Юность

      Очередное утро ничем не отличается от прежних. Я будто бы просто открываю глаза, но все ещё пребываю в нескончаемом кошмаре. Щепки и битье головой о стену не помогут. Только… пальцы нащупывают под подушкой маникюрные ножницы, я с успокоением сжимаю их в ладони. За дверью уже возится Азалия, готовясь выпроваживать меня в школу.       Я остаюсь один на один с собой на ограниченные десять минут, пока принимаю душ и умываюсь. Азалия ждёт за дверью. Я часто смотрю в сторону двери, пробегаюсь взглядом по бритве. Меня тянет попробовать. Задержав дыхание, беру бритву и прислоняю к коже. Провожу осторожно, боясь. Кожу щипает и я сразу одергиваю руку, едва сдержав писк боли. На запястье ниточкой виднеется царапина. Я завороженно смотрю на неё, едва дыша от волнения. Шум в дверях вынуждает спрятать запястье в рукаве халата.       Провожая меня строго до машины, Азалия недовольно пыхтит. Её и без того всегда строгое и угрюмое лицо сегодня особенно искривлено в злобе.       — Таскаешься, как призрак — внимание привлекаешь!.. — выдыхает она сердито, явно не удержав яд в себе. — Все дети ведут себя достойно, а ты — безродная мерзавка — ищешь повод выпятить себя. Ишь ты, проблема у неё!.. Обидел, бедную, папочка! Да господин Огнев все во благо тебе делает, неблагодарная! Теперь и уступки делает, а я бы на его месте не отдавала бы тебе телефон, пока не начнёшь вести себя нормально.       От её слов вздрагиваю и цепляюсь за лямку рюкзака. Уже в машине, спрятавшись от её гневного взгляда, открываю рюкзак и осматриваю карманы. Нахожу телефон, упрятанный в потайной карман. Рассматриваю тёмный дисплей и поспешно опускаю обратно. Он уже не нужен мне. Такой же бессмысленный, как моя спальня, спортивная форма… Мне больше ничто не нужно кроме покоя и темноты.       Ребята встречают меня во дворе. Столпившись в кружок, что-то обсуждают, но при виде меня расступаются. Фэш поспешно отступает на шаг и лезет в карман брюк за сигаретами и зажигалкой. Ребята, все как один, пристально глядят на меня. Я уже не могу пройти мимо.       — Ну, как? — нестройным хором спрашивают сразу четверо и, не сдержав улыбок, переглядываются между собой.       — Договорилась. Телефон вернули, вроде смогу ходить на тренировки… когда подтяну учёбу, — говорю сухо, не глядя на них.       — Я помогу, — первой откликается Диана и явно улыбается, ей вторят невпопад парни и Захарра.       — Первым делом вырву у вашей плешивой старосты все задания, а там посмотрим, — оживленно добавляет последняя.       — Лучше я, — успокаивающе тронув плечо подруги, говорит Диана.       — Так и быть, идём вдвоём.       Её энтузиазм ничуть не трогает. Улыбка Захарры меркнет, когда она замечает мое безразличие. Смурнеют и Диана с мальчишками. Маар первым осторожно касается моих плеч.       — Ты не чувствуешь облегчения?       — Просто я уйду. Навсегда.       Ответа не слышу. Несмело поднимаю взгляд на них и вижу, как все встревоженно переглядываются. Даже Фэш хмурит брови, затушивая сигарету. Маар стискивает моё плечо пальцами и прижимает ближе к себе, успокаивающе поглаживает, когда я пробую вырваться.       — Уходи только к нам, ладно? Вшестиром сбежим, построим дом в глуши… Ник у нас все спланирует, построит уютный домишко в лесу, мы с Фэшем будем на охоту и рыбалку ходить, Диана и Захарра готовкой займутся…       — Эй! Я тебе не кухарка! — возмущается Драгоций.       — Всего лишь непревзойденный мастер, умеющий печь офигительно вкусное печенье.       — Моими руками, — вздыхает Ник.       — Зато крепкий у меня будешь.       