Мой персональный тренер

Они сидят за низким столиком, с которого внук старика Ахмета предусмотрительно смахнул пивные лужи, оставшиеся от буйного клиента. Сам клиент – Кудрет Чамкыран – держит на носу, которым приложился о брусчатку, кусок замороженной селёдки. Хазан брезгливо морщится, поглядывая на потерявшего обоняние благодаря распухшему, кровоточащему шнобелю, липового «Махмудди». — Рассказывай, – безапелляционно требует она, и дядюшка обречённо закатывает глаза. – Если ты младший брат отца, почему я никогда о тебе не слышала? До своей смерти отец, а после – мать почему ни словом не обмолвились о тебе? — Вот пристала, ей-Богу, почему да почему? Откуда мне-то знать? Брат женился, а через несколько лет они с невесткой перебрались в Стамбул. Я остался в Адапазары. Только недавно перевёлся по службе сюда. Спроси лучше об этом свою матушку. — А и спрошу. Спрошу, знаешь! Хазан порывается встать, но Кудрет хватает её за руку своими липкими от талой селёдки пальцами. — Сядь, девочка, сядь! Господи Боже! Что ты вспыхиваешь, как спичка? С минуту они молчат, думая каждый о своём. Дядюшка вновь прикладывает рыбину к разбитому лицу, а Хазан, пренебрежительно поглядывая на родственника, оттирает следы его хватки со своей кожи. — Послушай, я хотел участвовать в вашей жизни после того, как брат… умер. Хотел быть ближе к невестке и вам, девочкам, но она… Она не позволила мне. Сказала, что я буду лишь бередить свежую рану, а она хочет начать новую жизнь, вдали от родины и нашей семьи. — Не могу поверить… – бормочет Хазан. – Я не могу поверить! Как наша собственная мать могла так поступить? Она никогда не говорила, что у нас где-то есть ещё родня! Бабушка, дядя. Какая может быть причина для всего этого? Кудрет прячет глаза, отводя взгляд в сторону. — Так ведь невестка нас, нашу семью никогда не любила особо… Может из-за того, что мать вечно пыль под диваном искала, может из-за того, что брат носки по дому разбрасывал, не знаю. Только не любила и всё. — Хочешь, чтобы я поверила в эту ересь? – злится Хазан. – Должно быть что-то ещё! Дядюшка дёргает рукой, заходится в жалобном стоне и отшвыривает злосчастную селёдку прочь от своего переставшего кровоточить носа. — Ладно, – Хазан решает сменить тему. Всё равно сейчас от ушлого отцового братца ничего толкового не добьёшься. – Ты правда коп? Полицейский, в смысле. — Ну, – пожимает плечами инспектор Чамкыран. – Ты же ксиву видала. — Я много чего в жизни видала, а теперь тебя спрашиваю. Ты полицай? — Нормально разговаривай, – набычивается дядюшка. – Да полицейский, полицейский я. — Женат? — В разводе. — Что так? — Говорит, я животное. — Ну, понятно. Дети? — Дочка. Первоклассница. Кудрет отводит начинающий странно подрагивать взгляд в сторону. Хазан замолкает, и на мгновение ей становится жутко тоскливо от мысли, что семьи, некогда полные, счастливые, разбиваются, люди, клявшиеся другу в любви и верности, забывают свои клятвы, отворачиваются и уходят, иногда в этом мире, а иногда – что хуже всего – в другой мир, откуда уже нет возврата. Её нос вероломно шмыгает, пытаясь остановить поток изливаемой из него жидкости, и дядя вскидывает на неё удивлённый взгляд ярко-голубых глаз. — Ну ты чего? Это… Хазан, племяшка… Это из-за того, что я невестке помог найти тебя? Но после «племяшка» Хазан уже ничего не слышит, а заходится в тоскливом плаче. Ей до смерти жалко и себя, так рано оставшуюся сиротой без отца, и эту доселе незнакомую девчонку-первоклашку, вынужденную теперь разрываться между двумя родителями только из-за того, что те мудаки. Повалившись на сложенные на столе руки, Хазан постыдно всхлипывает, давясь солёными, горячими слезами. В рюкзаке