Юность

      Близится День учителя. Фэш, Диана и Ник с головой уходят в подготовку. Мне приходится наскоро выбрать предметы для экзаменов. Кроме обязательных, беру историю и литературу, как самые близкие мне. Папа настаивает на иностранном, но я решаюсь проигнорировать его. Хочет снова убрать, сократить тренировки — договариваюсь с преподавателями, что буду приносить свои решения к уроку. Вокруг меня вновь растёт недовольство, и только Ольга, друзья и мама поддерживают.       Ребята единственные, кто никак не тянет одеяло на себя. Стараются помогать с уроками, особенно Маар и Захарра, будучи свободнее; угощают, подбадривают. Ольга поддерживает дух по-своему, бойко, часто строго. Иногда даёт послабления, но я сама, наученная ею, стараюсь выкладываться полностью. Мама, конечно, не видит, как я ем на бегу, как ложусь позже, но по моему состоянию понимает все. Её уговоры бессмысленны: я не могу оставить гимнастику, и забросить учёбу не получится. Недавний конфликт с отцом помнится хорошо, и каждый его взгляд, тяжёлый от суровости, напоминает, что ему мало нравится моё будущее, которого желаю я.       Нынешний вторник обещает быть непростым. Кроме тренировки на мою голову падает новое, едва ли нужное мне обязательство — факультатив по танцам. Селестина, преподаватель хореографии, обещает, что курс будет небольшим, направленным на то, чтобы я умела правильно переставлять ноги на школьных балах. Очередная глупость, которой в тот же вечер отец в который раз прижимает меня к стенке. Теперь мне нужно будет бегать из одной школы в другую, совмещая все дела.       Несмотря на предстоящее занятие по танцам, на тренировке себя не жалею. За разминкой стараюсь выкинуть точащие проблемы из головы, чтобы чище прогнать программу. Тело хорошо поддаётся мысли, вновь плавное, гибкое, моё. Наслаждение свободой, обладанием, контролем лечит все тревоги, раздражение.       Я ощущаю себя. Как никогда прежде. Сильнее, чутче. Ощущаю, как мягко тянутся мышцы, принимая нагрузку, как тело наполняет приятное тепло, а затем и жар. Кровь, кажется, течёт в ритме мелодии, пульс бьётся в ритм, в такт движениям. Это и есть моя свобода, моя жизнь, дыхание.       — Отлично, Василиса! Отлично! — довольно выдыхает Ольга и улыбается. — На сегодня все девочки. Ира, работай над растяжкой — шпагат был слабоват. Соня, сегодня уже лучше, умничка…       Рассказывая девочкам про недочёты, отпуская редкую, но заслуженную похвалу, тренер манит меня рукой. Подхожу не спеша, ведь она ещё не закончила. Тело полно приятной усталости. Хочется сесть, либо вовсе упасть на мат и пролежать несколько минут без движения.       — Как ты? Как школа? — отпустив последнюю подопечную, спрашивает Ольга и опускается прямо на мат, похлопывает ладонью рядом.       Я сажусь, тут же опускаюсь на спину и выдыхаю. Не хочу от неё скрывать усталость. И тренер мягко улыбается в ответ. Её слова: «Устаёт тот, кто упорно трудится». Или, как она тоже любит говорить: «это благородная усталость, девочки».       — Неплохо, — отвечаю тихо.       На жалобы и длинные рассказы не остаётся сил. Да и к чему они? Все проблемы — часть моего пути, отражение поступков, принятых решений. Только я могу в большей мере повлиять на них. В той мере, что дозволена каждому человеку самой жизнью.       — Устала — вижу по тебе. Не от тренировки, — негромко замечает Ольга. — В школе тяжело, с уроками. Дома напрягают?       — Немного.       Прикрыв глаза, снова выдыхаю. Вдруг ощущаю себя маленькой, слабой. Нагрузка в школе, уроки, танцы, папа со своими претензиями — все давит на плечи так, что подгибаются коленки. Почему именно сейчас? Тогда, когда впереди Кубки, Чемпионаты, Олимпиада. Моё звание, заслуженное… Если справлюсь.       