Юность

      В памяти смутно маячит образ матери. Мы встречались несколько раз, обычно раз в год-два. В свои приезды она обычно много времени проводила со мной, дарила подарки и водила по разным развлечениям. Вначале мне было это интересно, я тянулась к ней, с нетерпением ждала приезда, даже частично копировала ее манеры, пыталась подстроиться под стиль. Но пару лет назад как будто впервые осознала всю ситуацию.       Она бросила меня. Я четко помню свою жизнь у опекунши, которую с рождения считала дальней родственницей. А потом, когда пришел черед идти в школу, в жизни появился отец, за ним и мама. Впрочем, она быстро растворилась, уехала за границу строить прекрасную жизнь без меня. Я же получила отцовскую холодность, рамки и презрение Норта и Дейлы. Меня не обучали с таким рвением как брата и сестер, не прививали светских манер, будто заранее выкинув из круга, где всегда была семья. Этому я тоже вначале была рада, продолжая свободно общаться с друзьями, проводить дни так, как мне хотелось.       Предстоящая встреча с матерью не радует. Я не хочу ее видеть сильнее, чем год назад. Осознаю, что боюсь увидеть то же равнодушие, что вижу на лице отца. Но скорей всего его и увижу. Она может сколько угодно улыбаться, изображая радость встречи, но, стоит мне сказать о своих проблемам, повеет холодом. Я знаю это наверняка. Не может человек переживать за своего ребенка, если бросил его в самом начале жизни.       Дни до встречи тянутся так же долго, как и предыдущие. Меня это нисколько не радует. Меня с тем же упорством отправляют в школу, пытаются принудить к учебе. Приходится вытерпеть разговор с Мираклом о моем плохом поведении и принять список пропущенных заданий. Я почти не слушаю и бумажку опускаю среди учебников, не глядя куда.       Только компания ребят относится к моей отстраненности спокойно. После выходки на спортивной площадке всяческие идеи о спасении исчезают. Они просто проводят время рядом, молча или обсуждая какую-то ерунду. Я почти не втягиваюсь в общение, но начинаю прислушиваться. Рядом с ними чувствую себя спокойнее, не такой пустой и безжизненной. Они же провожают меня в субботу перед встречей с матерью.       Захарра и Маар по очереди крепко меня обнимают. Подруга всерьез напоминает про шансы выбраться.       — Попробуй с ней. Знаю, ты говорила, что она тоже вовлекла тебя в школу, но… может, ей стоит в полной мере увидеть, как тебе плохо здесь, — настойчиво шепчет она, крепко удерживая меня за локти. — Просто попробуй, еще разок.       Я устало выдыхаю, но выдавливаю из себя кислую благодарную улыбку. Спорить и кричать не хочется. Как и пытаться что-то доказать человеку, которому плевать на меня. Захарра слабо улыбается мне и вдруг легко чмокает в щеку и снова обнимает.       Я прощаюсь с Драгоциями и Мааром. Фэш все наше прощание торчит неподалеку, изредка кидая взгляды в нашу сторону. Он все время крутится рядом, но чаще молчит, вообще не обращает на меня внимания. Его присутствие я объясняю лишь нуждой быть рядом с друзьями.       — Василиса, извини, но Захарра права. Тебе стоит попробовать, — когда мы отходим, замечает Ник.       — Да. Может, не сильно красиво с нашей стороны, но мы обсуждали, как можно тебе помочь, — включается в нравоучения и Диана. — Конечно, Маар прав: мы бессильны перед родителями, зависимы от них. Но шансы достучаться есть. Я искренне надеюсь, что у тебя получится.       Я вновь молчу, лишь глотаю собственные крики о родительском безразличии. Горло стягивает рыданиями. Осторожно выдыхаю, пытаясь унять эти ощущения. Диана и Ник, кажется, понимают мой ответ. Мы пересекаем двор в молчании. Они не спешат меня отпускать, тоже обнимают по-очереди. Уходят вперед, давая мне возможность встретиться с матерью один на один. Я провожаю их взглядом, но сама за ворота школы не спешу. Стараюсь не смотреть в сторону знакомой фигуры.       