за её спиной начинает разрываться от натуги телефон. Наверняка, это мать желает выяснить, почему это уже целых два часа дочь не в полном её распоряжении. Пока Хазан в таком состоянии, лучше эти звонки игнорировать. — Вот, возьми, – дядя протягивает Хазан испещрённый какими-то подозрительными жёлтыми разводами мятый платок, который та благодарно выхватывает у него из рук. – Прости, но когда невестка позвонила с воплями «дочь пропала, дочь пропала», я меньше всего хотел тебя подставлять. Старался просто помочь человеку, впервые в жизни попросившему меня об одолжении. Ясно же как Божий день, что этот богатенький сукин сын хотел просто с тобой позабавиться… — Да не было ничего такого, дядя! И я сумею за себя постоять, не переживай. — Это я уже понял, – Кудрет осторожно прикасается к саднящей переносице. – Ты же в детстве кикбоксингом занималась? — Ага, а сейчас работаю в Dream Gym, если знаешь такой. — Ого, – дядюшка впечатлённо присвистывает. – Ви-ай-пи местечко. — Можно и так сказать, – Хазан сморкается в платок родственника так громко, что в вагончике старика Ахмета дребезжат стёкла. – Как ты тогда вычислил, куда мы едем? — Пришлось напрячь некоторых товарищей из дорожной службы. На выезде из вашего района есть камеры, да и машина слишком примечательная. — Чем же? — Эксклюзивный тюнинг, типа. Этот белый «рэндж» каждая собака знает. Особенно та, которая по клубам рейды проводит. — И та самая собака это, значит, ты? Зачем рейды? — Отдел по борьбе с наркоторговлей. — Хрена се, – Хазан присвистывает. – Круть. Кудрет Чамкыран приосанивается, гордо выпячивая свою инспекторскую грудь. — А ты думала! Твой дядя тоже не пальцем делан. В общем отследили вас, голубчиков, по камерам, и стало понятно, в какой район вы направляетесь. Ну, расскажешь дядюшке, что за дела у вас с мелким говнюком Эгеменом? Он жеж редкостная падаль. Хазан хмурится: — Ты о чём это? — Ну-у… – мнётся инспектор. – Эти его приколы с девушками. Уж сколько он их перезажимал по клубным туалетам, трудно счесть. Прелестно, блять. Даже её стрёмный дядя в курсе интимных привычек Синана Эгемена, а она, девушка, которая два года любила… или думала, что любила этого невоздержанного урода, носила, оказывается, на глазах километровые бинокли восхитительно розового цвета. — Я… – Хазан запинается, размышляя, как бы получше объяснить происходящее. – Он мне правда нравился раньше, но… Узнав его получше, я поменяла мнение. — И правильно, девочка! – радуется инспектор. – Он совсем не подходит такой девушке, как ты. Тебе нужен более уверенный в себе человек, самодостаточный, взрослый, солидный… Брови Хазан лезут наверх, и перед её глазами тут же всплывает образ единственного взрослого, уверенного в себе и самодостаточного человека, которого она знает. Он нетерпеливо сжимает телефон в широких ладонях и совсем не солидно матерится. В её, что ли, адрес? «Возьми же ты, наконец, трубку!..» — Возьми же ты, наконец, трубку! — Что? – она глупо моргает, не понимая, о чём это дядя толкует. — Трубку, говорю, трубку! Битый час уже трезвонит. Оказывается, всё то время, что Хазан зависала в своих мыслях, её мобильный вновь оглушающе трезвонил. — У тебя проблемы со слухом? Господи Боже, – Кудрет вскидывает руку в возмущённом жесте. – На боксе тебя там по ушам не били, нет? Хазан фыркает и достаёт телефон. Это никакая не мать. Это его номер. — Я… Извини. Я… Она вскакивает и отбегает от столика на порядочное расстояние. Дядюшка с подозрением во взгляде наблюдает за её дёргаными движениями и вспыхнувшим румяным лицом. — Аллё, – шепчет она в трубку. — Хазан. Всё. Этот голос. Ей конец. От левого уха до самых пяток, куда ухнуло её сердце, она