Суховатая ладонь тренера накрывает плечо, пальцы мягко сжимаются.       — Ты стойкая девочка, Василиса, но даже такие волевые не могут вечно таскать камни на плечах и сидеть на двух стульях. Нужно выбрать, что для тебя важнее, и направить все силы. И отдых очень важен, Василиса. Тренировка, теплая ванна, комплексный ужин, крепкий продолжительный сон — режим ты знаешь, и там место не только для нагрузок, но и для отдыха. Хорош не тот спортсмен, что работает без устали, а тот, который может позаботиться о себе. Тем более в нашем виде.       Я киваю, хоть сейчас же пойду нарушать режим танцами, перекусом. Поднимаюсь на ноги и потягиваюсь. Ольга встаёт следом.       — Спасибо вам, за все.       Обнимаю её крепко, искренне. Хоть мама и стала мне немногим ближе, Ольга Михайловна значит куда больше нее. Тренер обнимает меня в ответ, проводит ладонью по волосам.       — Я делаю лишь то, что могу дать тебе, во всем же остальном лежит твой труд. Мне будет очень обидно, Василиса, если все эти годы выйдут впустую. Для тебя.       — Лукавите, — не сдержавшись, хихикаю я и чуть отстраняюсь, осмеливаясь взглянуть ей в глаза. — Вы столько сил, надежд вложили и вкладываете в меня, что каждый мой успех, победа — половина ваших трудов и ваша заслуга.       Она тихо смеётся и качает головой.       — Верно, не стану скрывать. Мои труды раскрываются через вас, а от перспективы победы сложно отказаться. А ты моя лучшая ученица.       Каким бы ни был необходимым, разговор отнимает время. Когда прощаемся и я прохожу в раздевалку, от моей группы не остаётся и следа. Сверившись со временем, торопливо надеваю спортивные штаны поверх купальника, натягиваю куртку. На душ не остаётся времени, как бы ни хотелось освежиться. На ходу запихиваю школьную форму в мешок для сменки. Эрн наверняка уже ждёт меня.       Раздеваюсь, поднимаясь на второй этаж. Оттуда слышна приглушенная музыка — занятие уже началось. Торопливо стучусь и сразу тяну дверь на себя. Не останавливая движений, на меня поворачивают головы ребята, по виду, семиклассники. Селестина, махнув им рукой, разрешает остановиться и идёт ко мне. Темноволосая, высокая и стройная, она выглядит не старше моей матери.       — Извините за опоздание, я…       — Ничего страшного, — приветливо улыбнувшись, Селестина успокаивающим жестом касается моей руки. — Можешь оставить вещи здесь и присоединиться к нам. У тебя, кстати, есть помощник — будет проще учиться.       Она отводит взгляд в сторону, и я поворачиваюсь следом. Фэш угрюмо отталкивается от стены и идёт к нам. Сердце ухает в пятки. Что он здесь делает?       — Привет, — бурчит он, не глядя на меня, и запихивает кулаки глубже в карманы.       — Привет.       Мы будем танцевать вместе? Почему он здесь?       — Не задерживайтесь: мы сегодня повторяем вальс. Василиса, ты ведь танцевала вальс?       — Д… Да, кажется.       Селестина удовлетворенно кивает и отступает, возвращаясь к занятию. Фэш подаёт мне руку. Опасливо вклыдывая кисть в его ладонь, опускаю рюкзак, мешок и куртку на пол, прямо там, где стою. Драгоций, проследив за моим движением, насмешливо хмыкает.       — Разувайся. Ты же не собираешься в ботинках вальсировать.       — Почему бы и нет. Может, я так и приду на ваш идиотский бал.       В его глазах вспыхивает веселье, но Фэш спешит отвернуться. Отпуская его руку, торопливо снимаю ботинки. Он отступает, идёт к младшеклассникам, я следом. Жалею, что все-таки не забежала в душ. Как мне с ним танцевать?       