Она смиренно ждет меня. Я ощущаю на себе ее взгляд. Сама смотрю на нее, но долго не задерживаю внимание на лице. С неким отвращением оглядываю хрупкую фигуру, подчеркнутую элегантным светлым платьем. По ней не скажешь, что она моя мать, скорее, старшая сестра.       Найдя в себе силы, подхожу ближе. Застываю на расстоянии вытянутой руки, не желая подходить ближе. Она сама делает эти маленькие шаги и осторожно касается пальцами плеча. Я дергаюсь в сторону, бросаю предупреждающий взгляд. Приветствия повисают в воздухе.       — Мне кажется, ты похудела и побледнела, — тихо замечает мама, наверняка разглядывая меня. — Тебе не нравится эта школа?       — Не нравится, — сухо и резко произношу я, невольная над собственными связками, позабывшими, как работать.       Кажется, она вздрагивает. Тонкие пальцы вновь тянутся ко мне, уже к лицу. Я вновь не даюсь, мотнув головой. Ее рука безвольно опускается.       — Ты не против посидеть в кафе? Наверняка успела проголодаться.       — Ладно.       В ее машине устало прислоняюсь лбом к стеклу и прикрываю глаза. Улавливаю тонкий приятный запах ароматизатора и невольно прислушиваюсь к цветочным нотам. Она не спешит трогаться с места. Я ощущаю ее взгляд на себе, но лишь жмурю глаза и крепче стискиваю плечи. Автомобиль наконец трогается с места.       — Включить музыку? Какая тебе больше нравится? — негромко, словно осторожничает, спрашивает Лисса.       Выдохнув, делаю усилие над собой и своим голосом.       — Такую за рулем не слушают, — выдавливаю все так же хрипло и натужно. — Мне все равно.       — Тебе нравится более экспрессивная музыка, верно? Слушаешь рок? — продолжает она разговор все так же тихо.       Я вновь выдыхаю и морщусь. Всего пару-тройку дней хожу без телефона, но уже чувствую себя полностью вымотанной. Без музыка тяжело. Нет больше моей защиты от внешнего мира, нет возможности успокоиться, найти в себе равновесие.       Она все-таки включает музыку. Что-то спокойное и мелодичное. Я сразу жадно прислушиваюсь, пытаюсь найти в незнакомых нотах толику необходимого мне покоя, утешения. Почему-то вспоминаю про тренировки. Мы с Ольгой в последние годы всегда вдвоем подбирали музыку, ориентировались по моему настрою. Тренерша называла это поисками идеального образа. Теперь ничего подобного в моей жизни не будет.       Против воли по щеках скатываются первые слезы. Я поспешно смахиваю их пальцами, тихонько выдыхаю в попытке успокоиться. Не справляясь, беспомощно вцепляюсь ногтями в коленки, переключая боль внутри на внешний раздражитель. Одну кисть внезапно накрывает теплая ладонь, пальцы, успокаивая, мягко стискивают мои пальчики. Опешив, не вырываюсь. Но и не поворачиваюсь. Ком в горле становится только туже.       В кафе первым делом убегаю в уборную, чтобы привести себя в порядок. Прохладная вода приятно бодрит, слегка остужает горящую от слез кожу. Я даю себе еще пару минут и безо всякого желания возвращаюсь к столику. Из-за меню сразу показываются синие глаза матери. Она с тревогой наблюдает за тем, как я сажусь напротив и поспешно откладывает меню. Я же наоборот берусь за книжицу и закрываюсь ею.       Аппетита нет, так что заказываю первое попавшееся блюдо для вида. Все это время ощущаю на себе внимательный взгляд Лиссы. Ее интерес начинает раздражать и я с удовольствием хватаюсь за собственные сильные эмоции. Отвечаю ей гневным взглядом. Чем больше разглядываю красивое лицо матери, наверняка дорогие украшения и одежду, тем больше внутри закипает ярость. Становится очевидным, на что она меня променяла. Меня и мое будущее.       — Замечательно выглядишь. Видно, что прям цветешь и пахнешь, — со всем ядом, что клокочет внутри, шиплю я и окидываю ее беглым презрительным взглядом.       — Василиса…       — И совесть наверняка по ночам не мучает.       Она замирает с раскрытым ртом и поспешно отводит взгляд. Я раздраженно выдыхаю в ответ, недовольная ее молчанием. Не сдержавшись, ударяю ладонями по столешнице, вынуждая Лиссу вздрогнуть от неожиданности. С яростью смотрю на нее и уже тянуть за солянкой, желая швырнуть ее в мать. Тонкие пальцы быстро перехватывают мою руку, с мягким предупреждением сжимают запястье. Я тут же дергаюсь, подскакиваю со стула.       — Никогда. Не смей. Меня. Трогать! — раздельно произношу я, постепенно повышая голос, и толкаю в ее сторону подставку с салфетками, берусь за следующий предмет, готовая бросить в нее его и все, что попадется под руку. — Мне отвратительны твои прикосновения!.. Отвратительно твое холенное лицо!.. Ты вся мне отвратительна! Я ненавижу тебя! Тебя и отца! Вы мне жизнь сломали!.. выкинули… продали ради своих целей! Ненавижу!.. Все из-за вас!.. Вы… виноваты!.. Ненавижу!..       Голос срывается вместе с дыханием. Ярость отступает, оставляя бессилие. С последним запалом толкаю ногой стул и отступаю от стола. Собираюсь прихватить рюкзак и умчаться, но руку опять перехватывают. На этот раз вырываюсь вяло.       — Понимаю, тебе сейчас непросто, — успокаивающе произносит Лисса и вдруг обнимает меня. — Новая школа, новые условия… нужно время, чтобы привыкнуть.       Она крепче стискивает меня в объятиях, поглаживает по голове. А я, застыв от изумления, не знаю, куда себя деть. Вновь накатывает слабость вместе с рыданиями. Я пытаюсь опять подавить всхлипы и все так же не могу. Знакомы и такой неуловимый аромат жасмина и свежести делает меня уязвимой. Крепкие бережные объятия и тепло кожи делают меня уязвимой. Я вдруг чувствую себя нужной, чувствую себя под защитой и не могу больше держаться за свою силу. Сама прижимаюсь к ней, жадно вдыхаю запах ее духов, цепляюсь пальцами за ткань платья как маленькая девочка, боясь, что все тут же развеется.       — Давай присядем и поговорим, хорошо? Или просто пообедаем и перенесем разговор ко мне в номер, где нам никто не помешает. Если хочешь, можешь вообще остаться ночевать у меня, — шепчет рядом с ухом мама, оставляя легкие поцелуи на макушке, на лбу и виске.       Молча киваю и неохотно отстраняюсь, сажусь на свое место. Лисса обходит стол и вновь садится напротив. Поспешно поправляет беспорядок вокруг нас и ободряюще мне улыбается, будто я не кидалась в нее вещами и не кричала о ненависти. Я бегло осматриваюсь и замечаю на нас взгляды немногих посетителей. Маму, кажется, это нисколько не трогает. Она только осторожно протягивает ко мне пальцы и снова касается кисти.       В заказанном блюде ковыряюсь долго, безо всякого интереса рассматривая ингредиенты. Ловлю на себе взволнованные взгляды матери и изредка накалываю на вилку кусочки мяса. Эмоции окончательно затихают, оставляя стыд и сомнения. Мне неловко перед людьми. В памяти сразу всплывают беспорядочные обрывки отцовских окриков за мое поведение, вызывая крайний стыд и неловкость за мою вспыльчивость. Но сейчас я чувствую себя особенно бессильной перед самой собой. Мне кажется, что я не могу контролировать себя. Я безвольна физически и морально.       В отеле мама организует для нас СПА-процедуры. Я уже ничему не противлюсь, молча следую ее советам и указаниям. Пытаюсь вынырнуть из вязких мыслей, отвлечь внимание на умелые движения массажистки, на собственные ощущения. Немного расслабляюсь, но не чувствую ни удовлетворения, ни легкости, ни радости.       В номере мама заманивает меня на кровать. Я охотно плюхаюсь в постель, прячу лицо в подушках, за волосами. Вновь пытаюсь отвлечься, глубоко вдыхая ненавязчивый аромат чистого текстиля.       