Мой персональный тренер

Сметая зазевавшихся на её пути дрыщей-подопечных, вяло мнущихся возле стойки с гантелями, ожидая, пока Султанша тренер обратит на них внимание, Хазан вылетает из тренажёрного зала в коридор, изо всех сил стараясь не разреветься, как последняя ванильная барышня. Хер ему. Хазан Чамкыран не собирается рыдать из-за человеческой особи мужского пола. Пусть хоть эта особь – сам Синан Эгемен. Те две слезинки, что она пустила после увиденного жуткого соития, по-другому это и не назовёшь, ведь он буквально трахнул мерзкую блондинку своим ртом, пусть будет ему подарком на память. Когда-нибудь, Хазан очень хочет в это верить, когда они с Синаном будут парой, она спросит с него за каждую шалаву, которую он тащил в свою постель во вменяемом и невменяемом виде. Она забегает в женский туалет и с остервенением трёт лицо кулаками, смоченными в холодной воде, отчего по её щекам расползаются уродливые красные пятна. Проходит полчаса, а может быть час или два, когда в туалет наконец заглядывает не очередная перепуганная деваха, а Бетюль. — Какого хрена, Хазан? – выпаливает она озабоченно. – Клиентки боятся сходить пописать, пока ты тут торчишь. Вали в подсобку. — Он ещё там? – вяло интересуется Хазан в ответ. — Собирается уходить. — Позовёшь, как свалит. Не хочу больше их видеть вместе. Бетюль воздевает очи к небу, вполголоса матеря Хазан почем зря. Взывает к разуму. Потом к женской гордости. Лучше б к инстинкту убивать воззвала. Она права, конечно, Синан не первый раз притащил бабу сюда, но никогда раньше он так откровенно на публику не сосался с кем-либо. Хазан страдает и критично разглядывает себя в зеркале. Безусловно, она не шикарная красотка и явно не дотягивает до уровня курчавого мажора, но если бы когда-нибудь им довелось встретиться в другой обстановке, если бы на Хазан были чёртовы каблуки и какой-никакой макияж, то возможно он бы воспринял её как девушку, за которой можно поухаживать. А ухаживает ли вообще за девушками Синан Эгемен или ему всё достаётся за просто так? Хазан хмурится своему зазеркальному двойнику. Ей всё равно не суждено это узнать, ведь она никогда не накрасит глаза или хотя бы распустит неизменный конский хвост, не променяет вонючие кроссачи на элегантные лодочки, не снимет свои спортивные штаны с вытянутыми коленками и безразмерные футболки и не наденет дизайнерское вечернее платье. Ничего не изменится и всё будет по прежнему, как и раньше. И хоть Хазан и пытается прогнать от себя эту мысль, она прекрасно знает, что это правда. Синан и компания уходят после одиннадцати, и оставшееся время Хазан проводит в бессильной агрессии, гневно мечась по залу, хватая инвентарь и гоняя им зазевавшихся дрыщей. Бетюль пытается спасти жизнь окружающим, соблазнив её обедом, но кусок не лезет в горло, и Хазан, голодная и злая, возвращается в тренажерку, глядя, как разбегаются от неё обессиленные подопечные. — Жду вас в субботу! – кричит она вслед тощим спинам. — Да, тренер Хазан, - отвечают дрыщи и мысленно клянутся себе никогда в жизни больше не переступать порог этого клуба. — Слабаки, - выплевывает она презрительно. Вот и закончена её смена, на часах 16:00. Но от идеи вернуться сейчас домой, к маме и сестре, Хазан становится тошно. Она натягивает боксёрские перчатки и принимается мутузить грушу. Исо косо смотрит, как от её ударов из толстого клеёнчатого покрытия груши вылетает пыль, и нервно сглатывает. Его шея ещё помнит крепкий захват рук тренера Хазан, а содержимое штанов – соприкосновение с её безжалостным коленом. Он отказывается от мысли прогнать строптивую дуру домой и молча буравит её злым взглядом. Хазан похер. Пусть смотрит, гневно думает она, она не уйдёт домой, пока не выбьет всю дурь из груши и из своей головы. — Хватит, Хазан. Отдохни, - ноет Бетюль. — Исчезни в тумане, - Хазан лупит в последний раз изо всех сил и замирает. Пот катится с неё градом. Руки