Мой персональный тренер

Хазан открывает глаза, ощущая под головой что-то твёрдое. Слегка повернув голову, она обнаруживает, что лежит на вытянутой руке Ягыза Эгемена. Сам Ягыз Эгемен тоже присутствует рядышком; закрытые глаза и ровное сопение, доносящееся из его внушительных ноздрей, не оставляют никаких сомнений – хозяин руки крепко дрыхнет, совсем не беспокоясь, что в его конечность не поступает кровь. Хазан осторожно приподнимается и, сползая чуть пониже, переворачивается на бок, чтобы иметь возможность как можно лучше рассмотреть человека, лежащего перед ней. Если бы она только была в силах оторвать от него взгляд, то заметила бы окружающую её спартанскую обстановку спальни, выдержанную в графитовых и светло-серых тонах с минимумом предметов интерьера, и отсутствие каких-либо занавесок на огромных, без намёка на пятнышко или грязный развод, окнах. Но Хазан может только смотреть на безмятежное лицо с пухлыми щёчками, заросшими короткой, колючей щетиной, и притягательными точками милых родинок. Судя по залитой солнцем комнате, уже утро, скоро проснётся мать, обнаружит пропажу своей чёрной козочки, и нужно будет разбираться с ней, а также с Синаном, потерявшим совесть и кольцо где-то у них под диваном, решать прочие насущные и не терпящие отлагательств вопросы, но пока этот человек спит рядом с ней, существует только она, он и родинки на его пухлых щёчках. Взгляд Хазан скользит ниже. Их тела окружены смятыми простынями, переплетёнными с её полотенцем и кончиком свалившегося на пол покрывала, поэтому самые выдающиеся части тела Ягыза скрыты от её глаз, но главная эрогенная зона Хазан, по какому-то досадному недоразумению оказавшаяся на теле другого человека, вполне доступна к осмотру. Покрытый редкими волосками пузик мерно вздымается в такт дыханию своего хозяина. Даже смотреть на него несказанно приятно, а уж если Хазан удасться прикоснуться к нему, то, скорее всего, одним только прикосновением дело не кончится. Ягыз шевелится во сне, кладёт на живот свою широкую ладонь, и Хазан на полном серьёзе размышляет, возможно ли умереть от счастья? Потому что в данную минуту она чувствует себя так, будто её сердце вот-вот выпрыгнет из груди, и от переизбытка чувств у неё начинают слезиться глаза и щиплет в носу. До последнего она борется с наваливающейся дремотой, и сквозь слипающиеся веки всё вглядывается и вглядывается в ускользающие точки родинок. В следующее пробуждение обстановка вокруг Хазан кардинально меняется, рядом с ней не наблюдается ни щёчек, ни родинок, ни, мать его, пузика. Это раздражает. Солнце светит прямо на постель, но не жарит, сдерживаемое особым отражающим стеклом. Она сладко потягивается всем телом и вновь ощущает во рту знакомый привкус чёрного крепкого кофе. — Ну почему ты пьёшь без сахара? – стонет она и переворачивается, утыкаясь лицом в простынь. — Потому что мне такой нравится, - голос Ягыза раздаётся совсем близко, и Хазан чувствует, как матрас, на котором она лежит, прогибается под его весом, а затем с раскрывшимися от изумления глазами ощущает нежное прикосновение его губ на своих... булочках. — Что ты делаешь?! – немедленно возмущается Хазан. — Завтрак тебе принёс. Она поднимает голову и действительно видит недалеко от себя серебристый поднос, заставленный едой. — И я считаю, что это будет честно, если ты позавтракаешь тем, что приготовил я, а я позавтракаю твоей шикарной попкой. Хазан непроизвольно сжимает шикарную попку, и Ягыз поглаживает её ягодичные мышцы, впечатлённо шепча: — Ого, как ты умеешь! Сделай ещё. — Детский сад, – бурчит Хазан и накрывает задницу полотенцем, которое тут же летит в сторону. — Даже не думай! – он снова приникает губами к её пятой точке, причмокивая и покусывая нежную кожу. Когда перед глазами Хазан начинает всё мелькать и кружиться, она собрав волю в кулак, хнычет: — Я есть хочу… Ягыз быстро целует её в правое