Головы вдруг осторожно касаются. Мама бережным касанием убирает с лица волосы, ласково поглаживает щеку. Я поспешно прячусь от ее пальцев и взгляда, зарываясь носом в подушку. Но она не сдается. С прежней осторожностью поглаживает мою голову, спину. Ощущаю, как подвигается ближе. Ее ласка вызывает боль, тянет за собой ярость и бессилие. Мне хочется сбросить с себя ее руки и одновременно с этим с полна получить материнскую нежность, которой меня вдруг решили побаловать.       — Расскажешь, что у вас с папой? Нортон говорил, ты непросто приняла перевод в новую школу и пока не адаптировалась там.       Негромкий голос успокаивает. Я на мгновение прикрываю глаза, задумываюсь, стоит ли рассказывать. Возможно, она не воспримет всерьез мои жалобы, либо сделает вид, что ей не все равно, а потом просто уедет, оставив меня одну с проблемами. Мне не на кого надеяться, даже в самой себе я разочарована. Впрочем, я никогда не смогла бы отстоять свою жизнь перед отцом.       — Не сказал про успеваемость? — скрашивая боль, плююсь в нее ядом. — Я учусь отвратительно и вряд ли это исправлю…       Уже задыхаясь от нехватки воздуха, отстраняюсь от подушки и укладываю голову в обратную от матери сторону. Снова прикрываю глаза, но уже не пытаюсь задержать слезы, над которыми безвольна.       — Все можно исправить. Оценки особенно. Ты способная девочка, справишься со всем, как придет время.       — Я не могу их исправить… мне все равно…       — Уверена, это временно. Сейчас тебе тяжело, кажется, что всегда так и будет, но человеку свойственно адаптироваться в новых условиях. Вот увидишь, через месяц-два тебе станет проще.       Слова режут больнее прежних криков и настойчивых указов отца. Для меня мысль о каждом новом дне становится все невыносимее, не говоря уже о месяце. Наверное, тогда я уже сойду с ума, перестану себе принадлежать.       В ответ на мои всхлипы она тянет меня к себе, укрывает объятиями. Лица мягко касаются губы в попытке утешить. Душа уже не выдерживает, все больше изливая боль через рыдания. Я хватаюсь за ощущение ее губ на своем лице, за ее дыхание, щекотно задевающее влажные щеки, за руки, бережно обнимающие меня. На мгновение окунаюсь в нереалистичное ощущение покоя и защиты.       — Как тебя приняли в школе? Есть знакомые? Как преподаватели относятся? В чем тебе некомфортно?       — Подружилась, вроде с ребятами… Преподаватели… что с меня толка для них?.. Это ерунда…       — А что не ерунда? Скажи мне пожалуйста, Василиса. Я хочу знать, что тебя тревожит и постараться помочь исправить это. У тебя с отцом проблема? Он давит на тебя?       Бессильные всхлипы передавливают горло. Захлебываясь слезами, отчаянно киваю.       — Ну вот, мы подошли к сути, — крепче сжав меня в объятиях, ободряюще шепчет мама. — Что он сделал?       — Гимнастика… все!.. С Лешкой… Грозой… нельзя… Забрал…       — Ш-ш-ш, дыши, маленькая, дыши. Не переживай, я постараюсь все с ним решить. Он ничего тебя не лишит. Ты со всем справишься, нет сомнений.       Она мягко поворачивает меня к себе и вновь прячет в своих объятиях, крепко стискивает руками. Все еще захлебываясь слезами, цепляюсь пальцами за ее халат. Окончательно сдаюсь перед своим желанием окунуться в ее тепло, ощутить всем телом ее близость, защиту, заботу, почувствовать, что ей все же не все равно на меня.       Когда рыдания сходят на нет, но ее руки продолжают обнимать меня все так же крепко, внутри непривычно теплеет. Я осторожно вдыхаю слабый аромат миндального масла, оставшийся на ее коже после массажа, прислушиваюсь к спокойному ритму сердца, тихому дыханию, к теплу ее рук. Позабывшаяся близость ее тела, ее ласка и опека возвращают меня в короткие мгновения детства, когда она впервые обнимала меня.       