нестерпимо устали и ноют от напряжения. Это хорошо. Значит, сон будет крепким, а голова – ясной. Хазан оглядывает себя в зеркале на стене, неудовлетворённо морщась. Короткая спортивная майка с отвратительными мокрыми разводами подмышками, облепила её тело, грудь, спину. По голому животу стекают липкие струйки пота. Хазан противно на себя даже смотреть и она нетерпеливо ждёт, когда можно будет снять с себя тесную синтетическую форму и залезть под тёплый душ. Она уже почти вонзается зубами в одну из своих перчаток, чтобы отстегнуть липучку на запястье, как вдруг из ниоткуда перед ней вырастает Исо, раздувая ноздри от полноправной возможности покомандовать. — Давай, топай отсюда, клиент пришёл. Хазан и так собирается уходить, и он это видит, но ни за что не упустит случая указать ей на её место. Она с показным смирением отходит от груши, прислоняясь к бетонной колонне неподалёку, чтобы наконец снять грёбаные перчатки и видит перед собой до боли знакомую фигуру. Хазан не верит глазам. Это пузан размашистым шагом направляется к боксерской зоне. Она стоит у него за спиной и он не видит её. Хазан замирает с перчатками в руках и недоверчиво смотрит, как он подходит к груше, бросает бутылку с водой на диванчик рядом и начинает прямо так, без перчаток или другой защиты рук наносить не очень верные, но сильные удары. Разве можно так?! Хазан внутренне негодует на подобную беспечность, но ей абсолютно всё равно на этого глазастого придурка, пусть хоть лбом таранит грушу, хоть членом. — Насрать, - зло цедит она сквозь зубы и отворачивается к стене. – Мне по барабану. Равнодушие, равнодушие… Она ведь равнодушная девушка? К пузану точно да. Абсолютно равнодушная. И почему Хазан вообще на него смотрит? Она слышит за спиной звуки ударов, мысленно представляя соприкосновение кожи на костяшках его рук с жёсткой, гладкой поверхностью груши, и не может не содрогаться. Хазан напускает на себя равнодушный вид и нехотя оборачивается, просто, чтобы окинуть взглядом зал и обстановку… Пузан стоит перед грушей уже лицом к ней, пританцовывая на месте, смещается то чуть влево, то правее, наносит удар за ударом, непроизвольно морщась. От усилий его волосы в причёске страдают чуть ли не больше, чем руки. Длинная чёлка, ранее зачесанная назад, совсем растрепана, пряди спадают на глаза в беспорядке и из-под них мелькает странный взгляд. Устремлённый одновременно внутрь себя, на грушу, на Хазан… Та ёжится под этим взглядом и не понимает, что выражают его глаза. Ей кажется, что он, вероятно, чем-то расстроен или рассержен, или и то и другое. Хазан моргает и отводит глаза. На часах уже почти семь вечера и ей уже давно пора быть дома. Через минут десять начнутся настойчивые звонки от её маман с причитаниями о вечных переработках и подозрительных вопросах, где её леший носит. А ещё она паршиво выглядит и срочно нуждается в душе. Прежде, чем уйти, Хазан бросает последний, самый-присамый последний взгляд на боксирующего упыря. Он, несомненно, тоже заметил её. Узнал. Смотрит в лицо прямо, не смущаясь. Взгляд… Хазан замирает. Она явственно ощущает его растерянность и опустошение. В этом взгляде нет никакого негатива, направленного на неё конкретно, просто какая-то нечеловеческая безысходность. Он опускает глаза, смотрит на её потную майку, голый живот, но никакой брезгливости или насмешливости не появляется в этих серо-голубых огромных глазах. Он снова смотрит ей в лицо, рассеянно моргает и возвращается к груше. Хазан в недоумении. Видимо, с толстопузом что-то случилось, раз он не задирает перед ней нос и не гнёт пальцы от радости, что так уделал её тогда. Она бы точно не упустила шанс постебаться над побеждённым в такой ситуации. Он снова ударяет по груше правым кулаком и из его груди вырывается хриплый полустон от боли. Это последняя капля. Хазан, до конца не веря в то, что действительно делает это, разворачивается и направляется к нему.