пронзена мощными электрическими разрядами, разбегающимися по нервным окончаниям всего тела. Хазан передёргивает плечом, стараясь сбросить с себя странные ощущения, и пищит в трубку: — Да? — Где ты? Безапелляционно и властно. Ей всё труднее контролировать себя, пока этот голос эхом отдаётся в каждой клеточке её тела. — Я… обедала на набережной, но уже собираюсь домой. — Послушай меня. Вяленые мартышки. Пока он с ней так разговаривает, Хазан готова слушать его вечно. — Тебе нельзя ехать домой. Поняла? Ни в коем случае нельзя ехать домой! Конечно-конечно, домой нельзя… Так, стоп. Что?! — В смысле, нельзя домой? – она быстро оборачивается на Кудрета, но тот расслабленно жуёт балык-экмек, принесённый ему только что самим стариком хозяином. – О чём ты? — Ты можешь хоть раз в жизни меня выслушать? Езжай к подруге, в гостиницу, да хоть на край света, но не возвращайся сегодня домой. Голос Пузана сочится волнением и ещё могуществом, знатно будоражащим её кровь. Хазан с трудом сглатывает, прочищая пересохшее горло. — Ты можешь просто объяснить, что случилось? — Хазан, послушай… Предательский телефон бьёт вибрацией по её ушной раковине, и Хазан вскрикивает: — Ай, извини, вторая линия… Чтобы хоть немного охладить пыл от диалога с Пузаном, она торопливо принимает звонок от матери, игнорируя крики в трубке «Хазан! Хазан!». — Дочь? Где это тебя носит, интересно? – мать как обычно вкладывает в свои фразы сарказм, смешанный с грубостью. — Мама… — Где бы ни носило, быстро домой. Это важно и очень срочно! Хазан запинается, её голова трещит от обилия скачущих друг за другом мыслей. — Мама, я сегодня останусь у Бетюль. Я не могу… Не приду, в общем. — Ай! – вопит Фазилет, и у Хазан от этого крика приподнимаются волосы на затылке. – Ой! — Что случилось? Мама? Мам?! — Мне плохо, дочка, приезжай скорее. В трубке слышны гудки отбоя. Хазан непонимающим взглядом смотрит на экран. Как это? Что произошло? Дядя Кудрет машет ей рукой и кричит: — Скорее иди есть! Пока не остыло. — Мне срочно надо домой, – Хазан кидается к мотоциклу, а дядюшка замирает со свисающим изо рта рыбным хвостом. – Что-то с мамой. — Негвршш… Тьфу! – он отплёвывает хвост и активно жестикулирует племяннице. – Не говори ей про меня! Не рассказывай! — Ладно! – машет Хазан и на всех парусах мчит на район. Всё, о чём она может думать, это здоровье матери, лишь бы с ней ничего не случилось, лишь бы было кому не рассказывать. Жуткое волнение и тревога снедают её изнутри, и она уже не может с уверенностью сказать, кому принадлежат эти чувства, ей или… Поднимая в воздух столбы пыли, Хазан эффектно тормозит у самого порога своего дома, и едва успевая заглушить мотор, вваливается в прихожую. — Мама? Мама?! — А вот и наша девочка, – нараспев произносит Фазилет, выплывая из кухни с подносом в руках. – А вот и наша козочка. — Мама… — Мама приготовила обед и так хотела, чтобы ты на нём поприсутствовала, так хотела, что когда ты сказала, что не придёшь, даже как-то поплохело. Но ты пришла, и теперь всё в порядке! Хазан остаётся только сжимать кулаки от бессильной злобы. — Ты обманула меня, мама. — И кто меня осудит? – Фазилет переходит на угрожающий шёпот. – Ты, сопля немытая? Где ты вообще шлялась, вся в пыли, как будто с ишаком дралась. Тьфу! Немедленно иди умойся. У нас гости. — К-какие ещё гости? Хазан судорожно пытается соображать, ради кого мать могла так заморочиться. Она делает несколько осторожных шагов к гостиной и медленно заглядывает внутрь. На узорчатом диване, прямо по его центру, собственной персоной сидит Его Нечёсаннейшество Синан Эгемен. У Хазан отваливается челюсть. Как этот человек мог тут оказаться? Что это лоснящееся довольством