В детстве меня не баловали лаской. Опекунша, у которой я жила, редко сентиментальничала, могла приласкать меня лишь выпив немного коньяка. В доме отца почти ничего не изменилось. Азалия всегда относилась ко мне с особым презрением, сам отец тоже был холоден. Только Нира могла порадовать прикосновениями и добрыми словами, но никогда не была особо нежна ко мне. Взрослея, я все больше понимала и принимала ее отношение ко мне. Наверняка ни одна женщина, даже самая добродушная, не может в полной мере полюбить ребенка, рожденного в следствии неверности любимого мужчины.       — Заказать ужин? Или, может, сходим в ресторан, в кафе? — прерывая уютное молчание, негромко интересуется мама.       — Можно в номер?       — Хорошо, я свяжусь с персоналом. А ты можешь пока позвонить друзьям.       — У меня нет телефона.       Очередной тревожащий факт вырывается из меня неожиданно легко. Я даже смущаюсь, сама не понимая чего. Мама, отстранившись, внимательно осматривает моё лицо и мягко стискивает пальцы на плече.       — Возьми мой телефон, если помнишь номера, — строго произносит она и сердито поджимает губы. — Чего еще он тебя лишил? Друзья, увлечения, телефон… это уже слишком для него! Я все улажу, Василиса.       Смягчая свою суровость, мама мягко мне улыбается и нежно трогает пальцами щеку. Поднявшись, подает мне свои смартфон. Я принимаю его с неловкостью, ощущая внутри нарастающую волну разных чувств.       Без колебаний набираю номер Лешки — единственный контакт, который заучила. Друг отвечает не сразу. После второго звонка в трубке звучит его голос.       — Привет, Леш, это Василиса. Извини, я с чужого, — оглядываясь на маму, быстро бормочу в динамик.       — Василиска! Ты как? Что с твоим телефоном? Где ты?       Я быстро объясняю ему ситуацию, опуская много деталей. Лешка недовольно пыхтит в трубку, жалуется на мой побег и молчание. Слушая его бурчания, немного успокаиваюсь. На душе становится теплее от его голоса и привычного гундения.       Распрощавшись с Лешкой, ставшим вдруг таким болтливым, снова оглядываюсь на маму. Мне хочется позвонить кому-то из ребят, но номеров я не помню. Она ловит мой задумчивый взгляд и подходит к кровати.       — Хочешь позвонить еще кому-то?       — Я… кому-то из ребят со школы. Мы вроде бы неплохо общаемся.       — А с кем ты подружилась? Может, я смогу как-то помочь тебе.       Я с сомнением рассказываю про ребят, все дальше отходя от своей идеи. Возможно, им не будет дела. Хватит и того, что они терпели мое поведение, поддерживали. Сейчас же стоит оставить их в покое, дать забыть обо мне.       — Говоришь, в компании есть Ник Лазарев? Я близко дружу с его отцом, Константином. Давай я наберу его. Может, Ник поблизости и сможет подойти к телефону.       — Не уверена…       Не слушая мои пререкания, мама уверенно протягивает ладонь за телефоном. Я отдаю его и сконфуженно замираю. Мысленно прошу, чтобы из этого ничего не вышло. Меньше всего мне хочется тревожить ребят. Я действительно слишком многое от них взяла.       Мольбы оказываются тщетными: через пару минут мама передает телефон мне. Я принимаю его с невообразимым смущением.       — Василиса? Как ты там? С мамой все нормально? Получилось что-то исправить?       Озабоченный голос Ника в трубке вызывает невольную улыбку. Я поспешно отхожу к окну и начинаю тихо рассказывать, как прошла встреча. На фоне слышу приглушенный голос Захарры. Осознав, что они вдвоем, уже желаю провалиться сквозь землю от собственной глупости и навязчивости.       — Ник, извини пожалуйста, что помешала вам. Мне не стоило звонить, — не сдержавшись, виновато лепечу я.       — Еще как помешала, но мы были рады тебя слышать, — отчетливо говорит в динамик Захарра. — Здорово, что есть возможно исправить ситуацию.       — Да, это очень хорошо, — вслед за ней спешно произносит Ник.