полупопие и извиняющимся тоном бормочет: — Прости-прости. Итак, твой завтрак. Он придвигает поднос ближе к ней, и Хазан видит перед собой горку каких-то странных оладушек с золотистой корочкой. — Я гуглил, что едят спортсменки на завтрак, и нашёл рецепт этих протеиновых панкейков. В них много белка и углеводов. Я попробовал, вроде съедобно. Но если тебе не понравится, я приготовил ещё три вида завтрака для тебя. Её ресницы так интенсивно хлопают, что никак не могут остановиться. — Три вида чего? Гуглил? Серьёзно? Хазан скашивает глаза и упирается взглядом в белую резинку его белья, на которой виднеется название модного бренда. — Нечестно! Ты одет. Она поднимается и сверлит Ягыза укоризненным взглядом, но тот не замечает ни укоризненности, ни самого взгляда. Всё его внимание приковано к колышущимся полушариям её груди. — Ладно. Он протягивает Хазан полотенце и с сожалением на лице наблюдает, как за ним скрывается её обнажённое тело, и чтобы хоть как-то скрыть своё разочарование, начинает поливать панкейки неизведанной тягучей жидкостью. — Кленовый сироп, – поясняет Ягыз. – Вообще, канадская фишка, но в Америке тоже многие любят. Особенно с панкейками, это вообще почти как национальное блюдо. Кусок грёбаного панкейка становится у Хазан аккурат промеж пищевода, когда он заговаривает про Америку. Она прокашливается и типа непринуждённо вопрошает: — Кстати, что за Америка? Ты туда собираешься? — Я оттуда вернулся. Вообще-то уже довольно давно, но она меня почему-то не отпускает. — Она? Не отпускает? – Хазан тянется к стакану с зеленоватой прохладной жидкостью, чтобы с её помощью протолкнуть злоебучий кусок панкейка на причитающееся ему место. — Америка, – пожимает плечами Ягыз. – Или обида на то, что меня туда отправили. Ребёнком. — Сколько тебе было? — 12. Не слишком нежный возраст. А может даже именно он, я воспринял свой переезд близко к сердцу. Хазан припадает к стакану с жидкостью, на вкус оказавшейся холодным чаем с лимонным привкусом, и жадно хлещет её, осушая стакан до дна. — Ещё? – заботливо спрашивает Ягыз и порывается встать. — Нет! – она удерживает его, положив руку поверх массивной ладони. – Лучше расскажи, как там было, в Америке… «Идиотка, возможно, эти воспоминания ранят его», – пеняет она себе, но Ягыз не кажется сильно расстроенным, хоть его задумчивый взгляд и устремляется внутрь себя. — Так, наверное, себя чувствует рыба, выброшенная на берег, оставшаяся без привычной среды обитания, без воды, жизненно необходимой ей для продолжения существования. Ещё вчера ты был обычным турецким мальчишкой, сбегающим с уроков, чтобы искупаться в море, а сегодня никак не можешь осознать своё место в новой реальности. Хазан моргает и начинает усиленно жевать свои американские оладьи, чтобы только не разреветься от навалившегося на неё ощущения вселенского одиночества. — Вчера ты стеснялся признаться братьям, что до сих пор боишься темноты, и любил слушать на ночь отцовские рассказы, а сегодня нет никого рядом с тобой, ни братьев, ни родителей, некого больше стесняться, некому жаловаться, ты один, сам по себе, и нет никакого проку от твоего роптания на жизнь. Он подливает ещё сиропа ей в тарелку, задумчиво покусывая губы. — В одно мгновение ты из ребёнка превращаешься в маленького человека со взрослыми взглядами на жизнь, страхами и переживаниями. Вот так. — Я не знаю, что чувствую, – шепчет Хазан. — Я знаю, – улыбается Ягыз. – Не надо злиться, это дела давно минувших дней. А ещё я вижу, что тебе понравились панкейки! Рад, что мой кулинарный дебют удался. Она опускает глаза в тарелку и офигивает. Кажется, она сожрала штук десять этих блинов, не меньше. — В смысле, дебют? Я думала, это что-то типа твоего американского коронного блюда, разве нет? — Э-э… – он улыбается своей «забудь как дышать» улыбкой и смущённо отводит взгляд. – Вообще-то я только сегодня утром нашёл рецепт