Юность

      Конкурс, успевший стать для меня рубежом, эдакой планкой, остаётся позади, и я оказываюсь словно в тумане. Казавшаяся непреодолимой, цель достигнута, и пришло время для новой цели, но… Её нет. Я так была занята, увлечена дорогой к цели, что не задумывалась о будущем. Теперь же, когда свет в спальне гаснет, а друзья остаются далеко, я осознаю, что снова потерялась.       Как быть дальше? Продолжить борьбу за себя, свою жизнь, или… Внезапная мысль сковывает лёгкие. Может, отец был в чем-то прав? Сейчас я горю гимнастикой, но… Пройдут соревнования, чемпионаты, олимпиады и… все. Сколько шагов мне осталось до финиша? До признания и скорого забвения? А может, и признания не будет. Может, я хороша только в своей группе и рядом с другими гимнастками ничем не выделюсь. И что дальше? Тренерство? Судейство? Слишком далеко, не про меня как будто бы.       Бессонная ночь сказывается утром плохим настроением и головной болью. Выключив будильник, на пару секунд замираю в раздумьях: не уснуть ли снова. В школу не нужно, спешить некуда. Можно даже пропустить разминку, гору заданий для школы и проваляться в кровати весь день. Идея кажется очень заманчивой, и я с удовольствием натягиваю одеяло на голову, укутываясь и обнимая подушку. Даю себе немного времени.       Свет окружает меня. Бьёт по глазам, будто бы облепляет нос и уши, сковывает тело. Я пытаюсь вырваться, отвернуться, но не могу. Мозг бьёт тревогу, посылает импульсы, призывает тело к движениям, но оно не отзывается. Секунды тянутся в мучительной борьбе, пока я не вдыхаю, не распахиваю глаза. Дымка сна не рассеивается, давит на веки, и я снова делаю вдох, шевелю пальцами. Пытаюсь прийти в себя, пока меня не утянуло обратно.       Шторы раздвинуты, и через стекла в комнату льётся холодный осенний свет. Тянет зябкой свежестью, полной аромата влажной земли. Тюль мягко колышет ветерок.       Глядя на открытое кем-то окно, сажусь. Тело прошибает дрожь, но едва ли от прохлады. В моей спальне кто-то был, пока я спала. Открыл окно… Взял что-то? Положил? Бегло осматриваю стол, тумбу, пол, но ничего не примечаю. А сердце гулко бьётся под горлом, горяча кровь. Запоздалая паника сковывает грудь, сводит спазмом пальцы.       Я пытаюсь вдохнуть, зацепиться за что-то. Тело не слушается, мысли вязнут. Крик беспомощно булькает в горле, вырывается сипением. Я не могу дышать. Не могу шевелиться. Не могу контролировать себя. Мой мир будто бы сжимается до размеров булавочной головки, грозя схлопнуться в эту же секунду.       Чужой голос пробивается через вату в ушах. Я цепляюсь за него, пытаюсь вслушаться в интонации, узнать. Старательно вдыхаю и выдыхаю, сжимаю и разжимаю пальцы, хватаясь за ощущения, пытаясь вернуть контроль над телом, над мыслями. Паника отступает, расслабляя мышцы, впуская в лёгкие воздух. Я прикрываю глаза, но тут же закрываюсь ладонями, подтягиваю колени к груди. Даю слезам прорваться наружу.       Наскоро освежившись, одеваюсь и спускаюсь вниз. Тот голос, что вытянул меня из собственного страха, готовит к испытанию — присутствию гостей. Шагая по лестнице, я уже понимаю, что у нас гости. В столовой звенят приборы, слышны голоса. Веет поджаренным хлебом, яичницей, блинами. Желудок непристойно урчит, но беспокойство убивает аппетит.       Проскользнуть незамеченной не получится, а привлекать внимание неуместно. Я мнусь у подножия лестницы, просчитывая, как лучше занять своё место за столом. Может, просто взять что-то на кухне и подняться в спальню? Так мне не придётся давиться завтраком под чужими внимательными взглядами.       Я мышкой крадусь мимо столовой и ныряю в дверь кухни. Оценивая виды через арку, смотрю, что могу безопасно стащить.       — Что это ты тут забыла?! — громко осведовляется Азалия.       