Захарра чмокает парня в щеку и, под смешки ребят, пальцами пробует крепость бицепсов Ника. Их тихое веселье теплом касается потухшей души. Я слабо улыбаюсь и вновь чувствую, как к глазам подкатываются слезы. Мелодичный звонок на урок сбивает рыдания. Ребята начинают торопливо прощаться и по-очереди бегут к школе. Один Маар остаётся рядом и придерживает меня. Его слишком внимательный взгляд вызывает желание провалиться сквозь землю.       — Отец все вернул тебе? Дал возможность свободно передвигаться? — поглаживая пальцами предплечья, торопливо спрашивает парень.       Вздыхаю с недовольством, но коротко передаю все, что сказала мама. Маар хмурится, слушая меня. Обещает помочь. Я лишь кривлю губы. Едва ли что-то способно вернуть мне прошлое и подарить надежду на будущее. Сейчас все еле-еле держится и время неумолимо сотрет мою жизнь в песок. Может, уже завтра.       Занятия смешиваются в привычную череду бессвязных слов, вечного назойливого шума. Мне хочется закрыть от него уши, уйти, но я вынуждаю себя сидеть смирно. Кручу в пальцах ручку и порой прикрываю глаза, сменяя виды на стены и плакаты более уютным оранжеватым тоном век. На перемене топчусь рядом с ребятами, все так же не вслушиваясь в разговоры и шутки. В какой-то момент касание к локтю вытаскивает меня из панцыря.       — Не спеши уходить, ладно? — совсем тихо, рядом с ухом, произносит Маар. — У меня есть кое-что для тебя.       Он терпеливо ждёт, пока я отреагирую, поверну голову в его сторону. Вдруг передаёт мне в руки наушники, полноразмерные.       — Одолжил ненадолго. Беспроводные. Если хочешь, помогу разобраться, подключить.       — Спасибо.       Голос хрипит и дрожит, вызывая неловкость и слезы. Я не обращаю внимания, осторожно сжимая временный подарок. Маар же, тронув пальцами влажные щеки, приближается вплотную и обнимает меня, очень осторожно. Я прижимаюсь к нему, глушу всхлипы у его шеи, пока внутри все раздирает от боли. Едва замечаю, как он качает меня в объятиях, касается губами волос и висков.       Проходя в кабинет не сразу замечаю тишину среди одноклассников и солирующий голос учителя. Замираю посреди кабинета и сконфуженно поднимаю взгляд на замолкшую женщину. Она окидывает меня раздраженным взглядом, молчаливо призывая исправиться. Я крепче стискиваю наушники.       — Извините, — бормочу себе под нос и спешу занять своё место.       В спину несётся свистящий вздох, полный раздражения. Но она, как ни в чем не бывало, продолжает урок. С толикой облегчения ныряю обратно в свои тягучие мысли.       Хлопок выдергивает меня из тумана. Сначала фокусирую взгляд на женских пальцах с педантичным маникюром, потом поднимаюсь по руке в облаке воздушной ткани, смотрю в разьяренные темные глаза. Учитель вновь хлопает по столешнице ладонью, от чего я вздрагиваю и замедленно подаюсь назад.       — Это предел, Огнева, — начинает она, шипя в гневе. — Твоя пустоголовость и безответственность — край! Никаких знаний, никакого интереса, никакого участия, ни одного выполненного задания. И ты смеешь второй урок подряд пялиться в стену и игнорировать происходящее в классе. Ещё и опоздала, ввалилась в кабинет как к себе домой!.. К завучу, немедленно! Со старостой.       Я запоздало киваю и поднимаюсь с места. Хватаюсь за рюкзак и сгребаю все со стола внутрь. Торопливо иду к двери под смешки одноклассников. В дверях чуть не сталкиваюсь со старостой, имя которой теряется в голове. Она, взглянув на меня с насмешкой, выходит первой.       — Поторапливайся, мне некогда таскаться с тобой.       Прибавляю шагу и сразу путаюсь в ногах, будто потерявших способность ходить. Тогда бросаю эту затею, держу свой вялый темп. Лестницы преодолеваю особенно медленно, опасливо цепляясь за перила. Впереди раздражающе цокотят об пол каблуки старосты. Этот цокот набатом отдаётся в ушах и висках, вызывая боль в голове. До кабинета завуча болью стискивает лёгкие и живот, сбивая и без того слабое дыхание. Я едва волочу ноги, входя в светлое помещение, и сразу ищу взглядом кресло или стул.       