Мой персональный тренер

Вокруг царит полумрак, в котором едва различимый клубящийся пар окутывает босые ноги Хазан. Она чуть слышно нарушает тишину вокруг, осторожно переступая по холодной, скользкой поверхности. Это кафель, будто сквозь туман вдруг доходит до неё. Стены и пол места, в котором она оказалась, скованы ровными рядами белых гладких квадратиков, и Хазан кажется, что она бредёт по дну гигантского опустошённого бассейна. Но разве в бассейне могут быть лабиринты стен? Она натыкается на преграду, выросшую у неё на пути, сворачивает вправо и вновь упирается в стену. — Эй! Здесь есть кто-нибудь? Хазан прислушивается и ей начинает казаться, что где-то вдалеке мерно капает вода, превращаясь в звонкое эхо. Она идёт на этот звук по бесконечному кафельному коридору, всё ускоряя и ускоряя шаг. Через минуту она уже бежит, шлепая босыми пятками по непонятно откуда взявшимся лужицам, задыхаясь от давления стен, уходящих куда-то в высоту, недостижимую её глазу. Нарастающий звук падающих капель стремительно приближается, он уже совсем рядом. Хазан выставляет вперёд руки, ощупывая холодный кафель в сгустившейся темноте. Перебирая ладонями по стене, она, не веря своему счастью, чувствует острый край, с которым та обрывается. Кажется, лабиринт закончился, и Хазан может наконец сделать вдох. Она видит перед собой углубление в стене, а в образовавшейся нише стоящего к ней спиной человека, на которого откуда-то сверху капает вода. Тьма слегка рассеивается, и Хазан с учащающимся сердцебиением видит, что этот человек обнажён, а у основания его шеи и на голени проступают чернильные рисунки. Это… это он! Хазан хочет произнести вслух заветное имя, но что-то в этих ссутуленных плечах и опущенной голове пугает её. Вся его поза кричит о боли. Он поднимает руку, сжатую в кулак, и замахивается ею на стену, но в последний момент гулко бьёт по кафелю ладонью, и она видит страшные ссадины на костяшках его пальцев. Хазан подходит и кладёт руку ему на плечо. Он вздрагивает, стремительно оборачивается и пригвождает её к стене хваткой крепких, могучих рук. — Ты? – в полутьме на его лице пляшут зловещие тени. – Что ты здесь делаешь? Хазан корчится от боли, так сильно его пальцы впиваются в кожу на её предплечьях. — Ты оставил меня, и я… Я… — Что ты здесь делаешь? – повторяет он с нажимом. Она оглядывается по сторонам. Кажется, он просто принимает душ во сне, а она, как обычно, тут как тут. — Я, наверное, уснула. — Но я-то не сплю! Пузан приближает своё лицо, чтобы сквозь сумрак разглядеть её. — То есть, как это, – удивляется Хазан, – не спишь? — Я у себя дома. В душе. Как же это, а, мать твою? У Хазан не хватает словарного запаса, чтобы высказаться насчёт всего этого пиздеца, творящегося с ними. Она вырывается из его цепкой хватки и со всей дури лупит по груди: — А какого хрена ты исчез?! Он стоически сносит удары по своей мокрой коже, и Хазан ощущает, как сверху на неё всё сильнее льётся вода. Она старается не опускать взгляд и не думать, что там, внизу, он полностью обнажён. Во время очередного удара Пузан перехватывает её руки и ещё сильней вжимает в стену. — Я больше не могу так! – рычит он ей в лицо. – Я больше не хочу так! Не хочу быть вдали от тебя! Хазан замирает. Блять, да она тоже не хочет! — Блять, да я тоже этого не хочу! Он тяжело сопит, обдавая горячим дыханием – так он близко – её губы. Хазан почти стонет от желания ощутить его прикосновение на своей коже. — Где ты? – спрашивает он. — Меня заперли дома, – с обидой и вызовом выпаливает Хазан. — Какой этаж? Она закатывает глаза. Господин привык, видите ли, к многоэтажным виллам или, на худой конец, к высотным кондоминимумам, а в их гетто, вот досада, все сараи одноэтажные. — Первый, но на окнах железные решётки. — Понял. Сейчас приеду. Хазан пробуждается как от толчка, находясь