***

      Пробуждение впервые за долгое время приятно. Ещё сонная, на гране дремоты, прислушиваюсь к своим ощущениям. Вдыхаю чуть глубже запах лаванды, витающий у постели, наслаждаюсь лёгкой тяжестью одеяла и соприкосновениями кожи и ткани; рассматриваю лучик восходящего солнца, выглядывающий из щели между шторами. Мне кажется, что я спала целую вечность и проснулась только сейчас, этим утром, в этом номере. С удивлением осознаю, что прошла всего неделя с первого сентября. Всего семь дней, тянувшихся целую вечность. Мрачную, тяжёлую, невыносимую…       Воспоминания острием ножа впиваются в расслабленный разум, утяжеляют воздух вокруг. Слишком много ярких, неприятных событий. Я наверняка никогда не забуду эти дни. Самые тяжёлые дни в моей жизни. Не смогу спокойно ходить в школу, возвращаться домой, сидеть в кругу семьи… смотреть в глаза отцу. Больше никогда моя комната не будет для меня тем убежищем, каким было до того дня, как туда сунулись по распоряжению отца. Понимаю, что несмотря на обещания, едва верю в то, что все наладится, вернётся на свои места.       Повернув голову, смотрю на спящую маму. Она выглядит безмятежной и невероятно юной для своих лет. Красивая, наверняка успешная… Она выбрала себя и наверняка не прогадала. Только я осталась ни с чем. Не нужна ей, а для отца… кто? Очередная строчка в списке целей и побед? Кукла, которую можно сделать такой, какой нужно, и показывать всем трофеем? И — чувствую это в себе — я уже становлюсь ею, пустышкой, оболочкой, которую можно наполнить только тем, что нужно. Только вот это нужно вытекает из меня, как вода через трещины в вазе.       Тихонько ухожу в ванную и останавливаюсь у умывальника. Бросаю короткий взгляд в зеркало — не больше секунды могу смотреть на себя. Мне невыносимо видеть своё лицо, глаза… Я знаю, что не увижу ничего, кроме пустоты и боли. Сажусь на край вынны и оглядываю светлую комнату. На мгновение меня оживляет мысль о побеге, но суровая реальность возвращает все на свои места. Бежать все так же бессмысленно.       Блуждая, взгляд замирает на дверце шкафчика. Я иду к нему, открываю и изучаю скромное содержание. Невольно вспоминаю свою полочку… бритву. Здесь такого нет, но дома… Можно ли бритвой порезаться глубоко, до вен?.. Я оценивающе осматриваю запястье, пробую пальцем тонкую кожу. Можно ведь и не бритвой… У меня должны были остаться маникюрные ножницы, ручка в конце концов. Можно ведь сделать это ручкой?..