Становлюсь рядом, не смотрю на него, но щеки печёт от румянца. Некстати вспоминается наш последний поцелуй. И зачем он это сделал? Просто так ведь не целуются. Что это для него значит? Пошутить, что ли так решил надо мной? Поиздеваться?       — Повернись ко мне, — шепчет Драгоций, затрагивая мой локоть. — Мы в своём ритме будем, не против?       — Ладно.       Неловко разворачиваюсь. Пытаюсь не смотреть на него, держа голову прямо. Не знаю, куда деть руки. Сердце стучит неровно, давя на грудную клетку изнутри, сбивая дыхание.       — Руки согни в локтях и вот так, — он неожиданно мягко задаёт моим рукам верное положение. — Подбородок приподними, голову влево.       Шаг ко мне, вплотную. Между нами не остаётся расстояния, животы соприкасаются, моя грудь упирается в его. Фэш обнимает меня одной рукой, опуская ладонь между лопаток, второй захватывает мои пальцы. Я опускаю дрожащую кисть на его плечо, едва дыша от волнения и стыда. Ощущаю себя жутко потной, дерганной. Едва ли ему приятно быть рядом со мной.       — Раз — колени чуть сгибаешь, правой шаг назад, приподнимаешься на носочки, — тихо направляет он и вдруг наступает на меня.       Я путаюсь в его словах, путаю ноги, движения и сбиваю его шаг. Фэш придерживает меня за спину и тихо смеётся.       — Ты же гимнастка, Огнева! Откуда такая раскоординация, — шутит и весело взглядывает на меня. — Давай ещё раз, но ты поведешь.       Киваю и выдыхаю, вспоминаю его наставления. Волнение неровно разгоняет кровь под кожей, зажимает мышцы, лёгкие. Тело охватывает жар, проступая испариной на коже. Я готова провалиться сквозь землю, лишь бы не стоять рядом с ним, потерянной, потной, растрепанной, красной от стыда. Хочу сбежать от его дыхания, задевающего кожу, горячих ладоней, удерживающих меня, ощущения близости его тела. Отступаю назад, и Фэш чутко повторяет моё движение.       — Умничка. Теперь шаг влево, в том же положении ног.       Он дает мне время уловить суть наставлений, и первым, не спеша уводит меня влево. Чуть запоздав, веду ногу следом.       — Три — правую приставляй к левой, опускаешься на ступню.       Повторяю, следуя за ним. Фэш ободряюще усмехается. Я вдруг замечаю лёгкий румянец на его скулах. Странно, мы ведь почти не двигаемся, не спешим, ещё не разогрелись танцем.       — Давай ещё раз, пока медленно.       Он наступает на меня, я чуть отклоняюсь. Снова спутываю шаг, но Фэш не останавливается, на «два» ведёт вбок, и я шагаю следом, внимая коротким подсказкам. Раз — назад, выпрямляюсь, носок. Два — влево, выпрямляюсь, носок. Три — правую к левой, ступня. Назад — носок, влево — носок, к левой — ступня. Раз, два, три. Назад, влево, к левой.       Фэш тихо считает, ведёт меня в такт. Пока не перестаю путаться — медленно, а потом чуть быстрее. С каждым квадратом быстрее, мягко подталкивая, уводя. Я не слышно, одними губами повторяю счёт, все больше вовлекаясь в движения. Волнение уходит, оставляя приятный жар участившегося дыхания, разогретых мышц. Тело послушно откликается на ритм, чуткое, мягкое.       Звонкие хлопки ладоней разбивают тонкую грань ото всех присутствующих. Фэш сбивается на полушаге, я следом. Его рука ловко подхватывает меня за талию, крепче прижимает к груди. Я запоздало цепляюсь за его плечо. Он, выравнивая положение, приподнимает и меня, крепче прижимает к себе. Едва поймав равновесие, смущённо отодвигаюсь от него. Волнение вновь нагоняет жар, ускоряет и без того быстрое дыхание. Драгоций, похоже сконфуженный, отступает на полшага и закладывает руки в карманы.       — Отдыхаем пять минут и прогоняем для закрепления пару раз, — будто из другой реальности звучит голос Селестины.       Семиклассники, устало и облегченно охая, пыхтя, невпопад опускаются прямо на пол. Я следую их нехитрому приёму. Драгоций опускается чуть поодаль, не глядя на меня. Хочу сразу отвернуться, но взгляд цепляется за нервное движение пальцев, ерошащих чуть влажные волосы, за порозовевшую кожу шеи, щёк. Он кажется очень привлекательным. В теле теплом откликается желание погрузиться в его объятия сейчас, ощутить жар кожи, тяжёлого дыхания. Я спешу отвернуться, неловко ерзаю и в волнении отодвигаю липнущую к телу ткань купальника.       Селестина задерживает нас не больше, чем на десять минут. Пару раз повторив шаги, освобождаемся от занятия. Детвора с радостным шумом двигает к дверям раздевалок. Фэш задерживает меня рядом буквально на несколько секунд, и мы отстаем от общего ритма. Селестина направляется к двери. Ещё несколько секунд, пара десятков чужих шагов, и мы останемся в классе один на один.       — Ты сегодня все учительские похвалы собрала, — хмыкает Драгоций, не отступая.       Пожимаю плечами, не зная, что ответить. Хочу заметить его талант к обучению и хорошую ритмику, но не знаю, как сказать. Молчу, придерживая похвалы при себе. Отступаю было, но он вдруг ловит мой локоть, делает шаг ко мне.       — Эй!       Тянет к себе, сбивая возмущенный вскрик, и я врезаюсь в его грудь, сбитая с толку. Дергаюсь, но вторая рука подхватывает меня за талию, не пуская.       — Драгоций!..       — У тебя волосы вьются из-за влажности, — хмыкает буднично и, отпустив локоть, пальцами затрагивает тонкую прядь у виска.       — Пусти… Это не смешно…       — Я и не смеюсь.       Голос тихий, спокойный, неожиданно мелодичный. Тело пробивает дрожь, усмиряя слабые попытки вырваться. Я поднимаю глаза на него, встречаю его взгляд, тёплый, спокойный. Горячие суховатые пальцы касаются щеки, скользят к подбородку, задевая контур губ. Рот приоткрывается, отвечая на его касание. Губы накрывают мои, мягко затрагивают верхнюю губу, нижнюю. Я робко отвечаю. Касание за касанием, не спеша, мягко, прижимаясь друг к другу.       Скрип двери и громкие, лишние голоса мальчишек. Мы спешим отодвинуться друг от друга, отворачиваемся. Голоса затихают, шаги звучат торопливо, неровно. Я нервно иду за своими вещами. Его шаги следуют за мной. Не глядя на него, пихаю ноги в ботинки и хватаю рюкзак.       — Василиса…       — Дурак!.. — выдыхаю сквозь слезы досады. — И игры у тебя дурацкие…       — Эй…       Он вновь перехватывает мою руку, не даёт рвануть к двери. Становится передо мной, и я поднимаю на него взгляд, не скрывая злости и обиды. Драгоций моргает, глупо приоткрыв рот, растерянно отводит взгляд.       — Извини, я… — поджав губы, отпускает мою руку и отступает.       Собираюсь обойти его, а он опять преграждает путь и вдруг ловко перехватывает мои руки, сжатые в кулаки. Я не успеваю ударить его, изумленно и растерянно смотрю на него. Он сжимает зубы, и скулы, линия челюсти проступает резче, придавая чертам лица грубость. Темные брови сходятся. Мрачный, он подступает ближе — я на полшага назад.       — Это не игры, — выговаривает грубо. — Ты… Мне… не все равно на тебя.       Угрюмо глянув на меня, Драгоций отпускает мои руки. Разворачивается и уходит поспешно, оставляя после себя одни вопросы. Я смотрю ему вслед беспомощно, и в голове молотом отбиваются его последние слова. «Не все равно»? Как это?       Сердце сжимается в волнении. Не все равно. Я… ему нравлюсь? В самом деле? Взаправду? Как мужчинам нравятся женщины? И он… Что он? Хочет со мной?.. Чтобы мы?.. Чтобы я?.. Как это так?