по-прежнему в своей комнате. Она лёжит на полу, прижатая спиной к двери, отделяющей её от остального мира. Она осматривает себя удивлённым и непонимающим взглядом. Как на ней снова оказалась пижама? И почему она босая? Брезгливо оттягивая налипшую на бёдра ткань, Хазан понимает, что штаны на ней насквозь мокры. В незашторенное окно её комнаты светит полная луна, это значит, что Хазан проспала довольно долго, по крайней мере, сейчас точно поздний вечер. Она слышит слабый шорох за дверью и вскакивает на ноги. — Сестра? Сестра, ты там? Ты меня слышишь? — Эдже? – кажется, Хазан никогда в жизни так не радовалась, что у неё есть это маленькое чучелко. – Эдже, слава Богу! Ты можешь выпустить меня? До неё доносится тихий скрип от движения мебели по паркету. Нифига, её сеструха кажись тоже пошла в качалку, или их озверевший вкрай физрук нагружает детишек сверх нормативов. В дверном замке происходит какая-то звякающая возня, и через мгновение дверь в её комнату распахивается. — Сестра! – шёпотом орёт мелочь. – Я так испугалась, когда ты долго не отзывалась! Думала, что ты что-нибудь с собой сделала. В прекрасных серых глазах Эдже поблёскивают слёзы. — Не говори глупостей! – Хазан обнимает сестру и видит в полумраке за её спиной белобрысую головёшку Ясина. — Пришлось вот позвать… – оправдывается Эдже. Ну это хотя бы объясняет, как мелкая превратилась в Халка. Гопо-бойфренд поигрывает в руках универсальной отмычкой. Ко всем его сомнительным талантам, он ещё и медвежатник! Ладно, Хазан стоило бы изобразить на лице подобие благодарности. — Спасибо, блин, большое, – ворчит она. – А где мать? — У себя. Заснула, я проверяла. — А патлатый? — Синан? Когда я вернулась домой, здесь уже никого не было. Ты правда швырнула в него кольцо? Они его обыскались, мама до вечера ползала на коленях возле дивана. Хазан выдыхает, полуприкрыв глаза. И вдруг ощущает лёгкое, нежное прикосновение к своему разуму. Он близко. — Ладно, мне пора. Скажешь ей, что я позвоню. — Что? Ты куда? – Эдже хватает сестру за футболку. — Тише, не шуми, – Хазан отцепляет её руки от своей одежды. – Я переночую у… подруги. Хрена с два я останусь в доме, где меня запирают. Ещё раз спасибо. Она кивает Ясину. — Не за что, невестка, – расплывается тот в довольной улыбке. Хазан фыркает. Ладно, пусть на этот раз будет «невестка». Она подхватывает в тёмном коридоре свой рюкзак и направляется к выходу. Только на полпути к шоссе Хазан понимает, что в спешке забыла обуться. Её голые ступни наступают в темноте на мелкие камушки, и она морщится от неприятных ощущений. Кажется, её мозг совсем перестал выполнять свою функцию, и она существует и совершает какие-то действия чисто на автомате. Иначе как ещё объяснить отсутствие обуви на её ногах? Свежий воздух холодит её кожу под намокшей одеждой, и Хазан начинает потряхивать, то от от озноба, то ли от возбуждения. На самом деле, её пугает неизвестность того, что с ней случится дальше. И немного страшит этот вечерний уход из дома. Это как перечеркнуть всю свою прошлую жизнь, не имея под ногами достаточно прочного фундамента. Хазан снова наступает на что-то твёрдое и громко ойкает. Она выходит к оживлённой многополосной трассе, по которой туда-сюда снуют ревущие автомобили. В нескольких метрах от неё вниз по дороге виднеется тускло освещённая будка остановки общественного транспорта. В искажённом пластике прозрачных стен будки Хазан видит своё мутное отражение и отшатывается в ужасе. Её лицо без грамма макияжа кажется опухшим со сна, волосы, когда-то собранные в высокий хвост, растрепаны и выглядят неопрятно, а про одежду и говорить нечего. Дурацкая мокрая пижама с детским принтом выглядит просто нелепо, но не так нелепо, как чёрные от грязи пятки Хазан. — Япона мать… Она представляет, как серебристый мерс, ненадолго притормаживает возле