и приготовил их впервые. То есть, как это? Разве может человек вот так вот, с первого раза, не запороть такое сложное блюдо? Ягыз отвечает на её невысказанный вопрос: — Главное, следовать рецепту, вот и всё. Да даже если Хазан с кухонными весами до грамма вымеряет вес каждого ингредиента, и если каким-то чудом у неё ничего не сгорит и не разлезется, то уж наверняка её кривые ручонки познакомят свежеприготовленное блюдо с поверхностью пола. — Наговариваешь на себя, – он осторожно целует её в щёку. — Кем надо быть, чтобы поступить так с родным дитём? – Хазан гневно втыкает вилку в оставшуюся на подносе стопку оладушек. — Моими родителями, – в бирюзовых глазах плещется солнце, и она едва не теряет голову от этого чудесного сияния. — Ты точно не приёмный? Ягыз смеётся: — Не знаю. Хочешь, спрошу у отца. Она бы сама спросила, но не у отца, а с отца, или поинтересовалась бы, каким местом он думал, когда отправлял 12-летнего мальчика на другой конец света. — А другие дети? Твои братья? Сестра? Кого-нибудь ещё постигла твоя участь? — Нет, и слава Богу! Хотя они тоже тяжело переживали разлуку со мной. Синану было 8, он так плакал перед моим отъездом, а потом вообще – сиганул с крыши сарая. Ногу сломал. Шок явственно читается на лице Хазан, это так… так по-синановски. — Он был милым ранимым ребёнком, когда я уезжал. А когда вернулся, обнаружил своенравного молодого человека, избалованного родителями сверх меры. — Его баловали за себя и за того парня. — Возможно, – Ягыз пожимает плечами. – Старший брат вообще не обрадовался моему возвращению в Турцию. Я для него основной конкурент на пути к директорскому креслу на фирме отца. А сестра… Его плечи каменеют от внутреннего напряжения, и Хазан это чувствует так остро, будто сама испытывает его. — Когда я был маленький, то мечтал о сестрёнке, о том, как я буду о ней заботиться и защищать. А когда она родилась, меня даже не было рядом. Я еле упросил директора частной школы отпустить меня посреди учебного года, чтобы просто посмотреть на неё. Родители были все в суете и заботах, сопутствующих приходу нового человека в этот мир, и мой приезд пришёлся как-то не ко двору. Мне было 14. А на своё восемнадцатилетие я загадал желание… На, скушай ещё. Хазан заинтригована сверх меры, и только половина панкейка, отломанная при помощи вилки и засунутая Ягызом ей в рот, мешает громко и нетерпеливо поинтересоваться, что за желание он загадал. Она торопливо жуёт, а он любуется этим поистине впечатляющим зрелищем, подперев щёку кулаком. — Ты хочешь спросить меня, какое желание? Сейчас расскажу. Я загадал, что если на свете есть такой человек, который сможет полюбить меня несмотря ни на что, со всеми моими недостатками, полюбить меня такого, какой я есть, то я хочу встретить его и никогда-никогда больше с ним не расставаться. До самой смерти. — До самой смерти… – эхом вторит ему Хазан. Что-о-о? Это он сейчас говорил о ком-то конкретном, то есть… может ли быть такое, что он подумал, или даже мог допустить мысль, что она и есть этот… — Ты наелась? Хочешь кофе? … человек? Конечно, же нет. И он специально перевёл тему на другое, чтобы она себе там не нафантазировала лишнего. Хазан опускает взгляд. — Глупенькая. Ягыз берёт её лицо в свои огромные ладони и поднимает, заглядывая в глаза. — Я так долго ждал, когда же моё желание исполнится, что едва не потерял надежду. Теперь я боюсь только одного – потерять тебя. Вдруг, если признаюсь, что схожу по тебе с ума, что хочу запереть тебя в своей квартире на веки вечные, чтобы никто даже взглянуть на тебя не смог, то ты испугаешься и сбежишь. Хазан молча смотрит на него, а затем отваживается спросить: — И давно ты… сходишь с ума? — С нашей первой встречи. Хотя вторая тоже была запоминающаяся. Её лицо постепенно алеет, неравномерно, от щёк к ушам. — Не хочу говорить банальности, вроде, ты особенная, не похожая на