      Мне хочется скрыться. От взглядов, вопросов — от всего. Сев на заднее сидение, затыкаю уши наушниками и включаю музыку как можно громче. Она бьёт по ушам, ударяет в виски. Рев голосов и инструментов режет. Делаю тише, пролистываю песни в поисках чего-то лиричного. Внутри тянет, пережимая дыхание. Слезы подступают к глазам. Сердце бьётся все так же тревожно, гулко.       Только ступив на порог, спешу спрятаться в спальне. Закрываюсь, навесив стул на ручку, торопливо скидываю одежду и ныряю на кровать, кутаюсь в плед. Укрываюсь почти с головой, сжимаясь в комок от прохлады и дискомфорта внутри.       «Не все равно»… Ну зачем он это сказал?! Что мне теперь делать? С собой… Ведь он…       Ком в груди обжигает, и я зажмуриваюсь, обхватываю колени руками. Но, как бы не закрывалась, не пряталась, страх и боль не отступают, клубятся в груди. Я закрываю голову подушкой — тщетно. Не убежать, не спрятаться. Как можно спрятаться от себя? И от себя же убежать?       Я ярко вспоминаю его усмешку, насмешливую, такую привычную. Ироничный изгиб брови, насмешливый взгляд… Или отблеск озорства в этих ярко-голубых глазах. Ямочки на щеках от улыбки, темные волнистые пряди, порой небрежно спадающие на лоб… Наверняка мягкие… Я бы провела пальцами по лёгкой волне, запустила бы пальцы в пряди, коснулась бы лица… Его губ, мягких, таких… Чувственных? У него такие приятные ладони, суховатые и горячие, чуть огрубелые пальцы… Наверное, из-за гитары? Он так хорошо играет, очень чутко и… И его голос, проникновенный, глубокий, хрипловатый из-за сигарет…       Так ярко. Его образ словно бы отпечатывается во мне. В мыслях и… Под кожей? За рёбрами… Он будто бы поселяется во мне и теперь тревожит, не даёт успокоиться сердцу, уровняться дыханию. А он? Чувствует то же самое? И если так, то…       Стук в дверь отзывается дрожью испуга. Я торопливо выныриваю из своего кокона, готовая защищаться, но прячусь обратно. Лучше притворюсь, что меня здесь нет. Или спящей.       — Василиса, ты здесь? У тебя все в порядке? — Голос Ниры звучит осторожно и обеспокоенно. — Спускайся ужинать через сорок минут. Мы все тебя ждём.       Ждут? Нет, не за этим столом. Ни Норт с Дейлой, точно. Отец? Сама Нира? Какого ей растить дочь от женщины, с которой отец ей изменял? А мама? Будь она рядом, хотела бы меня видеть? Кто вообще меня ждёт и почему? И что в этом ожидании? Любовь?       Такое привычное слово, слышное отовсюду. Но такое чужое для меня. Любит ли кто-то меня? А я? И как это? Как с любимым делом? Отдавать всего себя, жертвовать чем-то, преодолевать препятствия ради него, не сдаваться, прилагать все усилия? Что-то ещё? Как ведут себя люди, которые любят?