неё, а затем на полной скорости срывается с места, обдавая неказистую замарашку облаком пыли и выхлопных газов. — Так и будет, блять. Хазан наклоняется поближе к своему отражению, пытаясь оттереть какую-то тёмную отметину со своей щеки, и одновременно приглаживая выбившиеся из причёски волосы, как вдруг видит за своей спиной знакомые очертания плавно тормозящей машины. Она резко оборачивается и краснеет, словно её застали за каким-то постыдным делом. В окнах «мерса» отражаются лишь уличные фонари да страшные корявые деревья, растущие на обочине дороги, но вот стекло опускается вниз вместе с замершим без движения сердцем Хазан. Она видит его, наконец-то видит его! Стараясь держать себя в руках и не наброситься на него (с побоями или объятиями, Хазан сама ещё не знает), девушка нерешительно делает несколько шагов по колючему гравию к машине. Он тянется к ручке пассажирской дверцы, и она открывается навстречу Хазан. В салоне «мерса» повисает тягучее молчание, когда она садится на самый краешек сидения, словно боясь оказаться под властью этого человека всем своим телом. Хазан медленно тянется к ремню безопасности, размышляя, следует ли открывать рот или полная тишина между ними как-то правильнее и… безопаснее, что ли. Она скашивает глаза, чтобы получше осмотреть его фигуру, до пояса затянутую в облегающий лонгслив, его внушительные, с ссадинами на кистях, руки, крепко сжимающие кожаную оплётку руля, и взъерошенную чёлку, в спешке оставленную после душа без укладки. Противный ремень никак не хочет нормально покидать своё убежище. Хазан знает, что нужно спокойно и без нервов потянуть на себя, но сдуру дёргает что есть мочи, а этой самой мочи у неё имеется будь здоров. Её паника усиливается, когда водитель «мерса» плавно выжимает газ, и машина начинает набирать скорость, унося Хазан прочь от материнского дома и родного района. Ещё пару раз натянув ремень, она всё же решает заговорить, не имея до конца чёткого понятия, чему же именно будет посвящена её речь. Хазан с мысленными проклятиями выпускает скользкую ленту из рук и произносит: — Что касается Синана… И тут же слышит бархатное эхо его низкого голоса: — По поводу того, что с нами происходит… Они замолкают так же синхронно, как и начали говорить. Хазан видит, как он поджимает и без того тонкие губы, и его подбородок приобретает квадратное бульдожье очертание. — Нахер Синана, – в его тоне звучит даже не сталь, а, мать его, самый твёрдый металл платиновой группы. — Останови машину. Голос Хазан предательски дрожит, но водитель беспрекословно подчиняется, хоть и вздёргивает свои мохнатые брови кверху. «Мерс» сворачивает на грунтовую дорожку, уходящую вглубь какого-то густого лесного массива и замирает в отдалении от оживлённой трассы, прячась меж кустов. Хазан делает глубокий вдох. — Что ты только что сказал? – тихо переспрашивает она. — Я сказал, нахер Синана, – медленно и с расстановкой повторяет он. Отборнейшая моча ударяет в голову Хазан, она так сильно хочет его прямо сейчас, что даже не собирается прилагать усилия, чтобы сдержаться. С громким рычанием она преодолевает подлокотник, разделяющий пассажирское и водительское кресла, и вопреки всем законам физики седлает Пузана, ёрзая мокрыми штанами по его наверняка дорогущим джинсам. В спину ей впивается руль, но Хазан уже пофиг. Сжимая коленями его бёдра, она приникает к его губам, жадно вылизывая языком всё, до чего может дотянуться. Охреневший Пузан замирает на минуточку, позволяя Хазан творить с собой всё, что той заблагорассудится, но внезапно опустившиеся ей на ягодицы тяжёлые ладони подсказывают Хазан, что её время вышло. Её попка просто пылает от жара, исходящего от его рук, а то, как они яростно сминают её кожу, заставляют Хазан стонать и извиваться. Она царапает его грудь, пытаясь оттянуть от тела Пузана