Мне не удаётся сдержать вскрик. Пойманная врасплох, мечусь взглядом от тарелки с гренками к проему в столовую. Азалия грозно идёт на меня, появившись из того самого прохода. Её голос привлекает внимание всех, кто завтракает. Через проем на меня смотрит семья, пытаются выглянуть гости. Сглотнув, распрямляю плечи.       — Доброе утро… Я… плохо себя чувствую…       Цепкие темные глаза осматривают меня брезгливо и оценивающе. Азалия недоверчиво кривит губы.       — Ты выглядишь, как обычно, хуже, чем должна, но ничего болезненного в твоём состоянии нет. Не заставляй себя ждать.       — Но…       — Василиса, проходи за стол.       Ровный голос отца холодом царапает изнутри. Подавляя дрожь, взглядываю на Азалию и иду мимо неё в столовую. Она злобно усмехается мне в спину, довольная исходом. Я же, давясь комом в горле, пытаюсь держаться невозмутимо и гордо, как мама.       — Всем доброе утро, — говорю, держа голову ровно, но глядя сквозь присутствующих.       Голос срывается, звучит нервно, выдавая меня. И я, не справившись с волнением, стискиваю пальцами край шорт. Белым взглядом ищу свободный стул и нахожу его рядом с Марком. Иду на место, ощущая на себе злорадство взглядов и улыбок.       — Она совсем не блещет уважением и достоинством, Нортон. Мне заняться этим? — елейным голосом произносит Елена, следя за мной с особым, изощренным удовольствием. — Ты же знаешь, такой дурной норов требует жёсткой коррекции, и я справлюсь с этим, как никто другой.       — Дорогая Елена, не занимайте себя делами — расслабьтесь за завтраком, дайте себе отдохнуть в приятной компании, — с миролюбивой улыбкой осаждает её Миракл.       Николь, сидящая рядом, находит под столом мою руку и мягко сжимает пальцы. Я стискиваю её ладошку в ответ и всё-таки поднимаю глаза. Госпожа Мортинова сидит передо мной и изучает меня. Больше не прыскает ядом, сдержанно кивнув Мираклу, но прожигает взглядом. Я напоминаю себе, что ребята установили в её кабинете камеру, и распрямляю плечи. Если она тронет меня или кого-либо другого, то запись отправится прямиком в полицию. Либо в руки мамы… или ко мне. Я постараюсь прищемить хвост этой змее так, чтобы она вилась и грызла саму себя, пока не отравится собственным ядом.       — Раз все в сборе, — Отец награждает меня строгим взглядом. — Хочу отметить маленькое, но важное событие в нашей семье. Вчера Василиса хорошо показала себя в конкурсе, заняла призовые места в подгруппе и группе и даже была отмечена среди всех конкурсантов.       Он поднимает бокал вина, подавая пример собравшимся. Нира, Миракл и Елена следуют ему, как Марк с Маришкой. Даже Норту и Дейле наливают немного вина, и они вяло следуют за движением гостей и родителей. На лицах многих застывает скепсис, кислые усмешки. Я же в упор смотрю на отца, игнорируя свой бокал с соком. Гнев и обида тугим узлом зажимают горло, застилают глаза пеленой слез.       — Надо же, наша птичка перепрыгнула на жердочку повыше, — ехидно шепчет рядом с ухом Марк. — А все считали, что твоя акробатика — пустая трата времени. Получила свою шоколадную медальку рядышком с Драгоцием?       — Кто бесполезен, так это ты, Марк, со своей пустой болтовней, — шиплю я, кинув на него яростный взгляд.       Он тихо, удовлетворенно смеётся.       — Я тебя задел, Огнева? Не принимай близко к сердцу: ты так бездарна, что твой бедный орган не выдержит каждодневных обид.       — Почему бы тебе не подавиться собственным языком, Ляхтич? Впрочем, может, люди умирают и от того, что жалки?       — Проверим на тебе. Подашь блинчик? Вон с той тарелки, пожалуйста, там горячее.       