***

      Дома нас прям-таки встречает отец. Холодно кивнув маме, едва удостаивает её взглядом и с оценкой осматривает меня. Я не смотрю выше его плеч, боясь расплакаться от одного взгляда холодных серо-зеленых глаз.       — В кабинет. Василиса, поднимайся к себе, — строго командует он и первым отступает, призывая поторапливаться.       — Василиса имеет право присутствовать. Все-таки разговор будет напрямую касаться её. Думаю, ей есть, что сказать, — не сдвинувшись с места, твёрдо произносит мама и опускает ладонь на моё плечо.       Я напрягаюсь от её ладони, но не скидываю руки и не поднимаю головы.       — Я не пойду.       — Милая, ты уверена…       — Уверена.       Лёгким движением смахиваю её ладонь и иду к лестнице. Поднимаясь по ступеням, крепко держусь за перила, порой касаюсь пальцами стены. Ноги кажутся ватными и тяжёлыми, как и все тело, больше мне не принадлежащее. Мне кажется, что если я споткнусь и упаду, то даже не подниму головы, чтобы попытаться встать на ноги.       В спальне начинаю беспорядочные поиски. Отыскиваю ножницы и прячу их под подушку. Быстро передумываю. Изучаю взглядом рюкзак, рассуждая, куда лучше спрятать ножницы. Нет ни одного безопасного места, где можно было бы их оставить с уверенностью в том, что никто не найдёт, не отнимет. Они для меня теперь последний винтик. С их помощью я могу сделать последнее, чего у меня пока не отобрали — выбрать покой, отключить чувства, навсегда уйти в блаженную темноту. Ведь там наверняка будет лучше…       Пальцы крутят ножницы, сжимают, изучают. Мысли же витают далеко. Я оцениваю свое настоящее и будущее, сравниваю с возможностью просто уйти. Что человек испытывает после смерти? Мучается ли его душа или, наоборот, получает облегчение? Будет ли моей душе лучше там, в неизвестности, или здесь, во мраке? Стоит ли рисковать? Стоит ли надеяться на свободу, покой там, если здесь я этого обрести уже не смогу? А может быть… может, тогда они поймут? Поймёт ли отец? Попробует спасти, помочь? Может, он все так же равнодушно, будет смотреть на моё умирающее или уже мёртвое тело и жалеть лишь о том, что я не стала той, какой он хотел меня сделать.       Настойчивый стук в дверь сбивает с мысли. Я роняю ножницы и они втыкаются в пол рядом с ступней. В удивлении смотрю на незакрытую дверь, тревожимую лёгким, но упорным стуком. Что-то хриплю, откликаясь на стук. Дверь приоткрывается и в спальню заглядывает мама.       — Не занята? Я по поводу твоего… по поводу школы.       Она неспеша, будто нерешаясь, проходит к кровати. Присаживается передо мной на корточки, случайно цепляя носком ножницы. Тихий звон отвлекает её внимание и она опускает взгляд на пол, смотрит на ножницы. Во мне все холодеет от страха. Она наверняка отберет их, лишит меня шанса быть… не здесь.       — Василиса, — она осторожно касается моих кистей.       — Не трогай!..       Шикнув на неё, резко одергиваю руки и вскакиваю с постели. Мама, не удержавшись, неуклюже заваливается назад и поспешно убирает ноги.       — Убирайся! Ты ничего не исправишь и не решишь!.. Возишься со мной!..       Я задыхаюсь от вспеневшихся чувств, плююсь в неё несвязными словами. Хочу её прогнать, оттолкнуть. Но меня опять поглощают рыдания, гася последние крики и эмоции. И я задыхаюсь уже от слез, от бессилия и ноющей боли в груди. Боль поднимается к голове, сжимая виски, стягивает живот.       Успокаиваясь, нахожу себя в руках матери. Лисса обнимает меня прямо на полу, кое-как пристроив на своих коленях. Снова легко покачивает, гладит по волосам, касается губами волос и висков.       — Нортон согласился уменьшить напор, — осторожно и едва слышно, словно боясь новой вспышки гнева, шепчет она. — Тебе вернут телефон и ты сможешь ходить на гимнастику, когда поправишь дела с учебой. Ты сможешь общаться с ребятами в свободное время.       Она продолжает ещё что-то говорить, по-прежнему баюкая меня в объятиях. Я уже не слушаю, опять погружаясь во мрак бессилия. Я знаю лишь то, что ничего уже не изменится. Я уже не могу учиться и гимнастика для меня теперь все равно что луна в небе — недостижимая, как бы упорно ни висела бы перед глазами.