ткань лонгслива, чтобы запустить туда свои ручонки, и пропускает момент, когда его пальцы проникают под резинку её пижамных штанов. Хазан дёргается всем телом и ударяется спиной о руль. — Блин! Его плотная кофта никак не хочет поддаваться ей, и каждое её движение оканчивается ударом либо головой в потолок, либо копчиком о кожаную баранку. — Погоди, – оторвавшись от её рта, он дышит будто рыба, выброшенная на берег. – Здесь неудобно. Ясен пень, что неудобно, но Хазан уже не может терпеть. Она снова наваливается на него, приникая губами к крепкой шее, облизывая нежный участок кожи, спускающийся от уха до плеча. Пузан стонет и сжимает задницу Хазан ещё сильней, но натянутая между её разведёнными ногами ткань пижамы не даёт его рукам развернуться в полную силу. — Здесь правда неудобно, – с сожалением выдыхает Хазан. – Но я так хочу тебя трахнуть, Ягыз Эгемен. Он весело хохочет в ответ на это бесспорно смелое заявление и подставляет губы для поцелуя. — Обязательно трахнешь, госпожа тренер. Хазан как будто опьянела от своего отчаянного бесстрашия и уверенности в себе, но маленький колеблющийся червячок начинает нерешительно скрестись у неё на душе, и Пузан мгновенно улавливает эту крохотную смену её настроения. — Это у тебя впервые? – он явно подбирает слова, чувствуя себя долбанным сапёром на минном поле. Похотливое настроение Хазан улетучивается в ту же секунду. Она отворачивается к окну, начиная с хмурым равнодушием разглядывать кусты. — Не то чтобы я допытывался, просто… — Заткнись. Она слабо бьёт его кулаком в грудь и откатывается на своё сидение. Долбанная девственность для Хазан всего лишь досадное, позорное свидетельство её женской сущности, не имеющее никакой реальной ценности, тем более, что… что отсутствие опыта с другими мужчинами она абсолютно никак не может доказать. — Это не имеет совершенно никакого значения, – он наклоняется к ней и нежно проводит пальцами по щеке. – Такое часто бывает, особенно у спортсменок от активного образа жизни. — Конечно, тебе лучше знать, – ворчит Хазан, отстраняясь. – Ты же наверняка такой опытный. Пузан хмыкает, поднимает вверх подлокотник водительского кресла и тянется к ней, наваливаясь всей тяжестью своего объёмного тела. Едва только его живот соприкасается с её, Хазан начинает стонать от возбуждения. — Ревнуешь? – выдыхает он, покусывая мочку её уха. — Нихера подобного. Мне до лампочки, сколько баб у тебя было. — Оно и видно. Хазан явственно чувствует, как её возбуждённые соски натянули ткань на тонкой пижаме, и Пузан тоже это чувствует. Он наклоняется и щиплет их губами, оставляя после себя влажные пятна на футболке. Вся эта одежда на ней явно лишняя и просто бесит. Хазан хочет соприкасаться с носителем пузика как можно более обширными участками обнаженной кожи. Она скулит, взглядом умоляя о большем. Пузан тычется лбом в обшивку дверцы позади неё и разочарованно рычит. Он хватает ремень безопасности и ловко пристёгивает Хазан к креслу. — Держись. Вернувшись за руль, Пузан заводит тачку и с рёвом срывается с места. Хазан вцепляется в ручку над дверцей, когда машину заносит на поворотах. — Маньяк, ты нас угробишь, – визжит она, от страха зажмуривая глаза, когда стрелка на спидометре готовится пробить стекло. — Не угроблю, пока ты не выполнишь то, что собиралась, – хмыкает он. Они въезжают в центр города и утыкаются в хвост обычной стамбульской пробки, существующей здесь, кажется, в любое время дня и ночи. Пузан наглеет, влазит в ряды без спросу и протяжно сигналит зазевавшимся водителям. — Обычно я так себя не веду, но сегодня чрезвычайная ситуация. — Так себе отмазка, – хихикает Хазан, однако её смех быстро испаряется, когда они останавливаются возле высоченного небоскрёба из стекла и бетона. — Приехали, – Пузан многозначительно облизывает пересохшие губы. Она замирает, глядя