Нас встречает высокая светловолосая женщина. Староста при виде неё легко склоняет голову в приветствии и, получив кивот от завуча, начинает докладывать. Я быстро теряю интерес к её словам, замерев в ожидании. Взгляд часто цепляется за белоснежный ковёр под ногами, идеально круглый. Я апатично рассматриваю светлую мебель — сплошь кожа и стекло, — изящные светильники в виде лилий, искусственный портал камина. Порой взглядываю на женщину, одетую со сдержанной роскошью. Она выглядит ровесницей моей матери и может помериться с ней красотой и вкусом.       За разглядыванием кабинета и его хозяйки не замечаю, как остаюсь с женщиной один на один. Отвлекаюсь от изучения ворса ковра, ощутив кожей дрожь. Поднимаю взгляд и сразу сталкиваюсь с внимательными глазами женщины. Ледяные голубые глаза снова пробивают дрожью. Женщина медленно растягивает в улыбке губы, ярко окрашенные помадой, и расслабленно откидывается на спинку кресла. Не спешит пригласить меня сесть.       — Не удивлена видеть тебя здесь по такому поводу и так скоро, — начинает она ядовито, продолжая разглядывать меня с заметным презрением. — По одному виду заметна твоя никчемность и невежество. А ведь я давно говорила Нортону, что такую, как ты, нужно как можно раньше отдавать в нашу школу, чтобы из тебя выросло хоть что-то достойное.       Я проглатываю её слова вместе с комом в горле и опускаю голову, скрывая проступающие слезы. Слышу, как по полу тонко стучат каблуки. Нос затрагивают приторные цветочные ноты духов. Женщина вдруг цепко хватается за мой подбородок и поднимает мне голову. Длинные ногти давят на кожу.       — Какая же ты все-таки ничтожная, — негромко шипит женщина, приближая лицо неприятно близко. — Глупая, рассеянная, упрямая, невоспитанная девчонка… Позор для семьи, для Нортона. Даже для своей никчёмной выскочки матери… Придётся упорно поработать, чтобы слепить из тебя хоть что-то представительное.       Она отталкивает меня от себя, слабо царапнув кожу ногтями. Но я не удерживаюсь на ногах и падаю. За неуклюжесть мне достаётся взгляд, полный отвращения и мрачного довольства. Женщина легко, будто случайно, задевает лодыжку носком туфли, толкая меня. Кисть тянется к волосам. Пальцы успевают схватить пряди, ногти царапают кожу. Но я резко отмахиваюсь, кручу головой и отодвигаюсь.       — Не трогай меня! — шиплю с яростью, вспыхивающей в груди ярким пламенем. — Заткнись и не трогай!       — Ты смеешь!.. Дрянь!       Щеку обжигаего удором. Голова по инерции дёргается в сторону и болью прошибает уже лоб. Я падаю окончательно, рядом с ножками кресла, и опять ударяюсь виском. Но реагирую быстро. Не даю женщине схватить себя за волосы или одежду, со всей силы пиная её в ногу. Она отшатывается с злобным вздохом. Я поспешно пытаюсь встать на ноги, цепляясь ватными пальцами за кресло. Женщина с небывалой прытью кидается ко мне и хватает за волосы, задирая голову. Другая рука ловит за щеки, сжимая пальцами лицо.       — Пусти, сука!       Ногти впиваются в кожу, макушку печёт от натяжения волос. Но я вырываюсь, пытаюсь оттолкнуть её. Ругаюсь, хрипя оскорбления и несвязаные слова.       — Звереныш, — ядовито выплевывает женщина и, отпустив лицо, хлестко ударяет меня по другой щеке. — За твоё дикое поведение и твои слова тебя стоит за руки и ноги приковать к столу и вымыть рот с мылом.       Новый удар задевает губы, обрывая бессильные крики. Я замолкаю от боли, захлебываясь слезами и клокочущей в горле яростью. Женщина, удерживая мою голову, встряхивает меня, ослабляя истерику, погружая обратно в пучину тумана. Боль не даёт уйти далеко в свои мысли.       — Я не буду столь мягкой, как Нортон, и не дам тебе спуска. С этой минуты вольности для тебя — непозволительная роскошь. У тебя три дня, чтобы подтянуть успеваемость, удовлетворить требования всех преподавателей. Если результата не будет — тебя ждут последствия. Не думай, что они тебе хоть чем-то понравятся. А теперь выметайся вон. Приведи себя в порядок и приступай к учёбе.       Я давлюсь рыданиями, хватаю ртом воздух, едва вижу очертания кабинета, но поднимаюсь на ноги. Дизориентированная, неспеша иду прочь. Слезы смазывают зрение, лицо печёт от ударов. Я едва контролирую свое тело в попытках уйти подальше. Прячусь в туалете на третьем этаже. Торопливо шарю по рюкзаку, в истерике пытаясь спастись некогда привычным способом.       Я почти не слышу инструментала и слов, хоть музыка буквально обволакивает меня. Мой личный кокон работает почти исправно. Я медленно прихожу в себя, отчаянно вслушиваясь в музыку. Меня одолевает слабость, боль внутри разрывает с новой силой. Спасение кажется издевкой. Иллюзия того, что все в порядке, ранит глубже суровой правды.       Закопавшись глубоко в свои мысли, не сразу замечаю перед собой ноги в форменных брюках и начищенных до блеска туфлях. Когда поднимаю взгляд, Фэш уже опускается передо мной на корточки. Обоняние обжигает сигаретным дымом. Парень усмехается, глядя на меня, и тянется к наушникам. Прежде, чем отреагирую сама, его пальцы стаскивают дужку с головы.             — Знакомые наушники, — замечает он и снимает их уже с моей шеи. — Вот зачем они понадобились Броннеру… Он у нас тот ещё меломан!..       — Я не знала, извини…       Фэш вдруг накрывает мои пальцы, лихорадочно схватившиеся за телефон, осторожно сжимает кисть.       — Что слушаешь? — спрашивает с непривычным дружелюбием и подносит наушники к уху, усмехается. — А мне у них другая песня нравится.       Я слежу за ним настороженно. Вжимаюсь в стену и подтаскиваю колени к груди. Парень хмурится, разглядывая меня. Пальцы опять тянутся ко мне. Я запоздало отшатываюсь, не давая тронуть лицо.       — Что с лицом? Кто постарался?       Я трясу головой. Едва ли та полоумная будет рада моей болтливости. Да и языком шевелить непросто. Драгоций мрачнеет ещё больше. Затушив сигарету об умывальник, парень подвигается ближе ко мне.       — Быстро ты сдулась после своих острот, Огнева, — шутливо замечает он.       Его слова пробивают шаткую дамбу. Слезы снова катятся по щекам. Брошенные фразы, мысли мешаются в голове, зудят роем, опять рвут меня изнутри.       — Эй, не реви… Черт! Что же мне делать с тобой?..       Отчаяние захватывает с головой. Последние силы утекают, кажется, со слезами. Я вижу только край, к которому стою вплотную. Очередная проблема толкает в спину, не оставляя шансов.       Шторм в душе постепенно стихает. Не открывая глаз, прислушиваюсь к учащенному биению сердца и неровному дыханию. Тепло успокаивает, навевает покой и слабый аромат леса и чего-то нежного, зелёного. Щеки осторожно касаются пальцы, обжигая кожу теплом. Я вздрагиваю и нехотя отстраняю лицо от чужого плеча. С большей поспешностью пересаживаюсь на пол, найдя себя сидящей на бедре Драгоция. Боязливо взглянув на парня, примечаю его смущение, неловкость.       — Извини, я…       — Скоро перемена. Выйдешь к ребятам или в столовую?       Поспешно трясу головой. Все, чего мне хочется — спрятаться ото всех и покрепче сжать в пальцах припасенные ножницы.       — Они все равно не оставят тебя. Ты успела прописаться в компании, так что не думай, что тебе позволят реветь в одиночестве…       Он от чего-то осекается, опять хмурит брови.       — А я хочу в одиночестве…       Я сама замолкаю. Собственное «хочу» звучит непривычно. Странно, как я ещё не забыла это слово, покинувшее мою реальность.       — Тогда идём в актовый. Ты и так засиделась в мужском туалете.       Драгоций поднимается и протягивает мне руку. Я снова качаю головой и сама неловко встаю на ноги. Пока вожусь с собственными ногами, парень поднимает с пола наушники с телефоном и мой рюкзак. Окидывает внимательным взглядом, прежде, чем двигается с места.       Я плетусь за Фэшем, пока он неспеша шагает впереди. Парень часто оглядывается на меня, но на его лице нет и следа недовольства. Внезапное добродушие нервирует, вынуждает держаться в напряжении. Лишь когда он прикрывает за собой двери актового зала, я перевожу дыхание. Наушники так и остаются при мне.       Актовый погружен в приятную мне тьму. Музыка полностью перекрывает шум из коридора, отстраняет меня от внешнего мира. Я забираюсь на кресло с ногами и обхватываю колени руками, сжимаясь в защитный клубок. В личном коконе немного успокаиваюсь, снова передумываю неприятную встречу с полоумной женщиной. Свежие воспоминания лишь пугают, тянут ко дну резкими словами и болью беспричинных ударов. А может, я их заслужила?       Резкий свет режет по глазам даже через сомкнутые веки. Я беспокойно вжимаюсь а кресло и распахиваю глаза. Ещё не успеваю проморгаться, а по обе стороны от меня плюхаются Захарра и Диана, подсвечивая пространство фонариками на телефонах. Приходится стягивать наушники на шею.       — Хочешь или нет, а у меня для тебя сэндвичи. Полутра на них потратила, — подавая мне контейнер, с настойчивостью произносит Захарра. — Ещё печенье есть, для улучшения настроения.       — А я заварила травяной чай, — поддерживает её Диана и отвинчивает крыжечку термоса.       Ноздри задевает тонкий бальзамический аромат со сладкими медовыми нотками. Диана с мягкой настойчивостью подаёт мне крыжку и наливает чай. Захарра рядом возится с контейнером. Теперь меня касается аромат тостов с сыром и огурцом. Девушка подсовывает контейнер близко ко мне, вынуждая взять сэндвич.       Пока пережовываю насильственный перекус, молчим. Девушки то и дело приглядываются ко мне, но стараются не допекать излишним вниманием. Дело в чае, слабо горчащем на языке, или в их настойчивой заботе — на душе становится теплее. Неожиданный лучик света и тепла во мраке вызывает новые слезы. Собственное бессилие зажигает внутри гнев.       Диана будто замечает моё состояние. Она осторожно трогает мой локоть и мягко сжимает. Вдруг подаётся вперёд и целует в щеку. С другой стороны накрывает плечо ладошка Захарры. Я бессильно выдыхаю — голос звучит как вой — не в силах справиться с новой волной слабости и рыданий. Только ярость облегчает узел в груди, сжигает все. Чувства кублятся в душе, перебивая, душа друг друга, захватывают меня.       — Я не могу!.. не хочу так!.. — отчаянно выговариваю сквозь чувства, сдавливающие горло.       Девочки лишь крепче обнимают меня, ещё больше ослабляя. Шаткая грань рушится от их тепла. Меня вновь накрывают слезы.       В очередной раз «включаюсь» в чужих объятиях. Диана и Захарра не отпускают меня, обнимают с той же заботой, как будто я не билась в очередной истерике. Я же, опустошенная после выплеснувшихся чувств, прикрываю глаза. Внутри до приятного пусто. Я уже знаю, что не надолго. Стоит одной капле упасть в эту пустоту, как снова поднимется шторм. Я совсем потеряла контроль, больше ничего не могу. Бесполезная, поломанная кукла!..       — Василиса, что все-таки случилось? Фэш сказал, у тебя лицо в царапинах, — тихо спрашивает Диана и, отстранившись, мягко поворачивает мою голову за подбородок. — Кто это сделал?       — Только скажи — мы разберёмся с этой пакостью рода человеческого, — шипит рядом Захарра и с чувством стискивает моё плечо.       — Я не… Вы ничего не сделаете… Мне просто нужно… исправиться… Я не смогу… она опять… Я не смогу…       Отчаяние захлестывает меня с новой силой. Я не справлюсь, ни с чем не справлюсь. И она сделает это снова. Но я не хочу… Лучше покончить со всем раньше. Так мне будет легче. Я стану свободной. Меня вовсе не станет.       — У меня есть решение, — не сдержав в себе облегчения от собственных мыслей, бормочу я и слабо улыбаюсь. — Так все закончится и… все станет хорошо.       — Василиса… не нужно…       Диана замолкает, с ужасом глядя то на меня, то на Захарру. Они обе меняются в лице. Растерянные, напуганные и такие же беспомощные — обе пытаются что-то сказать, но с губ срывается лишь бессвязный лепет. Но Захарра быстро приходит в себя, решительно подскакивает с места. Голос её звучит твёрдо и грозно.       — Не смей, слышишь! Не позволяй этим конченным мразям загнать тебя на два метра вниз!..       — Захарра…       — Не до нежностей, Фрезер. Что тебе сказала эта тварь? Это ведь Мортинова постаралась, верно? Завуч по воспитательной? Она практикует такие методы.       Я качаю головой. Не знаю, кто эта женщина, но явно не из приятных людей. И наверняка устроит мне новую взбучку, если я стану болтать. Но девочки и так все поняли.       — Она потребовала, чтобы я поправила учёбу… за три дня. Я не смогу…       — Мы поможем с учебой, — тут же заявляет Диана и непривычно крепко стискивает мои пальцы.       — И для этой змеи что-то придумаем. Хватит оставлять её безнаказанной!       Несмотря на решительный настрой девушек, надежды во мне не прибавляется. Глупо расщитывать на спасение, когда летишь кубарем со скалы. Но моя собственная решимость пошатывается. Я всерьёз прикидываю плюсы и минусы, вскользь думаю, как и когда. Хочу попробовать сегодня. Вечером, пока все ужинают. Может, в спальне — меня найдут Нира или Азалия… или в ванной комнате, общей с Нортом и Дейлой.       Сегодня мы выходим все вместе, совпав по рассписанию. Захарра и Диана первым делом выдают мне листы со всеми заданиями, что нужно выполнить. Парни оживленно обсуждают, как обезопасить меня от госпожи Мортиновой — так они называют ту женщину. Даже Фэш идёт рядом, но все такой же хмурый и задумчивый. Мне неловко от его присутствия. Я сразу вспоминаю про его наушники, которые все ещё у меня.       У ворот вижу Лиссу вместо привычной фигуры Эрна. Её неожиданное присутствие взволновывает. Отдаляя встречу, незаметно равняюсь с Фэшем. В прочем, он сразу меня замечает и окидывает мрачным взглядом.       — Извини, что не отдала сразу… — скрываясь от его пристальных голубых глаз, бормочу я и поспешно ныряю рукой в рюкзак.       — Темнота, я сам тебе их оставил, — фыркает на это парень и усмехается. — Не думай, что я так просто отдаю дорогие мне вещи посторонним девчонкам. Бери — тебе пока нужнее. Считай это моим извинением за… В общем, не поломай, иначе без пальцев останешься.       — Ладно… спасибо…       Взглянув на него, вновь ловлю этот внимательный взгляд. Спешу отойти от парня, хоть компания матери ничем не лучше. Она уже разговаривает с ребятами. Я встречаю её хмурый взгляд, подходя ближе. Лисса изящным движением пальцев останавливает речь ребят и спешно идёт ко мне. Глаз сразу цепляются за лицо, изучая меня со смесью тревоги и гнева.       Мама обнимает меня порывисто, на миг крепко прижимая к себе, и поспешно отстраняет. Тонкие пальцы мягко берутся за подбородок, не давая спрятать лицо.       — Она за это ответит, Василиса, — горячо шепчет мама и снова тянет в объятия. — Сейчас же отвезу тебя в больницу. А потом в твою спортивную школу. Ты не против? Я говорила с твоим тренером — она ждёт тебя.       