Едва дыша от гнева, небрежно сворачиваю верхний блин и щедро обмакиваю в сметану. Ещё секунда — блин смачно припечатывается к груди Ляхтича, портя идеально выглаженную рубашку, капая на брюки. Марк сипло выдыхает. И этот звук отчётливо звучит во вмиг смолкшей столовой. Я гордо, все ещё яростно поднимаю взгляд на парня и удовлетворенно улыбаюсь побелевшим, дрожащим в гневе губам. Его лицо как будто сводит судорогой.       — Сука! — выдыхает он сквозь зубы, в бешенстве ища взглядом мои глаза.       — Нортон!..       — Выйди из-за стола, немедленно, — перебив восклицание Елены, холодно чеканит отец. — В мой кабинет.       Взгляд стрелой метит в его сторону. Я прямо смотрю на отца, добела сжавшего губы. Его шею и щеки чуть трогает румянец, но едва ли от стыда. Поднимаюсь медленно и, вновь мазнув взглядом по Марку, осторожно протискиваюсь между стулом Николь и своим. Ухожу так же неспеша, сохраняя достоинство. Только у отцовского кабинета мешкаю, не решаюсь зайти, пока хозяин комнаты не откроет в приглашении дверь.       Гнев сходит постепенно. Я обнимаю себя за плечи и прислоняюсь спиной к стене. Отец не спешит, то ли соблюдая этикет перед гостями, то ли издеваясь надо мной. И, если это издевка, у него выходит. Ожидание вселяет беспокойство, в голову закрадываются страхи и сомнения. Я прикрываю глаза и тихонько выдыхаю. Жду пару секунд и набираю в грудь воздуха, вновь неспеша выдыхаю.       Размеренные шаги отвлекают, сбивая на полувдохе. Тело напрягается в готовности дать отпор. Я открываю глаза и отталкиваюсь от стены. Сжимаю кисти в кулаки, но в стойку не становлюсь. Передо мной отец. Он с интересом задерживает взгляд на мне, приподняв брови. Слабо усмехается.       — Неплохая реакция, — замечает ровным голосом и кивает, словно одобряя. — Проходи.       Он открывает дверь передо мной, пропуская внутрь. Я прохожу в кабинет, неспеша иду к дивану, подстраиваясь под шаг отца. Он с бесстрастным видом занимает кресло и расслабленно откидывается на спинку. Я же сижу прямо, готовая выскочить при первой возможности.       — Тебе необходимо научиться сдерживать свои эмоции. Твой поступок отвратителен, хоть, может быть, и справедлив с твоей точки зрения. Представитель известной фамилии не имеет права вести себя дико, несдержанно. Это понятно?       Насупившись молчу. Ровный голос отца предостерегает от споров, обесценивает любое моё возмущение. Но я не могу так просто проглотить эти слова, принять их. Стиснув пальцами ткань шорт, поднимаю глаза на отца. Слезы туманят все вокруг, и я позволяю им скатиться по щекам, не спешу отворачиваться или смахивать с лица. Взгляд отца остаётся равнодушным.       — Понятно, Василиса? — спрашивает вновь, мягче.       — Да, — выдыхаю, прикрыв глаза.       — Очень на это надеюсь. Подобные инциденты не допустимы ни в моем доме, ни в моей семье.       — Я должна быть покладистой? Принимать оскорбления? Позволять нарушать свое личное пространство? — не сдержавшись, спрашиваю едко.       — Нет, я говорю не об этом. Из подобных ситуаций необходимо выходить без шоу и скандалов. Будь гибче, учись сдерживать эмоции, не идти у них на поводу.       Я тут же следую его наставлениям, сдерживая едкий комментарий, но усмешка все равно кривит губы.       — Кроме этого, я хотел поговорить с тобой о школе, — Его слова отзываются дрожью в теле, сердце подскакивает к горлу в волнении. — Ты настояла на своём и даже справилась, это похвально. Но впереди экзамены, и я настаиваю на том, чтобы все твои силы были направлены на учёбу. Раз тебе так нравится гимнастика — занимайся, но учёба должна стоять на первом месте.       — Но ведь…       — Какой будет твоя жизнь через семь лет, если ты продолжишь тренировки? А какой будет, если сделаешь упор на учёбу? Подумай сама.       