лицо делает в их доме? Или же… — Мама! — Я сказала тебе идти умыться, – Фазилет с самой радушной улыбкой на губах, покачивая бёдрами, дефилирует по комнате со своим злосчастным подносом. – Что здесь непонятного? — Непонятно, что здесь происходит! – взрывается Хазан. – Ты так кричала, что тебе плохо, и я, бросив все свои дела, примчалась домой! Но что я вижу дома? Гостей?! — Хазан, дорогая, не кричи, пожалуйста, – вставляет свои пять копеек Синан, хотя его явно не просили о столь щедром одолжении. Она хочет ответить, но внезапно чувствует резкую боль в костяшках правой руки. Тихий стон прорывается наружу из её груди, и Хазан хватается за больную кисть, прижимая ту к себе. Игнорируя состояние девушки, лохматый гость широко улыбается и внезапно подрывается с дивана. Всё происходящее приобретает стойкий оттенок фарса, и Хазан кажется, что с минуты на минуту Синан в лучших традициях Болливуда закутается в сари и воскликнет: — Хазан! Я узнал всю правду о своей семье! Оказывается я им не родной. На самом деле, мы с тобой близнецы, разлучённые в детстве. Давай станцуем? И тоненьким голоском затянет: «Видишь эти ку-удри, у тебя такие же ку-удри, но мои всё равно лу-учше…» Хазан трясёт головой, чтобы отогнать видение, и боковым зрением замечает мать, явно делающую какие-то знаки её брату-близнецу. На лице Аполлона Хазымовича полное непонимание происходящего, вглядываясь в жестикуляцию Фазилет, он порывается то ли сесть, то ли отжаться от пола, и Хазан начинает пятиться прочь. Она почти достигает коридора, как на выходе упирается спиной во что-то мягкое. — Ты далеко, госпожа Хазан? Мать стоит у неё позади, явно оттесняя дочь от двери и не давая покинуть гостиную. — Нашему гостю есть, что тебе сказать. «Останови это хотя бы сейчас…» Хазан всё ещё не понимает, что именно она должна остановить, пока Синан не лезет во внутренний карман своего блейзера и не достаёт оттуда кольцо. Оно диковинно поблёскивает, зажатое в толстых коротеньких пальцах гостя. — Хазан, давай поженимся. «Белое золото 585 пробы, – слышит она безэмоциональный комментарий в своей голове, – около 12 бриллиантов, где-то по 0.03 карата. Тот большой камень, окружённый бриллиантами, скорее всего бесцветный топаз. На вид 0.3 карата, но я могу ошибаться…» — Да бред. Её губы никак не могут выговорить слова целиком, а только беззвучно шевелятся, пытаясь это сделать. «В “Стамбульском ювелире” сезонная распродажа, ты знала?» — Бред. Синан всё ещё не слышит её, а повторяет вопрос: — Поженимся, Хазан? Ошалевший от происходящего мозг выуживает откуда-то из глубин её подсознания воспоминания о развлекательной передаче, которую мать любила смотреть, когда старшая дочь была ребёнком. Разбитная брюнетка-ведущая в конце каждой передачи повторяла ту же фразу, что талдычит ей сейчас Синан, и Хазан очень легко представить Кудряша на её месте. Не хватает только меркантильной рыжей свахи (хотя с её ролью вполне справится мать) да единственного здравомыслящего человека во всей этой катавасии – блондинки-астролога, которая с криком «Венера в Скорпионе!», разрушила бы их нелепую пару. Может быть Всевышний пошлёт ей избавление в виде Эдже, которая своим появлением отвлекла бы внимание матери и гостя, позволив Хазан сбежать отсюда быстрее ветра. Но сестра не появляется. Синан меж тем торопливо касается руки Хазан, намереваясь поскорее переместить ювелирное украшение ей на палец. И тут происходит это. Привыкнув к ощущениям, которые ей дарило присутствие Пузана в её голове, и подчас ошибочно считая их продолжением своих собственных ощущений, сейчас она отчётливо осознаёт – его больше нет с ней. В ней. Она пуста. Её мир распадается на