Мой персональный тренер

— «Правда или действие»? Едва Синан произносит это, как буквально всё на столе и за столом – приборы, бокалы и люди – приходит в движение. — Ох, Синан, только не это! – вскидывает вверх руки Фарах. — Когда же ты уже наиграешься? – бурчит синхронно с ней Пузан, делая большой глоток вина и пряча глаза от Хазан. — А чё такова?! – искренне недоумевает Кудряш и начинает канючить. – Ну давайте сыграем, ну ребят… — Не выставляй себя в первый же вечер придурком перед девушкой, – ехидничает Фарах, приподнимая бровь. – Если ты загадаешь Хазан, как делаешь обычно, снять лифчик, она может тебе и в челюсть двинуть. Я права, дорогуша? — Могу двинуть, – подтверждает Хазан и переводит взгляд на хозяина дома. – А могу и снять. Фарах мрачнеет, а Пузан залпом осушает свой бокал до дна и тянется за добавкой. — О, нормас тема! – оживляется Синан. – Ладно, давайте обговорим правила. Нижнее бельё не трогаем. — Вообще не трогаем одежду, – перебивает его Кузнец. – Я не намерена перед тобой сидеть в одном неглиже. — И без съедения всякой мерзости, – добавляет Пузан так, как будто они действительно уже все согласились играть, и плечи его передёргиваются от отвращения. Хазан затихает, наблюдая со стороны за происходящим. Не то чтобы её пугала предстоящая забава или она боялась каверзных вопросов и заданий, но будущее неизбежное раскрепощение перед этими людьми (а конкретнее, перед одним определённым человеком) заставляет её натянутые нервы звенеть, как струны. Так или иначе, ей придётся выставить что-то напоказ, и Хазан считает, что лучше пусть это будет какая-либо часть её тела, чем часть её сокровенных мыслей. — Ещё какие-нибудь пожелания? – Синан поворачивается к ней и хитро прищуривается. Ему-то бояться или стыдиться, очевидно, нечего. Хазан качает головой: — На очень откровенные вопросы отвечать не собираюсь. Чтобы узнать друг друга «получше» не обязательно спрашивать про личную жизнь. — Но иногда без этого никак, – продолжает куражиться Кудряш. — Помни про челюсть, – тихо произносит Хазан. — Окей, окей! – орёт кучерявый, вскакивая и оббегая стол. – Дамы и господа! Впервые в городе! Смертельный номер! — Да уймись ты, – дергает его Фарах вниз за футболку, и он с размаху садится на стул рядом с ней. – Дай сначала доесть. Твой брат старался, собирал на стол. Мы же не можем проявить к нему подобное неуважение. Насекомое переводит взгляд на хозяина дома, очевидно ожидая похвалы за свою грубую лесть, но лишь удостоверяется в том, что тот, как обычно, её не слушает, а исподволь изучает яркий наряд второй гостьи. Фарах остервенело набивает рот едой и жуёт, но её молчание длится недолго. — А ещё чай и сладкое. Всё ведь надо делать по порядку. Верно, Ягыз? Пузан опускает взгляд в тарелку и произносит: — Чай можно выпить и после. Кузнечик явно пытается заслужить очки, следуя каким-то неписаным правилам Пузана Эгемена, но тот первый готов похерить заведённый им же порядок. Видно, ему действительно не терпится поиграть. Ну-ну. Синан уже доел и расслабленно почёсывает место, отведённое природой для кубиков пресса, а Фарах собирает приборы со стола, решив видимо побыть хозяйственной особой, подражая Хазан. — Помочь тебе с посудой? – ласково спрашивает она, поворачиваясь к Пузану, и Хазан уже близка к тому, чтобы всадить вилку ей в ляжку. — Да, если тебе не сложно, – устало выдыхает хозяин дома и трёт переносицу. – Средство для посудомойки в шкафчике справа. Найдёшь? Фарах явно не ожидала такого грёбаного поворота в разговоре, до последнего надеясь, что галантный Пузан уединится с ней на кухне, где они будут измазывать мыльной пеной свои обнаженные тела. Хрена с два. — Найду, – резко вскакивает рыжая моль, и, задевая плечом Синана, несётся с кучей тарелок ко входу в