Я растерянно моргаю. Он задает эти вопросы в самый сложный для решения момент. Намеренно или случайно, у него получается выбить у меня землю из-под ног, и подавать руку для спасения он не станет.       — Я не знаю… Мне нужно время…       — Ты будешь спортсменкой, которая уже не нужна. Уйдёшь в прошлое, достигнув предельной высоты. Окупятся ли твои старания победой? Не факт. С учебой тебя ждёт стабильность и уверенность. Хорошо закончишь школу, поступишь в университет, гарантированно получишь должность. Пора расставаться с иллюзиями и детским упрямством, Василиса. Надеюсь, ты услышала меня и сделаешь правильные выводы.       Отец кивает, обозначая, что разговор окончен, но я не спешу уходить. Его слова бьют слишком сильно, и я боюсь, что не смогу стоять на ногах, слишком занятая размышлениями. Но все же встаю, схватившись за подлокотник, и делаю шаги к двери. Все оказывается не так сложно.       Иду к себе. Несмотря на потребность остаться один на один с собой, закрыться в комнате, спрятаться, не бегу. В теле и правда появляется странная, но пугающе знакомая слабость. Паника начинает сковывать лёгкие. Я упорно дышу, размеренно, стараясь справиться с собой. Голоса отвлекают меня. Я дергаюсь, оборачиваюсь в поисках звука. Девичий смех наполняет небольшой холл.       — Как таким неуклюжим неваляшкам дают призовые места? Кошмар-р! — восклицает Маришка и хихикает громче прежнего.       Брат с сестрой вторят за ней. Один Марк ограничивается усмешкой, наблюдая за мной, словно голодный питон. Вся компания ждет меня в холле, перекрыв путь к спальне.       — Вам занять себя нечем? — язвительно отзываюсь я, но голос звучит слабо и утомленно.       — Почему же? У нас есть занятие — показать тебе, где твое место.       На лице Марка расползается отвратно широкая усмешка, в глазах вспыхивает предвкушение. Остальные замолкают и расступаются, пропуская его вперёд. Я делаю шаг к своей спальне, решительно распрямляюсь перед ними.       — Спасибо, я сама с этим разберусь, — произношу спокойно, и на этот раз голос не подводит меня.       Делаю ещё шаг, решительно и гордо, но Марк хватает меня за руку. Замахиваюсь, дергаюсь в сторону — он тянет меня на себя и резко пихает к стене. Стукнувшись затылком, едва не падаю. Марк стремительным движением перекрывает мне путь, предплечьем прижимает шею к стене.       — Повеселилась за завтраком? — шипит язвительно, прожигая меня взглядом.       — Повеселилась, не сомневайся. Одно твоё лицо чего стоило.       Яростно глянув на него, пытаюсь отпихнуть. Марк подступает ближе, вплотную ко мне, сильнее давит на горло. Мой испуганный писк — секундная слабость, — вызывает торжествующую ухмылку на узком лице.       — Посмотрим, чего твоё смазливое личико будет стоить?       Глухое шипение, тронув ухо, липким страхом ползёт по спине, тяжестью скручивает желудок. Марк сильнее жмёт на горло, и боль расползается по шее. Я испуганно хватаю воздух ртом, беспомощно цепляюсь за его руки пальцами. Прикрываю глаза, не в силах смотреть в его торжествующее лицо. Чуть ослабляя давление, он свободной рукой хватает меня за щеки, надавливает ногтями на кожу.       — Ты всегда была жалкой и бесполезной, Огнева. Не Огнева даже, а так… Знаешь ведь, что твоя мамочка была случайным развлечением Нортона Огнева? И вот, вышел казус — на свет появилось такое недоразумение… Ты всего лишь оплошность… глупое стечение обстоятельств…       — Что здесь происходит?       Внушительный голос отца с тихой угрозой гремит рядом. Марк ослабляет хватку, но поздно. Отец, схватив его за шкирку, отталкивает от меня и отпихивает к лестнице. Мне достаётся мимолетный взгляд, полный гнева и отвращения.       — Ещё раз подобное увижу или мне расскажут об этом — тебе будут закрыты двери в этот дом, Маркус. И я хорошо подумаю, какое влияние оказать на твою будущую карьеру.       