на длинную вымощенную плиткой аллею, которую ей придётся преодолеть, прежде чем они войдут в ярко освящённый вестибюль небоскрёба. В таком виде. Хазан вжимается в кресло поглубже, на случай, если Пузан будет силой вытаскивать её из салона. А к ним уже спешит парковщик с доброжелательным и услужливым выражением на лице. Стекло на водительской дверце медленно ползёт вниз, и её спутник негромко произносит: — Заберёшь машину у служебного. В руку парковщика с хрустом ложится смятая купюра. Пузан сдаёт задом и объезжает здание по кругу. — Здесь тебя никто не увидит, не волнуйся. Хазан кайфует от того, что иногда ей не приходится ничего произносить вслух, и решает проверить Пузанову догадливость ещё разик. Она с сожалением вспоминает, что целый день ничего не ела, размышляя, найдётся ли в его холодильнике что-нибудь приемлемое. Хазан старается как можно быстрее преодолеть пространство служебного входа, но в темноте подъезда Пузан хватает её за локоть и прижимает к холодной стене. — Совсем ничего не ела? – кажется, он разгневан не по-детски. – Ты очень плохая девочка. Пузан пожимает плечами, мол, прости, ничего личного. — Придётся тебя наказать. От этой угрозы у Хазан все нервные окончания промеж ног скручиваются в тугой узел, а предательская киска мгновенно намокает. — Как… наказать? – тихо интересуется она. — Отшлёпать по попке. Блин… Хазан лужей стекает из штанов прямо на пол. Если он не выполнит своего намерения, она просто помрёт! Пузан тащит её к лифтам, и Хазан стонет и извивается под его пальцами. В лифте он без предисловий запускает руки ей под футболку, нашаривает грудь и пальцами дразнит сверхчувствительные сосочки так, что у Хазан сыпятся искры из глаз, и она даже не видит, кнопка какого этажа горит на панели. Пузан оставляет пару засосов на её шее, а она только и может, что издавать нечленораздельное мычание, плавясь от его горячего напора. Скоростной, сука, лифт слишком быстро привозит их к месту назначения. Хазан даже не успевает как следует насладиться его языком у себя во рту и стонет, когда Пузан размыкает губы. — Пойдём. Он спокойно извлекает ключи из кармана и, с первого раза попав в замочную скважину, отпирает двери, тогда как Хазан всю трясёт от желания и нетерпения. — Ты вообще человек? – интересуется она, вваливаясь в Пузанову хату. Ну, ничего так, жить можно. На самом деле, Хазан минут пять с раскрытым ртом молча пялится по сторонам, впечатленная размерами и обстановкой апартаментов. И тут она замечает лестницу наверх. Двухэтажная квартира? Охереть можно! Меж тем хозяин хаты загадочно молвит: — Человек, человек, – а затем подхватывает её на руки, не слишком непринуждённо, но в целом довольно сносно, и тащит наверх. — На первом этаже гостиная, кухня, комната для гостей и гостевая ванная, – скороговоркой бубнит гостеприимный Пузан, преодолевая ступеньку за ступенькой. – На втором моя спальня. Ну и ванная комната, разумеется, тоже моя. — Мажор, – обзывается Хазан, хотя её носитель выглядит скорей польщенным, нежели оскорбленным. Поднявшись на второй этаж апартаментов, он вносит её в ванную и ставит под душ на уже знакомую Хазан плитку. Тёплая водичка льётся сверху прямо на её одежду, пока Пузан бережно раздевает свою гостью, освобождая её от смешных пижамных штанов и футболки. Его движения плавные, осторожные, он нежно поглаживает её кожу, то ли смывая невидимую грязь, то ли лаская и возбуждая. Разомлевшая от его прикосновений, а также водных процедур, Хазан обмякает в сильных руках, когда Пузан вновь подхватывает её, окутывая полотенцем, и несёт на свою постель. Покрывало на огромной хозяйской кровати идеально ровное, гладкое, но тут же Хазан своим появлением нарушает эту идиллию. С её волос спадают крупные капли воды, оставляя на графитовом атласном материале мокрые разводы. Пузан расстилает на