Конец POV Василиса

POV Фэш

      Вечер давно накрывает пригород, сад мерцает огоньками светильников в серости питерской тьмы. Этот сероватый мрак сочится в комнату через окно, освещая очертания мебели. Нечто похожее клубится внутри. Страх, сомнения, недовольство.       Пальцы перебирают струны почти бездумно. Я не могу сосредоточиться на том, что играю или пытаюсь играть. Да и не хочу вовсе. Закрываю глаза от вечернего сумрака и снова вижу синие глаза, полные изумления. Она всегда такая эмоциональная, и глаза полны эмоций, как штормящее море. Только глаза чисты и глубоки, как сумеречное небо.       Вспыльчивая. Не даром Огнева. И хрупкая, нежная, как полевой цветок. Школа, семья — все ломают, пытаются подогнать под свои рамки, а она стоит, борится, не даётся. Так спортом научена?       Руки, кажется, до сих пор помнят её тело. Одновременно сильная и тонкая, гибкая, нежная. Такая плавная в моих руках, хоть вначале сбивалась, путалась в наших ногах. Глупость, ведь её смущение — маленькая награда за пару-тройку синяков и оттоптанные пальцы. Ни одна девчонка не краснеет так… Трогательно? А она вся — огонёк, мечущийся на фитиле свечи.       Стук в дверь сбивает. Пальцы запоздало замирают, я оборачиваюсь и отталкиваюсь от спинки кровати.       — Фэш, можно?       — Да, мам.       Хоть с недовольством, но разрешаю. Она приоткрывает дверь и проходит. Недалеко, буквально замирает в дверях. Бегло оглядывает полумрак комнаты.       — Так темно у тебя, — замечает с материнским укором. — Спустишься ужинать?       — Отец уже дома?       — Обещал к половине. Начнём без него.       — Хорошо. Через несколько минут.       Ей наверняка тоскливо начинать одной. Отец часто задерживается, а я… Иногда просто хочу сбежать, закрыться в комнате, спрятаться за музыкой или учебой. Мама не корит ни меня, ни его. Всегда принимает наш выбор и встречает теплом, улыбкой. Сколько в ней сил для этого? У Василисы, как будто бы столько же. Вот только маму, как бы ни было, поддерживает отец, а её? Одна гимнастика? Неудивительно, что она так боролась за неё. А её папаша не мог позволить ей жить хоть тем, что она любит.       Когда спускаюсь в столовую, мама поправляет столовые приборы. Оборачивается и встречает меня улыбкой. Эта улыбка, теплая, благодарная, радость в её глазах ободряют. Внутри становится тепло и светло, как в детстве. Раньше это ощущение почти не покидало меня. Я отчего-то кажусь себе плохим, неблагодарным сыном. Впрочем, я легко могу огорчить её, погасить улыбку тем, что беру сигарету за сигаретой, часто ношусь на высокой скорости.       — Папа написал, что подъезжает, — не убавляя улыбки, сообщает мама и плавным движением опускается на стул.       Это движение напоминает о Василисе. Она вся такая… плавная. Её шаги, жесты… И пусть она сегодня знатно прошлась по моим пальцам на ногах, танцевать с ней, держать в руках…       — Фэш?       — А? Да… Что?       Мама тихо смеётся, глядя на меня своим сияющим взглядом.       — Присаживайся. В последнее время ты частенько витаешь в облаках.       В улыбке, взгляде мелькает лукавство. Мама склоняет голову на бок, изучая меня взглядом. Кажется, что видит меня насквозь. Я мрачно плюхаюсь на свой стул и уставляюсь в тарелку. От запаха картофеля с зеленью и запеченного мяса скручивает желудок. Отлично, можно сослаться на голод, и мама будет довольна, что я ем.       Не проходит десяти минут, как хлопает входная дверь. Мама сразу оживляется, её лицо вновь озаряет улыбка. Я выпрямляюсь. Хочу сделать лицо мрачнее, серьёзнее.       — Добрый вечер.       Он проходит к столу торопливо. Руки заняты цветами и тонкой квадратной упаковкой.       — Селена, родная.       — Спасибо! Такие красивые…       — Сиди-сиди, я сам поставлю.       — Диаман! Это мои цветы, я займусь ими.       