Стиснув зубы, он выпрямляется и поправляет рубашку. Темные глаза злобно сверкают, но Марк медленно кивает.       — Я вас услышал… Подобных недоразумений не повторится, — буквально выдавливает он из себя, кривя губы.       — Норт, Дейла, вас ждёт разговор, — лишь глянув в сторону Марка, распоряжаться отец. — Азалия!..       Внизу раздаются торопливые шаги. Азалия, еще не ступив на лестницу, откликается.       — Принесите лед, немедленно.       Мне достаётся новый, более внимательный взгляд. Я отвожу глаза, не в силах смотреть на отца. Пальцы дрожат, когда я прижимаю ладони к стене и отталкиваюсь, помогая себя встать ровно. Ни на кого не глядя, делаю последние шаги к своей комнате.       Разбуженная боль кромсает изнутри. Слова Марка, шипя в памяти, снова и снова лезут под кожу, впиваются в грудь. Шея болит, саднит кожа на лице. Я терплю, пока дверь не закрывается. Лишь в спальне выдыхаю, выпуская всхлип, но тут же зажимаю рот ладонью: он все ещё слишком близко. Дверь открывается, и я не успеваю скрыть свое положение, состояние.       — Ну-ка, — Взявшись за моё запястье, отец осторожно отнимает ладонь от лица, пальцами свободной руки подталкивает подбородок вверх. — Приложи лед, как только Азалия принесёт. У тебя есть, чем обработать царапины?       — В тумбочке… верхний ящик…       Отпуская меня, отец проходит вглубь комнаты. Я торопливо вытираю слезы с щёк. Дверь тут же отворяется, и Азалия окидывает меня беглым взглядом, впихивая в руки холодное. Всегда колючие темные глаза вспыхивают мимолетным удовлетворением.       — Присаживайся на кровать, — тихо командует отец и указывает подбородком на постель.       Приложив холод к шее, послушно иду к кровати. Тело прошибает ознобом, пальцы едва удерживают замороженное мясо. Я пытаюсь скрыть дрожь, запихнуть глубже распирающую боль, проглотить слезы и всхлипы. Отец присаживается передо мной, хмуро выливает из бутылька антисептик на вату.       — Достаточно наглядно, чтобы понять, что не стоит показывать характер при всех? — мрачно выговаривает мне. — Ты слишком слаба, неумела, чтобы до конца отстоять себя и своё мнение. За свои слова нужно уметь отвечать. Если ты говоришь что-то против, всегда учитывай, что в тебя полетят стрелы, и думай, готова ли ты вынести чужой ответ.       Я не отвечаю, как бы не давил тяжестью его взгляд. Прикусываю губу, сдерживаясь от малейшего звука. Кожу чуть щипет — там наверняка останутся царапины. На языке крутится ядовитый вопрос. Я не хочу, чтобы он травил меня по ночам, но боюсь сказать это вслух. Боюсь услышать ответ, к которому была готова, который знаю наверняка. Но, если он скажет это вслух, мой мир окончательно рухнет. Мой старый мир. С иллюзией семьи и родительской любви. Может, я ещё не готова переступить этот порог…       — Я ошибка?.. — все-таки шепчу, стиснув пальцами покрывало.       Надеюсь, что меня не услышат, но зря. Глаза отца вмиг поднимаются выше, слишком стремительно ловят мой взгляд. Он тихо вздыхает, и лицо его становится вдруг очень усталым. За один миг он, кажется, стареет на пару-тройку лет.       — Нет, Василиса, не ошибка, — глухо произносит отец, на миг нахмурив брови. — Да, сейчас у нас с Лиссой очень непростые отношения, и для этого есть ряд причин. Но ты была желанным ребёнком, несмотря на все сложности.       Его голос звучит совсем тихо и неожиданно искренне. Он вдруг слабо усмехается и, качнув головой, поднимает на меня взгляд. В всегда холодных глазах вспыхивает озорной огонёк, и зелёный цвет радужки кажется ярче обычного. Но эта жизнь гаснет и во взгляде, и в лице. Потухает под тяжестью сожаления.       