других… хотя, безусловно, ты такая и есть, но… Не знаю, прозвучит глупо, я просто почувствовал тебя. Почувствовал твой страх и зависимость от работодателя, боязнь остаться без заработка. Почувствовал, как ты несёшь груз главы семьи, тяжелую, непосильную ношу для девушки твоих лет. И твои противоречия, то как ты отвергаешь свою женственность, как боишься довериться кому-то, потому что быть брошенным, преданным, это невыносимо больно… Как ты отрекаешься от своей красоты, потому что ты прежде всего рабочая сила для своих родных, которой вовсе необязательно хорошо выглядеть. Хазан шмыгает носом. — Ох, не мастак я говорить… Прости. Не мастак говорить? Да он ей сейчас всю душеньку наизнанку вывернет своими словами, точно бьющими прямо по больным местам. — Я просто так хотел поговорить с тобой, объяснить, что чувствую, и как вообще ко всему этому отношусь, – продолжает Ягыз, поглаживая пальцами по её щеке. – Мы ведь очень мало с тобой разговаривали, Хазан. Это неправильно. Я хочу говорить с тобой. Кажется, это самое сексуальное, что Хазан доводилось слышать в своей жизни. Она шепчет: — Я тоже хочу говорить с тобой… Хотя кого она обманывает, ей больше нравится его слушать, во-первых, потому что он пиздец какой умный, и это её заводит, а во-вторых, у него такой тембр голоса, что это заводит её даже больше, будто бы этот голос напрямую проникает ей в трусики, лаская всё спрятанное там своими бархатистыми нотками. Хазан поднимает на него взгляд, и видит слегка покрасневшие премилые ушки Ягыза. — Вот, – бормочет он, – и я решил немного рассказать тебе о своей жизни. Чтобы ты узнала меня хоть чуточку лучше. — Ну конечно, – ехидничает Хазан, – ты-то меня знаешь прекрасно. Он молчит, даже не собираясь опровергать это утверждение. — Почему так получается, что я чувствую тебя только когда ты злишься или обижаешься, когда орёшь на кого-то или разносишь кабинет в щепки? — Оу. – Ягыз смущённо чешет затылок. – Не знаю, как это получается. Может, потому что я постоянно думаю о тебе? — Я тоже! – вспыхивает она. – Тоже… часто думаю тебе. А ещё ты в припадке гнева прервал нашу связь! По-хорошему, это тебя стоило бы выпороть. Его брови стремительно взлетают ввысь. — Я знал, что тебе понравится, – говорит он с потешным самодовольством. Хазан прыскает: — Да, это было весьма… феерично. Ей кажется, что данное слово в точности отражает ту гамму чувств, что она испытала при своём взрывном оргазме. — А ещё я хотел показать тебе, что меня интересует не только… – Ягыз пробует на языке слово и потом всё-таки решается произнести его вслух, – сек… э-э, физическая сторона нашего общения. Смотри, сколько мы уже разговариваем, а я до сих пор не набросился на тебя. Он выглядит крайне довольным собой. И немного смущённым. А ещё он стесняется произнести слово «секс», это так мило. Хазан оглядывает по сторонам, боясь столкнуться глазами с пылающим бирюзовым взглядом. — М-м-м… Классное бельишко, – она проводит рукой по лавандовому принту и многозначительно поднимает бровь. — Да. Мамин подарок на новоселье, – он запускает пальцы в свою божественную чёлку, которая разлетается от его ладони в разные стороны, а затем вновь томно опускается на лоб. – Лежало нетронутым несколько лет, но недавно, аккурат перед нашим знакомством, я решил для себя отпустить детские обиды на родителей. И достал родительские подарки. Он указывает рукой куда-то на стеллажи, где расставлены фарфоровые безделушки. — В конце концов, они такие, какие есть, и наш долг, как детей, любить их несмотря ни на что. — Нет, – качает головой Хазан. – Это дети заслуживают безусловную родительскую любовь. А родители не могут надеяться, что их отпрыски должны любить их, какую бы фигню они не творили. — У тебя тоже непростые отношения с матерью? Непростые, это мягко сказано. — Мама любит, чтобы всё было по её, – пожимает плечами Хазан. – И прикладывает для этого