Мама улыбается ему и прижимается губами к щеке, счастливая донельзя. Папа смеётся. Ловит её свободной рукой за талию и целует у уха. Я не сдерживаю усмешки, глядя на них. Ведут себя, почти как подростки. Не сомневаюсь, не будь тут меня, устроили бы целый балаган.       — Фэш, тебе я тоже кое-что присмотрел. Кажется, такой у тебя ещё нет.       Папа протягивает мне упаковку. Лёгкая. Я уже не сомневаюсь, что внутри. Разрываю крафтовую бумагу и освобождаю пластинку.       — О! Спасибо, пап, — довольно смотрю на него, затем на пластинку Linkin Park — Minutes To Midnight. — Круто!..       Он смеётся, довольный моей реакцией, и ерошит мне волосы.       — Мороженое или машинка были бы дешевле, — не сдерживаюсь от комментария.       — Дети растут — потребности тоже.       Папа подмигивает мне и отступает. Оставляет, чтобы помыть руки и присоединится к ужину. Следом возвращается мама с вазой. Отложив свой подарок, помогаю ей подвинуть блюда, чтобы поставить цветы. Нетерпится поужинать и подняться к себе, послушать пластинку.       Ужинаем в тишине. Родители не спешат, переглядываются, протянув свободные руки друг к другу. Я пытаюсь не торопиться, но еда вызывает все меньше интереса в сравнении с моим подарком. За чаем, привычно, начинаются разговоры.       — Фэш, как школа? Сейчас, должно быть, готовишься к Дню Учителя? — папа переводит взгляд на меня.       — Да. Буду вести историю. Так ничего интересного.       — Недавно был Вечер Талантов, — негромко подсказывает мама, переводя взгляд с меня на папу.       Тот улыбается, молчаливо подталкивая меня к рассказу. Я пожимаю плечами. Не очень хочу об этом говорить. Мы уже обсуждали, и новая статуэтка ничего не изменит. К чему это все?       — Фэш собрал все первые места в подгруппах, группе, конкурсе, — за меня говорит мама.       — Да? Это здорово, сын! Нам стоило это отметить.       — Ерунда, — отмахиваюсь я и выдавливаю из себя улыбку. — Спасибо за ужин, мам.       Вдвоём хотят меня остановить, продолжить разговор, но я забираю подарок и топаю через гостиную в холл. Упомянутая победа вызывает только раздражение, как и попытки мамы привлечь к этому внимание, выделить. Отец дал понять, что экономическое образование и работа у дяди — приоритет. Без обсуждений и споров. А значит, музыка — увлечение. Могу баловаться сколько угодно, наигрывая куплеты, напевая себе под нос и собирая коллекции пластинок.       Злость раздирает. Дверь за мной закрывается громко, эхом разнося стук по второму этажу. Бросаю пластинку на постель и в сердцах пинаю угол кровати. Боль в пальцах бодрит, но не отрезвляет. В ход идут стул, тетради, книги. Все летит на пол, шелестя страницами, бухая обложками, треща пластиком. Гнев кипит, до зуда в руках, в груди. Я хватаюсь за гитару, полный злости, решимости. Струны цепляются за пальцы. Я смотрю на неё, крепче сжимаю гриф и бросаю на кровать. Внутри становится до паршивого пусто.       Бесполезно. Глупо. Пора принять все, как есть, и закончить этот детский сад. Налечь на подготовку к экзаменам, учёбу. Отец прав. Пора оставить мечты и переступить во взрослую жизнь, принять правила игры. Со мной никто не будет нянчиться, спрашивать, чего я хочу, что мне нравится. Моя задача проста — хорошо учиться и работать, стать достойной заменой отцу и дяде. Он давно возлагает на меня надежды, а я бегу от этого. Это честь для любого Драгоция — иметь шанс на наследие дел Астрагора. Рок и Войт уже идут к этому, а я сопротивляюсь, как дурак, придумываю отговорки.       Может, нам всем стоит повзрослеть и принять жизнь такой, какая она есть? Диана приняла. Броннер тоже. И Ник, как бы он не мечтал стать архитектором. Одни мы с Захаррой боремся с ветрянными мельницами. А Василиса… Она другая. Огонёк среди нас. Ей одной стоит идти к цели, бежать от школы и Астрагора и заниматься гимнастикой. У неё хватит свободы и воли, чтобы быть одной, не принимать правила игры. Она одна из всех нас не связана ничем. Свободна…