кровати полотенце и усаживает на него свою гостью, а сам пристраивается рядом. Его одежда тоже намокла, когда он купал Хазан под душем, поэтому он сбрасывает с себя лонгслив и джинсы, складывая их идеальной стопочкой на полу. — А ты зануда, – шепчет Хазан, посмеиваясь. — А ты негодница, – взгляд Пузана вспыхивает. Он хватает её за бёдра и быстро ставит на четвереньки. Хазан вскрикивает от неожиданности, к тому же, ей совсем не улыбается светить своими прелестями перед хозяином квартиры в такой позиции. Она пытается сдвинуть ноги, но Пузан уверенной рукой быстро возвращает их в прежнее положение. Его пальцы поглаживают упругие ягодицы Хазан, ласкают её сочащуюся возбуждением промежность и вновь мнут попку. — Закрыла меня в шкафу, – угрожающе шипит Пузан ей в спину, – затем сбежала. Весь день была непонятно где, на звонки не отвечала… Горячая рука скользит по гладкой коже с обманчивой неспешностью. — Не послушалась, когда я велел тебе не ходить домой. Плохая девочка! С громким шлепком Пузан обрушивает свою ладонь на её беззащитную задницу, и Хазан заходится в беззвучном крике. Он тут же принимается ласкать языком покрасневшее место на попке, поглаживая её выгнутую спину. Хазан хочет ещё. Она стонет и подаётся назад, подставляя попку под удар. Её действия истолковываются абсолютно правильно. — Сорвала мне переговоры с иностранными партнёрами, – продолжает перечислять её прегрешения Пузан. – Плохая девочка! Ещё один шлепок, и горячий язык вновь принимается зализывать жгучую боль от удара. У Хазан по ногам уже течёт. Она покачивает бёдрами с приглушённым воем в слабой надежде получить от него что-то большее, чем просто шлепки. Пузан опускается на колени позади неё и тянется руками к тяжело покачивающейся груди своей гостьи. Он грубо массирует её соски, практически лишая Хазан рассудка, а затем вновь лупит её по заднице, сначала ладонью, а затем членом. — Из-за тебя я не могу ни о чём думать, не могу нормально работать и жить. У меня на руках уже кровавые мозоли. Плохая девочка! Пузан резко, одним толчком, входит во влажную киску до основания, награждает ещё парой шлепков, а затем продолжает ритмично вдалбливаться в неё, изредка поглаживая и вновь шлёпая круглую аппетитную попку Хазан. Всё, что он делает с ней, огнём выжигает её изнутри. Не в силах удержать равновесие, она было утыкается лицом в шершавое полотенце, но он тут же возвращает её в горизонтальное положение, потянув за намотанные на руку волосы. Хазан всё сильнее прогибает спину, подставляя промежность под безжалостные толчки его члена. Ей нужно как-то потушить этот пожар, бушующий между ног, но своими руками и речами Пузан только разжигает его всё сильней. Он продолжает трахать её и шлёпать, всё повторяя, какая она плохая, и, наконец, отпустив волосы, крепко сжимает её сиськи, шепча на ухо всякие непристойности. — В последний раз я представлял, как делаю это с тобой на своём рабочем столе в кабинете, – бормочет он, задыхаясь. Хазан вскидывается, отрывая руки от постели и до упора насаживаясь на набухший огромный член. Пузан гладит её по груди и шее, пока её сотрясает оргазм, который и близко не сравнится с тем, что она получала от прежнего самоудовлетворения. Когда её перестаёт трясти, Пузан продолжает входить в неё и через несколько толчков вынимает, чтобы обкончать ей всю попку и спину. Она ощущает его кажущуюся прохладной на разгоряченной коже сперму. Он крепко обнимает Хазан сзади, прижимаясь мягким пузиком к её липкой спине, и укладывает на кровать. Покрывало, бывшее когда-то идеально ровным и чистым, а теперь залитое пóтом и другими интересными субстанциями, окончательно скомкано и откинуто на пол. Хазан с удивлением вглядывается в постельное бельё Пузана с миленьким цветочным рисунком на лавандовых простынях и проваливается в глубокий и крепкий сон.