дом. Пузан внимательно смотрит на брата, который как удав с отсутствующим видом переваривает то, что ему удалось заглотить, и указывает на какие-то отдельно валяющиеся на столе ложки. — Кажется, Фарах забыла это. — Э, ладно, – мнётся Кудряш, борясь с ленью. – Я отнесу. Он находит в себе силы оторвать задницу от стула, нагрузиться остатками посуды и поплестись вслед за Кузнецом. До Хазан доходит, что только что толстопуз мастерски отослал всех лишних персонажей со сцены, и через секунду они останутся с ним наедине. — Может покажешь мне участок? – она тоже подрывает попку в кожаных штанах, которой чует приближение чего-то недоброго. Паника в её голосе слишком заметна. — С удовольствием, – мрачно изрекает Пузан. Он тоже встаёт и указывает Хазан на дорожку вдоль стриженых кустарников, ведущую вглубь участка. Какое-то время они идут молча. Хозяин дома убегает чуть вперёд, но затем оборачивается и с прищуром глядит на гостью. — Так почему вы приехали? Хазан мысленно закатывает глаза. Вот пристал, как пьяный к радио. Чего ему спокойно не гуляется? — Ваш отец заставлял Синана проведать Ниль в больнице, вот тот и придумал отмазку. Пузан улыбается уголком рта и отворачивается. Хазан не собирается выбирать выражения и, наоборот, хочет уколоть глазастого побольнее. Пусть он не думает, что младший брат питает к нему какие-то особые чувства. Хотя, судя по его лицу, он слишком хорошо знает Синана и не обманывается на его счёт. — А почему вы отменили свидание? – спрашивает Пузан, не глядя ей в глаза. А вот теперь он от неё правды не дождётся. Много чести. — Это касается только нас двоих, разве нет? Хазан как будто проворачивает нож в открытой, сочащейся кровью ране. Нет, для него и этого недостаточно. — Конечно, – тихо соглашается Пузан. – Просто… так неожиданно. Я имею в виду… В смысле, неожиданно отменилось или заранее? Кажется, его заросшие щёки изрядно покраснели. Что он там мямлит? До Хазан доходит, и она едва сдерживается, чтобы не прыснуть от смеха. Толстопуз хочет узнать, для Синана ли она так вырядилась. Пока Хазан раздумывает, сказать ему или нет, хозяин дома поглядывает на неё исподлобья и кусает губы. — Заранее, заранее, – бормочет она и вдруг вскрикивает. – Ой, качельки! Рядом с какой-то постройкой среди невысоких деревьев уголком друг к другу стоит пара садовых качелей с кучей наваленных на них маленьких подушечек. Хазан устремляется к ним, даром, что на ней высокие каблуки и узкие штаны, и Пузан еле-еле поспевает за ней. Она плюхается на мягкую обивку своей кожаной попкой и отгораживается от внешнего мира подушечками, водрузив одну из них себе на живот. Пузан садится рядом на эти же качели вполоборота, и подперев голову рукой, молча смотрит на неё. — Ну-у, – Хазан пытается преодолеть неловкое молчание. – А где всякие-разные семейные истории, типа, этот дом строил мой дед, а вон видишь тот кирпичик? Его я привёз из Эмиратов… Пузан коротко хмыкает: — Этот дом строила компания-застройщик. И я купил его полностью готовым вместе с участком. Из моего здесь только внутренний интерьер, мебель, деревья да эти качели. — Классные, кстати. Хазан тискает подушечку и продолжает расспросы, раз уж хозяин так охотно на них отвечает. — Это вроде как ваша семейная дача? Загородная резиденция Эгеменов? Он смотрит на неё с хитрым прищуром: — Не-а. Загородная резиденция Эгеменов не такая скромная. Этот дом только мой, – Пузан делает паузу и многозначительно добавляет. – Люблю обладать чем-то и ни с кем не делиться. Теперь очередь Хазан густо краснеть, хотя она даже не понимает, что именно вызвало столь бурный прилив крови к её щекам. — Я бы тоже такое любила, – она спешит перевести тему или обратить всё в шутку, – но у меня есть младшая сестра. К сожалению, мы живём вместе. На