиться: найти кого-нибудь, с кем можно потренироваться бою на мечах, пойти в кузницу или помочь каменщикам. Первый способ отпадал — слишком много воспоминаний всплывало, стоило только взять в руки меч, а отвлечь от них сейчас было некому: Двалин занят и не станет отрываться от дел, чтобы погонять захандрившего узбада. В кузнице стоял гомон и гвалт — Глоин командовал целой толпой пришлых гномов, которые правили испорченные драконом и временем мечи и топоры, перековывали щиты и шлемы. Кили потоптался на пороге и развернулся к Главному Входу. Там, в разорённых драконом залах и обрушенных коридорах, трудились каменщики. Среди них не было никого из команды Торина, так уж получилось. Но это и к лучшему. Дис разогнула ноющую спину и оглядела свой угол, любуясь проделанной работой. Уже почти весь потолок был отмыт от копоти и грязи, тонкая каменная мозаика сверкала сочными красками, в чистое кварцевое стекло лился рассеянный свет солнца. Она опустила голову и прищурилась, вглядываясь в копошащихся далеко внизу гномов. Смауг, эта мерзкая скотина, использовал Большой Зал Совета как туалет, и за более чем полтора столетия тут скопилось столько гадости, что месяц вывозить придётся. Гномы откалывали слежавшееся дерьмо, как руду, грамотно прокладывая шахты в многолетних напластованиях, грузили на телеги и вывозили всё на главную дорогу, а там уже ждали фермеры, разбирая вонючее удобрение. Принцесса наклонилась пониже, следя за простой серебряной заколкой, скрепляющей каштановые пряди. Неужели сын? Король возит дерьмо на тачке… Впрочем, этим королям не привыкать к чёрной работе. Брат вылетает из пещеры, в которой заседает королевский совет, как камень из пращи. Дис украдкой бросает взгляд на отца. Лицо короля Трайна сейчас краснее обычного и похоже на большой плод, которыми торгуют смешные полурослики, — помидор называется. Шрам, пересекающий лоб, пустую глазницу и щёку, выделяется белым страшным жгутом, посреди лба бьётся синяя тугая жила. В руках отец сжимает простой венец принца — нет у короля Эребора короны: потеряли гномы её вместе с головой Трора. — Сын мой может сколько угодно горбатиться в своей кузнице, а мне, прямому потомку Дурина, сыну Короля-Под-Горой, не к лицу сидеть, поджавши хвост, в забытом Махалом медвежьем углу, в тысячи лет назад опустошённых Синих горах! — Могучие руки отца сминают золотой венец, как тонкую проволочку. — Балин! Шли гонцов по всем коленам Дурина. Пусть собирают войско. Мы идём в Морию. — Ваше величество, — невысокий русоволосый Балин почтительно склоняет голову, но его цепкие карие глаза горят непривычным огнём. — Не стоит утруждаться. Никто не придёт нам на помощь. Всего три года прошло с великой битвы при Азанулбизаре. Народы наши едва раны залечили. Нет у потомков Дурина сейчас сил на войну. Да и слова Дайна о том, что морийский ужас не спит, все слышали. — И ты туда же? Вон отсюда, молокосос! — отец ударяет кулаком, окончательно превращая венец в бесформенный комок золота, самоцветы вылетают из оправ и скачут по каменной плите, заменяющей стол. — Чтобы духу твоего здесь больше не было! Где были мои глаза, когда я взял в советники недоросля? Балин гордо вскидывает голову, увенчанную стоящей дыбом шевелюрой, и шагает к двери. Дис украдкой оглядывает остальных советников и друзей отца. Все, как один, седовласые, с расчёсанными и аккуратно заплетёнными бородами, они прячут глаза, не решаясь встретиться взглядом с разъярённым Трайном. — Совет окончен, — рычит король Синих Гор. — Все свободны. Дис выскальзывает из пещеры первой. Она не может понять, что делает на таких вот сборищах, больше похожих на спектакли с заранее расписанными и выученными ролями, но с тех пор как погиб Фрерин, отец требует, чтобы она занимала место брата и училась управлять народом. Только это мало похоже не управление. Торин ещё пытается что-то сделать, говорит о расчистке заваленных пещер, о покупке продовольствия у жителей Келедула и Рат Терага, а у Трайна все речи лишь о войске да оружии. Советники же только молчат, не решаясь встревать в распри отца и сына. Кто-то из них привёл недавно старшего Фундинула, порекомендовав его королю как разумного и уравновешенного гнома. Но, видимо, недолго Балину быть в