части. Нет. Нет! Он должен вернуться, он должен быть с ней, он не может из-за этого оставить её одну. От вида мерцающего бесцветного топаза в 0.3 карата внутри неё просыпается зверь, желающий швырнуть это кольцо в дарителя. И сейчас Хазан не будет сопротивляться этому желанию. Она вырывает побрякушку из рук Синана и метко швыряет прямо в опешившую от неожиданности кудрявую харю. Мать орёт. Синан трёт лоб, куда прилетело кольцо. Последнее с мерзким звяканьем катится по обшарпанному деревянному полу гостиной и затихает где-то под диваном. Не слишком выбирая выражения, Хазан делится с Синаном своими соображениями по поводу того, куда ему следует засунуть это кольцо и чем вообще заниматься по жизни. Желает ему тройню от Ниль. И, кажется, устроиться стриптизёром в клуб «Нафталиновая Госпожа». И подхватить педикулёз. Хазан вообще мало контролирует, что она несёт, слова просто сами собой вылетают из её рта. Может, это и называется «состояние аффекта»? Пытаясь выбраться из дома, Хазан натыкается на яростное сопротивление со стороны матери. Та грудью загораживает выход, упираясь руками и ногами в стены коридора. — Неблагодарная! Безмозглая! Хазан резко меняет траекторию движения, делает крутой вираж и, уворачиваясь от рук Фазилет, влетает в свою комнату. Дверь с грохотом захлопывается прямо перед носом её разгневанной маман, а в Хазан как будто бес вселяется. Она подпирает дверь стулом, а затем, скептически осмотрев своё защитное сооружение, почти не прилагая усилий, придвигает к двери комод. Под вопли и грохот, которые издаёт ломящаяся в спальню Фазилет, Хазан медленно оседает по стеночке на пол, пытаясь склеить себя обратно. К хренам собачьим весь мир. Она просто хочет вновь почувствовать себя цельной. Живой. «Вернись. Вернись.» Нет ответа. Душа Хазан словно выжженная, потрескавшаяся земля, ей даже негде взять сил, чтобы излиться наружу слезами. Телефон, едва соображает она, у неё ведь есть его номер. Но тут до Хазан со всей отчётливостью доходит, что тот остался в рюкзаке, по дурости снятом и брошенном ею в коридоре. Сука, как она могла так лохануться?! Вскочив на ноги, Хазан в приступе ярости пару раз прикладывается ботинком о комод и вдруг застывает, настороженно прислушиваясь. Тишина. Все звуки по ту сторону двери внезапно прекращаются, оставляя место лишь душераздирающему скрежету в замочной скважине. Хазан и забыла, что у матери хранится единственный уцелевший ключ от когда-то сто лет назад врезанного в её дверь замка. — Мама, не надо, прошу! Она начинает отодвигать комод, и это ей даётся куда труднее, чем раньше. — Мама! Хазан яростно дёргает ручку, пытаясь теперь выбраться на свободу с таким же отчаянием, как прежде – скрыться. Звук двигаемой по полу мебели отрезвляет её, это мать возводит баррикаду по ту сторону линии фронта. Подошва тяжёлого ботинка Хазан обрушивается на хлипкое деревянное препятствие, но поздно, дверь, подпираемая чем-то массивным, не желает поддаваться. — Мама, пожалуйста! Хазан вспоминает, что не ела весь день, наверное, поэтому руки и ноги её слушаются всё хуже и хуже. Или это от того чувства опустошения, что рвёт её тело и душу пополам, лишая сил, наполняя образовавшуюся пустоту болью и отчаянием. — Посиди, госпожа Хазан и подумай о своём поведении. Приглушённый голос Фазилет спокоен, очевидно, что мать полна решительной уверенности в своей правоте. Лишь теряя что-то, начинаешь в полной мере осознавать ценность утраты. Хазан миллион раз слышала это утверждение, но убеждаться в его истинности вот так, на своей шкуре, это до смерти мучительно. Она сворачивается клубочком на полу возле двери и растворяется в водовороте отчаяния, засасывающего её целиком.