лице Пузана расцветает лучезарная улыбка, а бирюзовые глаза словно светятся и ласкают Хазан взглядом. В одно мгновение она забывает сделать вдох и, открыв рот, таращится на его прекрасное лицо. — Насколько младшая? – спрашивает он. — Учится в последнем классе, – наконец выдавливает из себя Хазан. — О, школьница. У меня тоже есть такая сестра. И хоть мы не живём вместе, мне хорошо известно, какой занозой в заднице она бывает. Хазан прыскает и начинает глупо хихикать, с трудом осознавая, что они с толстопузом сейчас просто сидят на качелях и улыбаются друг другу. Теперь молчание уже не кажется ей таким уж неловким. Хазан нравится сидеть на этих удобных качелях и смотреть в искрящиеся голубые глаза с зелёным отливом, быстро темнеющие в надвигающемся закате… — Ой. Ей совершенно неожиданно в зад впивается что-то жёсткое и острое, Хазан шарит рукой в подушках, чтобы выяснить, что это. Она нащупывает уголок книжного переплёта и извлекает из качельных недр увесистый том. Пузан протягивает руку, чтобы забрать у неё книгу, но Хазан лёгким прикосновением отводит его ладонь в сторону, и начинает листать книжные страницы. Её взгляд выхватывает отдельные печатные фразы: «Чтобы простить, мы должны любить и быть любимы», «Освободятся только те, кто прощает» и «Любящие сердца, даже сжимаясь от боли, готовы прощать». Последнее высказывание кажется Хазан смутно знакомым. — Это… – начинает лепетать хозяин дома. – Это книга по психологии. Вряд ли тебе она будет интересна… — Вот как, – не отрываясь от книги, изрекает Хазан. – Думаешь, что фитнес-тренеры слишком недалёкие, чтобы интересоваться психологией? — Прости, я неправильно выразился, – бледнеет и заикается Пузан, – Это… Это не то, что я хотел сказать, то есть… Это семейная психология… Он замолкает и вдруг произносит: — Хазан, меньше всего на свете я хотел тебя обидеть. — Тогда почему не рассказал про своего брата и его «любовь» к свиданиям? – она поднимает на него обиженный взгляд карих глаз. Пузан замирает, как будто пытаясь понять, не ослышался ли он. — А, вот вы где! – раздаётся у них прямо над ухом. – Неплохо спрятались, но мы всё равно вас нашли! Синан, весело размахивая бутылкой из-под «Перье», плюхается на свободные качели, а Фарах ставит на низенький столик рядом поднос с какими-то орешками и закусками. Пузан, впрочем, даже не поворачивает к ним головы, продолжая сверлить Хазан своим широко распахнутым бирюзовым взглядом. Та откладывает книжку и скрещивает руки перед собой на подушечке, подсознательно пытаясь отгородиться от этой странной, разношёрстной компании. — Все готовы? – спрашивает кучерявый, ставя бутылку на стол. – Раз, два, три – начало игры! — Почему именно ты начинаешь? – недоумевает Хазан. — Ой, оставь его, – наигранно вздыхает Фарах. – В семейных настольных играх первыми всегда начинают дети. Кудряш закатывает глаза и раскручивает бутылочку. Та вращается по столику с глухим звуком и нацеливается своим горлышком прямёхонького на хозяина дома. — Ва-а-ай! – радуется Синан, как будто его фотку повесили на доске почёта в Макдональдс. – Правда или действие, брат? Брат смущённо ерошит свой растрёпанный чуб и нехотя выдыхает: — Правда. Моська Синана загорается огнём энтузиазма. Он мечтательно закусывает губёшку, вероятно, воображая, какого рода вопрос сейчас задаст. Хазан внутренне напрягается. Не может же младший брат быть настолько безрассудным, чтобы поинтересоваться у Пузана чем-то слишком откровенным. Синан откидывает голову, встряхивая своими лохмами, и тягуче произносит: — Кого ты больше любишь… Меня или Гекхана? Хазан недоверчиво переводит взгляд на Кузнеца. Это и всё? И весь вопрос? Фарах, не щадя веснушчатого лица, отвешивает себе увесистый фейспалм и кричит: — Ты серьёзно? Каждый раз одно и то