советниках, первое же возражение Трайну будет и последним. Юная гномка углубляется в уже расчищенные переходы. Там, впереди, идёт работа над будущим Главным Залом. Давнее землетрясение проломило свод большой пещеры, создав огромный двухъярусный грот. И сейчас часть гномов пробивает проходы в соседние пещеры, часть ровняет потолок, покрывая всех, кто копошится внизу, серой гранитной пылью, а часть придаёт остаткам перемычек вид стройных возносящихся ввысь колонн. Где-то здесь трудится весёлый златоусый Хальв, у него всегда найдётся слово, способное рассмешить печальную принцессу. Старшие подруги говорят, что Хальв влюблён в Дис, но девушка старается об этом не думать. Во-первых, в сорок два года слишком рано мечтать о замужестве, а во-вторых, принцесса не простая гномка, не вольна она в своих чувствах. Да и не пара простой кузнец дочери короля. Вон сколько они за годы странствий повстречали разных гномьих правителей, и почти у каждого по одному, а то и по два холостых сына. За кого отец прикажет, за того и пойдёт замуж Дис. А добрые улыбчивые голубые глаза будет беречь в самом потаённом уголке сердца, там, куда никому хода нет. — Поберегись! — резкий крик над головой заставляет Дис отпрыгнуть в сторону. На место, где она только что стояла, погруженная в думы о нелёгкой доле принцессы, падает каменная глыба, в стороны летят осколки. — Ты с ума сошла? — сильная рука цепляет юную гномку за плечо и тянет дальше, куда не долетает пыль и каменное крошево. Синие глаза брата сердито сверкают из-под насупленных бровей. – Что ты здесь делаешь? — Ничего, — Дис сдувает выбившийся из причёски смоляной локон. — Просто мимо шла. — Мимо, значит, — Торин выпрямляется, по-отцовски складывает руки на груди и ухмыляется в короткую стриженую бороду. — Знать бы ещё, к кому ты «мимо ходишь». Молчу, молчу, — смеётся он, видя, что кулаки сестры упираются в узорчатый поясок, подбородок задирается и даже бакенбарды, кажется, встают дыбом от возмущения. — Скажи лучше, чем закончился совет. — Ничем не закончился. Отец Балина прогнал, — возражать Торину больше не хочется, его улыбка способна отбить воинственный пыл даже у орка. Если бы брату вдруг пришла такая немыслимая блажь — улыбаться оркам. Отсвет чьего-то факела скользит по лбу Торина, сверкнув золотом в капельках выступившего пота. На мгновенье Дис чудится на голове брата венец, широкий и тяжёлый, какой был у дедушки Трора. — Значит, опять всё впустую, — веселье Торина гаснет, лоб прорезает резкая вертикальная складка. — Ну, и плевать. У меня есть ещё деньги. Хватит на то, чтобы закупить в Низине солонины пудов двести, а весной будем дальше думать. Может, отец, наконец, поймёт, что мы в этих горах не просто зиму пережидаем. Нам здесь жить долго. Принц разворачивается, поднимает тачку и возвращается к куску гранита, который едва не убил его сестру. Он ловко поддевает камень, и тот тяжело переваливается в тачку. Торин налегает на ручки, мышцы на голой, покрытой потёками пота и каменной пыли спине вздымаются крутыми буграми. Чёрные длинные кудри, как всегда небрежно собранные в подобие косы, растрепались и растеклись по влажным лопаткам. Тачка скрежещет колёсами по каменному крошеву и трогается с места. От тяжёлых шагов брата из-под сапог взвиваются облачка пыли. Юная принцесса оглядывается, замечает прислонённую в углу метлу. Надо убрать каменное крошево, пока оно не попортило колёса тачек. Седая принцесса проводила взглядом голую спину сына с прилипшими к мокрым лопаткам каштановыми прядями, спрыгнула на нижний помост и передвинула козлы. Через два года после того как гномы Эребора обосновались в Эред Луине, кто-то впервые назвал их новый подземный город Чертогами Торина. Торина, не Трайна, хотя отец был ещё жив, и венец свой он починил. И даже достаточно мудро правил в перерывах между безумными мечтами и бесплодными совещаниями. Но не в венце дело. По-настоящему увенчан тот, кто взваливает на свои плечи тяготы всего народа. Погибнуть в битве легко. Гораздо тяжелее сделать так, чтобы твоё имя связывали со своими упованиями несколько поколений. Будет справедливо, наверное, если и этот возрождённый город переименуют в Чертоги Килиана в честь её за одно утро повзрослевшего сына.