Я теряюсь в её поспешных словах. Киваю автоматически и не сопротивляюсь ей: это совершенно бесполезно. Ребята задерживают отъезд, по-очереди обнимая меня. Фэш, оставшись чуть в стороне, слабо усмехается на прощание.       — У тебя неплохие друзья. Ребята все были обеспокоены, хотели помочь, — отъезжая от школы, замечает мама и взглядывает на меня. — Нортон отдал тебе наушники?       — Нет, это… ребята одолжили, — я умалчиваю о Фэше, не зная, как оценивать его щедрость.       Мама тепло улыбается и касается моих пальцев. Кажется, рада моим друзьям. Может, ей и есть до меня дело. Или она попросту хочет исправиться, лишь для своей совести.       — Как в целом дела в школе?       — Никак.       — Ладно… Я не стану задавать вопросы, если хочешь послушать музыку.       Она опять улыбается, подбадривая меня, но в глазах заметна печаль. Я спешу отвернуться и надвигаю наушники на голову. На время загораживаюсь от всего. На этот раз музыка возвращает мне толику казалось бы умерших чувств. В последние дни лишь мысли о смерти приносили мне схожее облегчение, воодушевление от скорой свободы.       В больнице не задерживаемся. Меня осматривают быстро, фиксируя царапины и синяки. Мама забирает у врача какую-то бумажку. Вид у неё решительный и гневный. Меня её мрачное воодушевление нисколько не трогает. Я думаю лишь о скором приезде на тренировку.       В машине меня буквально начинает ломать. Я даже музыку выключаю, заметив её бесполезность. Встреча с Ольгой, девочками, воспоминания о родном спортзале вызывают необъяснимый страх. Я впервые не хочу идти туда.       Еле иду за мамой, сжимаясь от дискомфорта внутри. И без того ослабшее тело становится совсем безвольным. Я начинаю цепляться за стены, боясь свалиться на следующем же шагу. Внутри все будто перекручивает мясорубкой, вышибая воздух из лёгких. Я чувствую, как накатывает новая истерика.       Я едва замечаю, как на плечо ложиться чужая ладонь, ощущаю лишь новую опору под боком. Или тиски. Я не хочу… не могу!.. Зачем она это делает?! Зачем толкает меня вниз? Зачем ломает кости, лишает воздуха? Зачем они все это делают?..       Приятную пустоту нарушает резкий запах. Как не цепляюсь, не могу удержаться в этой успокаивающей тишине. Открываю глаза и сразу зажмуриваюсь. Сосредотачиваюсь на тёплых ладонях, держащих меня за обе руки. Я сразу узнаю лёгкую шероховатость ладони Ольги и тепло кожи мамы. Мне неистерпимо хочется обратно в ту пустоту.       — Ну-ка, моя хорошая, поднимайся, — крепче сжимая мое запястье, строго говорит тренерша и сама, подхватив меня свободной рукой за талию, усаживает на диване. — Чего же ты, Василиса? Напугала маму, меня всполошила…       — Как ты себя чувствуешь? Что-то болит? — обеспокоенно спрашивает мама, вглядываясь в моё лицо. — Девочка моя, как я испугалась за тебя!..       — Я не хочу здесь быть, — шепчу единственное, что бьётся в голове.       — Но как же?.. Ты ведь так хотела…       — Я ничего не могу… не получается…       Я закрываю глаза, поджимаю губы. Осторожно выдыхаю, не в силах все объяснить. Прикосновение к колену вынуждает открыть глаза. Призывая меня к вниманию, Ольга Михайловна чуть крепче сжимает моё колено.       — Не говори так, Василиса. Ты упорная и талантливая спортсменка. Несколько пропущенных тренировок погоды для тебя не сделают. Дело внутри, не снаружи, верно?       — Я не могу контролировать себя… ни в чем, — едва слышно признаюсь я и снова зажмуриваюсь.       Становится немногим легче. Вновь подкатывают слезы. Я не сдерживаю их, снова даю волю чувствам. Признаюсь в отчаянии. В последней попытке уцепится хоть за что-то, удержаться. Всего на несколько мгновений, пока безнадежность не поглотит меня целиком.