же! — И что? – искренне поражается Кудряш. – Может, я снова хочу это услышать. Он сцепляет пальцы рук и кладёт на них подбородок с весьма мечтательным видом. — Ну? – поворачиваясь к брату, интересуется он. – Так кого? Пузан, похоже, рад и счастлив, что так легко отделался, и с улыбкой произносит: — Тебя. Конечно, тебя. Зардевшись, как барышня, Синан опускает глазки и довольно хихикает. Кажется, Фарах сильно недовольна его первым вопросом, и Хазан начинает подозревать, что на кухне они о чём-то сговаривались. — Твоя очередь, – курлычет рыжая, строя Пузану глазки. Тот тянется к бутылке на столике, и мышцы на его руках красиво наливаются под кожей. Хазан ёрзает на подушках и отводит глаза. Несмотря на то, что солнце почти село, и на участке зажглись автоматические фонари, ей почему-то становится жарковато. Меж тем, бутылка делает несколько оборотов и замирает, указывая на пространство между Хазан и Фарах. — Перекрут! – объявляет Синан, но насекомое недовольно. — Я следующая по часовой стрелке, значит, выпало мне! Хазан пожимает плечами, чтобы ничем не выдать своё расстройство: — Я не против. Пузан снова зыркает на неё своими глазищами и многозначительно приподнимает бровь: — Ты уверена? — Конечно, уверена! Хазан злится на чрезмерное внимание, которое ей оказывает хозяин дома на глазах у всех. Мог бы с таким же энтузиазмом нашёптывать, когда они были наедине, так нет же... — Правда или действие, Фарах? – обращается он к рыжей. Хазан неимоверно бесит это хрипловатое «Фарах», слетающее с его губ. — Действие, – произносит поганка так, будто предлагает Пузану тут же на качелях завалить её. Тот растерянно хлопает ресницами, и Хазан мечтает, чтоб он велел ей свалить на Марс или хотя бы попробовать свои силы в марафонской дистанции до Кувейта прямо сейчас. — Расскажи какой-нибудь стих, – наконец рожает задание Пузан. Волна разочарования прокатывается по рыжему лицу, и даже веснушки Фарах как-то бледнеют, а Хазан начинает судорожно вспоминать школьную программу по литературе. — Муха села на варенье, вот и всё стихотворенье, – без тени улыбки чеканит Кузнец и резко крутит бутылку. От её усердия зеленобокий сосуд вращается минут пять, и за это время воображение рисует Хазан, как горлышко укажет на Пузана, а рыжее насекомое, хищно потирая лапками, загадает долгий, страстный… — Хазан! – обрадованно вскрикивает Синан. Она с удивлением обнаруживает, что бутылка смотрит прямо на неё. — Правда или действие? – кокетливо произносит Фарах. — Правда, – брякает Хазан и в ту же секунду жалеет об этом. Глаза рыжей поблёскивают недобрым огнём и она произносит своим огромным ртом: — Тебе нравится кто-нибудь из присутствующих здесь? Краска заливает щёки Хазан, и ей остаётся только радоваться, что в наступивших сумерках это не так заметно. Лучше бы она выбрала действие! Крутанула бы сальто, на худой конец, отжалась бы раз пятьдесят, а вместо этого сиди и думай, что сказать, под пристальными взглядами трёх пар глаз. — Возможно! – выпаливает она и всем своим видом демонстрирует, что не собирается расшифровывать эту мысль. Фарах с Синаном многозначительно переглядываются, а Пузан задумчиво трёт щетинистый подбородок. Хазан крутит бутылочку, молясь всем святым, чтобы она миновала своим вниманием хозяина дома. Удача ей улыбается, и горлышко показывает снова на Фарах. — Правда! – изрекает она, не дожидаясь вопроса. — Почему тебя называют Кузнечиком? – спрашивает Хазан то, что уже давно мучает её. Фарах прыскает и бросает нежный взгляд на Пузана. — Когда мы были детьми, я была очень худой и нескладной. Была? Господи, подруга, ты себя в зеркале-то видела? — У меня были тонкие руки и ноги, и Ягыз дал мне это, как ему показалось, меткое прозвище. Да уж, меткости прозвищу не занимать. Хазан