все усилия. — Очень… энергичная женщина, – согласно кивает Ягыз. – Кстати, позвони или напиши ей. Не хочу, чтобы она обратилась в полицию с заявлением о пропаже человека. Хазан оборачивается в поисках рюкзака, хоть это и бессмысленно, он потерялся где-то в недрах этой огромной обители, и непроизвольно сжимает ноги от неприятных ощущений внутри. Всё-таки личное знакомство с внушительным достоинством Ягыза Эгемена не прошло для неё безболезненно. Возможно, он тоже почувствовал тянущую боль где-то в глубине её влагалища, потому что он мгновенно опускается перед ней на колени, тычется щетинистой щекой ей в колени, гладит по бёдрам. — Тебе больно? Это из-за меня, прости. Я сделаю для тебя расслабляющую ванну. Хазан хочет было возразить, мол, не надо, в этом нет никакой необходимости, что ты, что ты. Но какая-то подленькая её часть, та самая, которая хочет внимания, заботы, ласки, та, которая до одури мечтает быть избалованной кем-то хоть разик, которая хочет ощущать себя самой любимой и желанной на свете, вот именно эта часть её личности не даёт Хазан и рта раскрыть, исподволь замечая, что ведь она же ещё никогда в жизни не принимала ванну, настоящую, реальную, взаправдашнюю ванну. Не принимала. Никогда. Она крепко зажмуривает глаза, ожидая потока комментариев (конечно же осуждающих) от Ягыза Эгемена, но тот проявляет недюжинную деликатность, оставляя сей позорный факт без внимания. Он просто хватает Хазан за бёдра и взваливает её на себе плечо, а затем под возмущённые вопли тащит вниз по лестнице. — Что за навязчивая идея таскать меня на руках? – брыкается она. — Обожаю таскать тебя на руках. Всю жизнь бы только этим и занимался! Хазан смеётся, раскачиваясь из стороны в сторону на его сильном плече. В ванной комнате на первом этаже, в укромном уголке установлена шикарная ванна-джакузи треугольной формы. Господи, да Хазан такие только в кино и видела! Ягыз открывает краны, и в до скрипа белоснежное сантехническое изделие начинается набираться абсолютно прозрачная вода. «Без всяких примесей», – про себя ехидничает Хазан, вспоминая какая стрёмная жижа лилась порой из крана в их доме. Её наконец опускают на пол, и гостеприимный хозяин по-джентльменски подаёт ей руку, чтобы помочь переступить через бортик ванны. Второй рукой, впрочем, сей джентльмен разматывает на ней полотенце. Когда тело Хазан погружается в воду, наполнившую ванну наполовину, Ягыз льёт ей на выступающие коленки пенную жидкость со съедобным ароматом чего-то шоколадного. Струя воды, льющаяся из крана, взбивает воздушные горки белой пористой пены вокруг Хазан, и она расслабленно откидывает голову на бортик джакузи, нежась в тёплой шоколадной ауре. — Нравится? – улыбается Ягыз. – Ну хоть на что-то эта штука сгодилась. Хазан осматривается. Эта роскошная ванная комната, и это фантастическое джакузи, все эти хромированные ручки и крючочки, итальянская плитка на стенах, всё это великолепие давит на неё, чуть ли не указывая пальцем и скандируя «тебе здесь не место». — Вот только не надо этого. Она поворачивает голову и натыкается на недовольный взгляд из-под сдвинутых на переносице бровей. — Чего «этого»? — Не преувеличивай, пожалуйста, нашего неравенства. И действительно, с чего это ей вдруг преувеличивать, когда он всего лишь учился в Америках, и в его доме есть огромная ванна-джакузи, а она всего лишь вчера сверкала чёрными пятками по району, а потрёпанный школьный аттестат ей выдали, только чтобы поскорее отделаться от покалачивающей налево и направо всех без разбора неуправляемой Хазан Чамкыран. — Расстояние между нами в финансовом плане можно слегка сократить, – произносит Ягыз и, подключая к электросети бритву, продолжает жестикулировать ею при разговоре. — В каком это смысле? – щурится Хазан. — Не всё же тебе на «дядю» работать. Даже на такого душевного, как Бурак. Я куплю тебе бизнес. Мысли энергично танцуют