Я теряюсь перед ним. Он никогда не говорил так искренне, от сердца, и я так привыкла к его холоду, что теперь не знаю, что делать с внезапным проблеском тепла и жизни. Я не была готова к этому.       — Надеюсь, сегодняшние потрясения направят тебя, и ты хорошо подумаешь, примешь верное решение.       Хлопнув ладонями по коленям, отец распрямляется. Бодрость исчезает так же быстро, как и проникновенность. Нортон Огнев снова принимает равнодушный вид, обыденно кивает, заканчивая разговор. Когда его шаги затихают за дверью, я позволяю себе упасть на постель. Дать волю чувствам не даёт кусок мяса, до онемение охладивший пальцы. Я даю себе пару минут, чтобы собраться с силами и спуститься вниз.

***

      Лёшка и Гроза оживленно переговариваются, но, приметив меня, бросают разговоры и наперегонки кидаются ко мне. Едва не сносят меня, налетая разом с объятиями и смехом. За всеми этими событиями мы давно не виделись, и я принимаю их радость, отвечаю крепкими объятиями.       — Как ты?       — Совсем пропала!       Их голоса сливаются в один, и я не сдерживаю смешка. Друзья отстраняются, с похожим вниманием оглядывают меня. Взгляды сразу цепляются за царапины и синяки. Лёшка первым осторожно берет меня за подбородок, разглядывает увечья.       — Кто? — рычит сквозь зубы, сверкая сердитым взглядом.       — Марк. Но все в порядке, правда, — торопливо отвечаю я и мягко выворачиваюсь из пальцев друга, улыбаюсь.       — Ещё бы! Шея синяя, лицо расцарапано! — фыркает Гроза, тряхнув толстой косой.       — Ну, у него был повод, — с ещё большим весельем я пожимаю плечами. — За завтраком я прилепила ему на рубашку блин.       Лица друзей комично вытягиваются в удивлении, они переглядываются. Я смеюсь, и они запоздало подхватывают мой смех.       — Серьёзно? — выдыхает с широкой улыбкой Гроза.       — Прям-таки к рубашке? — смеется Лёшка, хватаясь за бок.       — Хотела бы я это видеть!       — Кулаком в челюсть, конечно, лучше, но и это неплохо!..       Устроившись на скамейке, подробнее рассказываю друзьям про инцидент. Лёшка и Гроза ещё посмеиваются, вставляют несколько своих комментариев. Но разговор неминуемо переходит к моей ситуации.       — Он ведь пересмотрел свое решение после твоей победы? — спрашивает Лёшка с грозным видом, будто в ином случае бросится на Нортона Огнева с кулаками.       — Не совсем… Настроен серьёзно, и я… Может, он прав, и мне стоит бросить?..       — Но ты же обожаешь гимнастику! — возмущенно вскидывается Гроза. — Ты уже столько всего добилась, ты талантливая спортсменка!       — Да, но… Я не знаю…       Я смотрю на друзей виновато, чувствуя себя предательницей. Нас троих объединяет любовь к спорту и желание строить если не спортивную, то близкую к ней карьеру. Но мои сомнения все меняют, толкают меня к предательству. Станут ли они дружить со мной, если наши пути разойдутся?       — А мама что? — угрюмо интересуется Лёшка.       — Мы не говорили после конкурса… Не знаю, сможет ли она решить этот вопрос и станет ли…       — Свяжись с ней обязательно! Если она поддержала тебя вначале, то и сейчас поможет, — уверенно советует Гроза.       Я неуверенно пожимаю плечами. Сомнения слишком сильны, чтобы что-то предпринимать. Может, это знак того, что стоит остановиться? Согласиться с папой и принять его позицию?       — А как в школе? Драгоций этот не досаждает? — продолжает расспросы Лёшка.       Я смущенно сжимаю ткань джинс и отворачиваюсь. Торопливо подыскиваю слова. Щеки уже печёт: воспоминания о его губах, теплом дыхании на моих губах, горячих ладонях тревожат, вызывают дрожь. Тихонько выдыхая, все же пытаюсь сказать что-то дельное:       — Ну… все неплохо… Мы почти не… общаемся…       Лёшка и Гроза снова переглядываться. Его брови озадаченно хмурятся, на её же лице возникает улыбка. Я, не в силах больше сидеть на месте, подскакиваю со скамейки.       — Может, пройдёмся? — дрожа голосом, предлагаю я нервно.       И, не дожидаясь друзей, делаю шаг в сторону тротуара. Лёшка и Гроза быстро подхватываются на ноги и нагоняют меня. Ничего не говорят, но по улыбкам заметно, что моё поведение они так просто из головы не выкинут. К счастью, ни он, ни она не спешат высказываться, вдвоём заговаривают про тренировки и соревнования.       Пройдясь по кварталу, заходим в магазин и набираем глазированных сырков, булочек и крекеров. Устраиваем перекус на любимой скамейке. Друзья всерьёз затевают спор, кто больше возьмёт побед на соревнованиях. Рассуждения и шутки затрагивают вскоре и меня. Взгляды обоих снова цепляются за моё лицо, и друзья в который раз предлагают подтянуть мои боевые навыки. Я соглашаюсь легко, и мы втроём с энтузиазмом берёмся изучать и осваивать приёмы.       От полноценной тренировки отвлекает звонок телефона. Уворачиваясь от выброшенного кулака Лешки, поспешно отступаю и вытягиваю руки вперёд. Друзья отступают, переводят дух, пока я вынимаю смартфон из кармана. Звонок обрывается тут же, но я успеваю заметить знакомое имя на экране.       — Ну хоть так заметила! — раздается весёлый голос за спиной.       — Маар! — вперёд меня восклицает Гроза и подхватывается на ноги.       Я оборачиваюсь запоздало и в самом деле обнаруживаю за спиной Маара. А Гроза уже спешит к нему, вдруг подаёт ему руку. Он охотно хватается за её кисть, и они по-мальчишечьи здороваются, улыбаясь друг другу. Лёшка, несколько мрачный, подтягивается к нам и торопливо обнимает девушку за талию, чуть оттягивая её от парня. Маар, вскидывая руку к волосам, слабо улыбается.       — Вы знакомы? — вместо приветствия спрашиваю с удивлением.       — Ага, — весело откликается Маар, переводя лукавый взгляд на меня. — У нас наставница одна и благодеятельница.       — Мендейра? — уточняю я. — И… Ты знаком с моей бабушкой?       Нерейва Огнева, мама отца, с семьёй не в ладах из-за давней ссоры, и я видела её от силы пару раз. Но, будучи как-то в гостях, познакомилась с Грозой. Бабушка порой принимает в дом сирот, помогает встать на ноги.       — А как же! Мой дед у неё работает ещё с каких пор! — Маар весело прищуривается, явно довольный моим замешательством.       — Не ты, не он… вы не говорили… — бормочу я и беспомощно, вопросительно смотрю на Лешку.       Друг, встречая мой взгляд, пожимает плечами. Его реакция на Маара очевидна — они знают друг друга. Да, наверняка мельком, но… Я чувствую себя выброшенной из дружеского круга. Неправда, но кажется, что они общались за моей спиной, в шутку скрывались…       — А Римма и Цзиа?..       Еще две девушки, мельком знакомые мне. Я о них больше слышала от Грезы, раз-два видела, недолго общалась.       — Конечно, знакомы. Девчонок даже приглашали в нашу школу, но они решили остаться в прежней, — поясняет Маар, в открытую разглядывая меня, и друг виновато улыбается. — Может, отойдем? Ребят, вы не против?       — Для чего это? — хмуро осведомляется Лешка и отступает от Грозы, словно готовясь закрывать меня собой.       Маар, смеясь, поднимает руки. Я тоже подступаю ближе к парню, показывая свое доверие к нему. Лёша смотрит волком. Гроза, оценив обстановку, легонько подталкивает парня в плечо, отвлекая от нас двоих.       — Мы пройдёмся. Василиса?       — Да, давай.       Смущенная, слабо улыбаюсь Лешке с Грозой, перевожу взгляд на Маара. Мне неловко перед одним и другим. Вдруг вспоминается Фэш, его горячее дыхание на губах, поцелуй, обжигающие суховатые ладони.       Маар, тронув меня за плечо, направляет меня к тротуару. Взволнованная, я неловко перебираю ногами, торопливо перевожу дух. Лицо печёт от смущения, в кожу все ещё вонзаются иголочками мурашки. Я пытаюсь выбросить проклятого Драгоция из головы.       — Как твой выходной? — опережая мой поспешный вопрос, заботливо спрашивает Маар. — Ты ведь не сбежала к друзьям, чтобы не быть с семьёй?       — Нет… Все сносно, правда. Даже… Отец за меня заступился.       Я коротко рассказываю о событиях утра. Маар слушает с привычной участливостью, не сводя с меня своих внимательных зелёных глаз. Под этим взглядом ощущаю себя видимой насквозь.       — Прям-таки к рубашке? — вновь широко заулыбавшись, уточняет Маар и весело щурит глаза. — Понимаю, почему он обозлился! Но ты молодец, постояла за себя. И я рад, что твой отец заступился… Возможно, я сужу слишком оптимистично, но у вас есть шанс примириться. И тебе не обязательно для этого выбирать тот путь, который предлагает он.       — Сейчас я сама сомневаюсь в своём пути. Может…       Маар, мягко взявшись за запястье, останавливает меня. Обходит и становится напротив. Его ладони, похоже, сухие и мозолистые, только чуть прохладнее, касаются предплечий. Я неловко отстраняю руки, обнимаю себя за плечи. На обычно веселом лице отражается спокойствие и понимание.       — Дай себе время. Это непросто. Шутка что ли, в наши годы решать на всю жизнь вперёд. Ты не одна. У тебя есть хорошие друзья, и ты можешь на нас положиться. Есть какая-никакая семья. Уверен, они в своём роде тоже готовы поддерживать тебя.       — Маар, а… ты?.. — неумело, коряво перевожу я тему.       — Что я? Поддержу ли?..       — Нет… Я про… Фэш как-то говорил, что у каждого из вас есть… проблема…       — А, вот о чем, — парень вдруг снисходительно усмехается. — Сложности есть у всех, но не все воспринимают жизнь, как драму. Драгоций преувеличивает и эту же шляпу натягивает на всех остальных.       — Каждый по-своему переживает, — обрываю его в раздражении, уязвленная такими пренебрежительными словами.       — Он не стоит твоего особого отношения и уж заступничества точно, — строго, будто дитя выговаривая, произносит Маар.       — Тебя забыла спросить, кто и чего заслуживает!       — Ладно-ладно, да. Но… Василиса, не сближайся с ним, особенно сейчас. Он тебе только новые проблемы принесет.       — А с кем сближаться? С тобой?!       Хочу развернуться, но Маар придерживает меня за плечо. Я тут же вырываюсь, и он отпускает меня немедленно, примирительно поднимает руки и слабо улыбается.       — Извини, мне не стоило.       Я не отвечаю. Все ещё не успокоенный гнев клокочет внутри, сбивая дыхание. Я снова обнимаю себя за плечи и делаю глубокий вдох. Выдыхаю, прикрывая глаза. Совсем забыла, для чего начинала разговор. А может, это Маар намеренно сбил меня, поняв основную суть вопроса?       — Извини, может, это слишком откровенный вопрос?.. Твои родители?..       — Погибли. Мы жили в Абхазии… Военный конфликт… Они случаем оказались в опасности и… Я с шести лет живу с дедом.       — Мне жаль…       Маар неловко пожимает плечами. Он говорит о произошедшем спокойно, успев принять ситуацию. Но не спешит натягивать на губы улыбку, показывать безразличие или оптимизм. Ему наверняка по-своему больно, но он не готов делить эту боль со мной, либо попросту не хочет.       — Так случается иногда.       — А школа? Ты сам?       — Да. Выпала возможность, и я решил, что нужно пробовать. Мне нравятся робототехника и программирование, а в компании Астрагора есть возможности для развития. Конечно, сам он малоприятный человек, но стоит потерпеть, чтобы получить ценные навыки, опыт. Таков мой выбор.       Его спокойствие, рассудительность удивляют. Он смотрит далеко вперёд и видит свой путь, видит цели и способы достижения этих целей. Может, этого и хочет от меня отец? Такой уверенности, принятия? Но ведь Маар сам принял это решение. Сам?