мысленно аплодирует Пузановому дару нейминга. Интересно, какое бы прозвище он дал ей, если бы они были знакомы в детстве? «Синий чулок», – угодливо подсказывает ей внутренний голос, и Хазан негромко фыркает. — Как бы то ни было, эта милая кличка прижилась, по крайней мере Синан до сих пор ею пользуется. Это потому что он никак не хочет покинуть возрастную группу носителей подгузников. Серьёзно, «дорогуша»? Милая кличка? Хазан не знает, в стране какого цвета пони обитает эта мадам, но считать милой насекомую кликуху из уст парня, к которому ты явно неравнодушна, означает носить розовые очки с километровыми по толщине стёклами. Очнись, подруга, думает Хазан, в этом нет ничего милого. Скорее всего, для него ты так и осталась нескладным ребёнком с веснушками в полхари, с которым можно лазить по деревьям, но к которому никогда он не будет относиться, как к настоящей девушке. Наматывая рыжий локон на палец, Фарах в очередной раз раскручивает стеклянную ёмкость. — О! – кричит Синан, когда бутылка указывает на него. – Наконец-то! — Правда или действие? — М-м… – кокетничает Кудряш. – Правда! — Ты когда-нибудь влюблялся? Синан старается придать себе глубокомысленный вид и задумчиво изрекает: — К сожалению, мне пока не довелось испытать это светлое чувство… Но мне кажется, что сейчас я очень близок к этому. Хазан мысленно фыркает. Интересно, он каждой, к которой хотел залезть в трусы, пел эту песню? Справа доносится страдальческий вздох Пузана, кажется, игра уже успела ему наскучить. — Крути бутылку, Синан, – торопит он брата. Зелёное горлышко в третий раз за вечер указывает на Фарах. Ведьма она, что ли? —Йе-хуу! – радостно вскидывает Кузнец свои травинки, по чистой случайности именуемые руками, вверх. – Я сегодня счастливица! Выбираю действие. О, да, хмыкает Хазан, и тут же её челюсть падает вниз, когда Синан произносит: — Поцелуй брата. Чего, блять?! Такой же вопрос, судя по его выражению лица, мучает и Пузана. Его мохнатые брови едут на ПМЖ на лоб, а огромные глазища загораются угрозой. — Синан, что за бред? — Да расслабься ты, брат! – не сдаётся лохмач. – Никто не будет против, если Фарах тебя поцелует. Здесь же собрались только твои друзья. Хазан украдкой бросает взгляд на рыжую, которая с нетерпением ждёт, чем же закончится перепалка братьев. Шалава. — Никто не будет против? – переспрашивает Пузан, как бы не веря своим ушам, и вдруг переводит взгляд на Хазан. Она пытается остаться равнодушной, но в глазах её можно легко прочесть: «Только посмей, и вас обоих найдут в лесу в целлофановых пакетах, поделённых на равные части». — Так никто? – бормочет себе под нос Пузан и переводит взгляд на Фарах. Рыжая сука молча сползает с качелей и несёт свой тощий зад к хозяину дома. Тут же, в нескольких сантиметрах от Хазан, она бесстыдно взгромождается ему на колени и начинает чертить кривым пальцем по его пухлой щеке. Хазан приходит на ум, что, пожалуй, она успеет вскочить и свернуть шею насекомому прежде, чем всё случится. Пузан бездействует, молча опустив глаза вниз, пока наглое рыжее создание хозяйничает у него на коленях. Он должен что-то сделать! Он должен остановить её! Затаив дыхание, Хазан следит за тем, как Фарах тянется к его, нет, не щеке, губам, блять, губам! Она не может поверить в реальность происходящего. Сейчас, через три… два… один... Кузнечик засосёт своим мерзким ртом того, на которого ей даже смотреть не следует, если она хочет жить. Её губы замирают буквально в миллиметре от Пузановых, когда из кармана его джинсов раздаётся сначала вибрация, а затем и негромкая мелодия. Он легонько упирается своими пальцами в веснушчатую цыплячью грудь, и Фарах растерянно замирает. — Извини, – он шевелится под ней, стараясь достать телефон из кармана, но в сидячем положении