джигу в её голове. «Бизнес», «куплю», «работать», «на дядю», «Бурак»… Бурак?! — Мне же на работу сегодня! – подскакивает Хазан, едва не расплёскивая содержимое ванны на пол с подогревом. — Я думаю, твой босс будет не против предоставить тебе экстра выходной. За выслугу лет, так сказать. Глаза Ягыза смеются, оставляя на коже в уголках крошечные морщинки. — Нужно позвонить, предупредить!.. – она мечется по ванной, взбивая вокруг себя ещё больше пены. — Не думаю, что его телефон уже доступен. Насколько мне известно, он и его специалист по подбору персонала уехали в Чешме, в рабочую… м-м, поездку. На случай, если в гостинице будет перебой со связью, а мы-то знаем, что в этих гостиницах только так и бывает, Бурак велел все рабочие вопросы решать с администратором Зейнеп. Что я сделал с утра. Так что у тебя выходной, поздравляю. — Вот спасибо. Она в приятном удивлении. Значит, Бахар всё же взяла строптивого бычка за рога. Молоток! Хазан чувствует и свою немалую заслугу в установлении подобного рода отношений между этими двумя, и весьма довольная собой, она вновь кладёт голову на бортик ванной и погружает плечи в воду. — Не остыло? Нет, водичка то, что надо. Так, стоп. Что за бизнес, откуда это взялось? Ягыз вертит в руках так и не включённую электробритву и, наконец, откладывает её в сторону. Кажется, щетина спасена. — Разве тебе нравится настолько зависеть от матери? Ни ты себе не принадлежишь, ни твои деньги. — Я должна их обеспечивать, – Хазан упрямо поджимает губы. — Должна, должна, – Ягыз примирительно поднимает вверх ладони, – раз уж ты придумала этот долг, то непременно должна, но… Он присаживается на краешек ванной и ласково смотрит на неё. — Не кажется ли тебе, что твоя финансовая помощь семье станет намного эффективнее, если ты будешь выступать не в качестве наёмного работника? Подумай над этим. Я предлагаю своё финансовое участие в твоём новом деле, которое ты, естественно, возместишь из своих доходов. Я хочу, чтобы ты ни от кого не зависела, ни от своей матери, ни от работодателей, ни от меня… Особенно, от меня. На Хазан внезапно наваливаются два абсолютно противоположных чувства: её всегдашнее стремление к самостоятельности и отчаянное желание безоговорочно раствориться в этом человеке. — Сложно быть независимой от тебя, когда я ощущаю во рту привкус кофе, выпитого тобой с утра, а в голове у меня… курс лиры к доллару и евро? И к японской йене, серьёзно, Ягыз Эгемен? — Я просматривал курсы и котировки рано утром! Давай попробуем ещё раз. О чём я думаю именно сейчас? Он останавливает взгляд на её лице и сжимает губы, как бы заранее извиняясь. — Твоя грудь так классно торчит из пены… Чего-о??? Хазан брызгает на Ягыза мыльными хлопьями, и тот довольно хохочет, а затем вмиг становится серьёзным. — Возвращаясь к нашей теме, чем бы ты хотела заниматься на данном этапе своей жизни? Может быть, открыть свой фитнес-клуб или школу кикбоксинга? А может, хочешь продавать свои персональные тренировки? Ты могла бы получить квалификацию диетолога и добавить к тренировкам личную программу питания. Что скажешь? Хазан молчит. И дело даже не в том, что ей совсем нечего сказать. В её голове всё никак не может уложиться, кем в одно мгновение она стала для этого человека, и кем этот человек стал для неё. Да она просто не заслуживает этого! — Я… я подумаю. Ягыз, как есть, в нижнем белье, оказывается в джакузи рядом с ней, крепко обнимает её и прижимает к себе. — Даже не вздумай так думать! – его руки обвивают Хазан так, будто хотят защитить её от целого мира. – Ты заслуживаешь этого! Заслуживаешь внимания, заслуживаешь, чтобы о тебе заботились. Чтобы боролись за тебя. Мне жаль, что Синан сунулся к тебе с кольцом первый, и мне очень бы хотелось этого избежать, но… Я обязательно решу этот вопрос. Нет такой преграды в мире, которую бы я не преодолел ради тебя. Потому что ты достойна этого.