это невыполнимо. – Наверное, что-то важное по работе. Не могла бы ты встать? Хазан может наконец впустить немного кислорода в свои лёгкие, но её голову никак не покидает назойливая мыслишка, что было бы, если б не этот спасительный звонок. Фарах, сконфуженно морщась, позорно покидает совершенно не предназначенные ей колени, Пузан тоже встаёт, извлекает телефон и сосредоточенно басит в трубку: — Алё, Эрдал? Кем бы ни был этот загадочный Эрдал, Хазан уже обожает его всем сердцем и всерьёз раздумывает над тем, чтобы преподнести спасителю какую-нибудь домашнюю выпечку, если им всё же доведётся когда-нибудь познакомиться. Она молча наблюдает, как фигура Пузана скрывается из виду, пока остальные участники игры внимательно изучают траву у себя под ногами, и вскакивая, бормочет: — Извините, мне нужно… Сама мысль, что ей нужно оправдываться перед этими двумя заговорщиками, кажется Хазан абсурдной, и она молча бросается вдогонку за покинувшим их хозяином дома. Хазан вбегает в тускло освещённый дом, где дальше кухни и гостиной она ещё не была, и слышит приглушённый голос сверху. Должно быть, Его Пузатое Величество удалилось для разговора в свои покои, и мысль о его спальне неожиданно сильно будоражит её. Держась за перила, Хазан медленно поднимается наверх, всё ещё не до конца уверенная в том, что делает. Но всплывшая перед глазами Фарах, тянущаяся своими губами к его губам, даёт ей увесистый пинок под задницу. Она дёргает на себя первую попавшуюся деревянную дверь и оказывается в залитой светом комнате. Большая двуспальная кровать с резным изголовьем, массивный письменный стол и силуэт Пузана на фоне окна не оставляют никаких сомнений. Это действительно спальня хозяина дома. Пузан быстро оборачивается, и брови его изумлённо ползут вверх. — Позже договорим, – произносит он невидимому собеседнику и откладывает телефон на стол. Хазан тяжело дышит от волнения и быстрого бега, что, несомненно, служит отвлекающим фактором для внимания толстопуза. Он с трудом отрывает взгляд от её ходящей ходуном под алой тканью груди и спрашивает: — Что случилось? — Почему ты не остановил её? – громко негодует Хазан. – Почему позволил ей такое? Пузан делает шаг вперёд и изображает на лице искреннее недоумение: — А почему я должен был её останавливать? Хазан зеленеет от злости. Он просто потешается над ней, строя из себя мальчика-колокольчика. — Хорошо, что раздался этот звонок, а иначе… — А иначе? – перебивает он её с самодовольной ухмылкой. Хазан срывается с места и несётся к нему, намереваясь от души залепить толстопузу жирного леща. Он перехватывает её руку в воздухе и мгновенно притягивает Хазан к себе. Несколько секунд они стоят, громко дыша, и сверлят друг друга глазами, а потом Пузан набрасывается на её беззащитные губы своим жадным ртом. Он подхватывает её под попку и валит на свой письменный стол, расчищая на нём достаточно места, чтобы поместить её задницу. Бумаги, газеты и даже телефон спешно летят на пол. У Хазан холодеет меж рёбер, а в ушах шумит кровь, пока его наглый язык хозяйничает у неё во рту. Он буквально съедает её живьём, безжалостно всасывая дрожащие губы. Хазан издаёт тихий стон. Нихрена себе, у неё выдался первый поцелуй, во время которого она едва не расстаётся со своим сознанием. Пузан немного смягчает напор, нащупывает её язычок и начинает нежно ласкать его своим, положив свою огромную лапищу на её затылок. Хазан плавится от приятных ощущений, которые дарит ей это страстное соитие с толстопузом. Она ощущает себя не просто желанной, а самой желанной женщиной на свете. Пузан осторожно кладёт вторую ладонь ей на грудь, Хазан вздрагивает всем телом, и тут снизу раздаётся громкий, до боли знакомый истеричный голос: — Хазан?! Где моя дочь? Где моя чёрная козочка?