Мой персональный тренер

Пока Пузан о чём-то шепчется с Большим Батей в конференц-зале офиса, Хазан присаживается за крайний столик и косится на Синана, который в свою очередь косится на её сеструху. Эта малолетняя оторва выглядит сейчас совсем по-другому, практически как юная Бриджит Бардо, с огромными ресницами, бросающими предзакатные тени на её лицо, пухлыми, соблазнительно блестящими губами и общим высокомерным видом. — Ладно, – вздыхает Батя. – Ввиду того, что соискательнице в следующем месяце восемнадцать, сфоткайте её и пусть уже идёт отсюда. Он достаёт из внутреннего кармана пиджака белый платочек и утирает пот со своей импозантной лысины. Пузан деловито щёлкает пальцами какому-то фотографу, указывая на Эдже. Королевишну отводят к баннеру и делают несколько снимков в разных ракурсах. Хазан пылает от стыда, вспоминая, какой ценой досталась сестре эта фотосессия. Демонстративно не глядя на старательно позирующую модель, молокосос Эгемен встряхивает кудрями и дефилирует прочь с таким видом, будто на нём вся последняя коллекция Гуччи, а не шмот с распродажи аутлета. — И что, она выиграет? – спрашивает Хазан у подошедшего к ней Пузана. — Посмотрим, – загадочно молвит тот, сгребая мощные брови в кучу. — Может мне тоже попробовать свои силы? – рассуждает Хазан вслух. Челюсть Пузана чуть отвисает, и он с настороженностью косится на свою слегка (точно) чокнутую возлюбленную. — В смысле? — В коромысле. Я про конкурс ваш. Не без злорадства она наблюдает, как её теперь уже официальный бойфренд начинает меняться в лице. — А что? Вдруг выиграю! Представь, моё лицо напечатают на всяких растяжках и билбордах, покажут по телеку в рекламе, и все будут смотреть на меня и восхищаться. Съёмки, фотосессии, презентации… не жизнь, а сказка! Хазан так увлекается, что не замечает, как пузановы губёшки опасно поджимаются, а из его ушек начинает валить практически всамделишный дым. — Дома я тебе устрою свою фотосессию, приватную, – говорит он с ужасающим спокойствием. — Дома? – уточняет она. — Дома, – кивает Пузан, будто она уже приняла его предложение и поселилась в соседней квартире, но потом спохватывается. – Ты ведь… согласна? На этих словах он пучит на Хазан глазища, в которых влажно подрагивает: «Ну посмотри, как можно отказать такому взгляду?», и у неё само собой сердце начинает обливаться кровью. Даже кот Шрека не злоупотреблял настолько своей кошачьей харизмой! — Согласна на что? На фотосессию или на недвижимость от «Пузан Проперти»? – вредничает она, чтобы хоть как-то потянуть время и не сдаться на первой же секунде. — Ой, а ты согласна на фотосессию? – чересчур оживляется он, и жалобные глазоньки вмиг загораются хищным интересом, будто увидели шуршащий бантик на ниточке. — Кажется, кто-то уже забыл своё торжественное обещание? Взгляд гаснет. Бантик превращается в обыкновенную, скучную бумажку. — Нет, не забыл, – отвечает Пузан очень уверенно. – Поговорим об этом д о м а? Третий раз он может и не спросить. Хазан застенчиво улыбается. Дом – это там, где он.

***

Она верно ждёт его возвращения из кабинета – Пузан сказал, что заберёт необходимые вещи, и сразу вернётся. Размечтавшись, конечно же, упускает момент, когда к ней начинает красться Батя, на лице которого явственно читается страх перед неизведанным, то есть перед Хазан. Ей кажется, что начать разговор с фразы: «Чё-как, плешивый?» будет не совсем правильно. Она нервно подбирает слова, но дед обращается к ней первый: — Методы, которые использует ваша маменька, для достижения своих целей не выдерживают никакой критики, юная леди! Вот от кого Пузан понахватался этой витиеватой манеры изъяснения, думает Хазан с досадой. Старый хрен явно муштровал деточку «под себя». Лучше бы вон Кучеряшку научил приличным манерам. — Моя мать, конечно, не подарок, – злится она в ответ, – но и вы тоже не отец года. Дедуля удивлённо таращит зенки. А что, наезжать, значит, можно, а получать отпор – нет? — Я понимаю, когда у вас трое сыновей, хочется на стенку залезть и там волком выть. Может быть, я и сама отправила бы одного из них куда глаза глядят, но почему же вы выбрали самого симпатичного? Старикан Эгемен вспыхивает, жамкая губёшками: — Это наши внутрисемейные вопросы, которые никаким образом вас не касаются, юная леди. Хуеди, блять. Хазан прищуривает глаза: — Вы удивитесь, но с некоторых пор всё, что касается Ягыза, касается и меня, господин Хазым. Она гордо откидывает волосы назад, сама же идёт вся такая вперёд, весьма довольная собой и произведённым, судя по перекошенной моське дедули, эффектом. Тут же очень кстати по лестнице скатывается Пузан, мягко улыбаясь ей и почти не пялясь на сиськи. Из здания офиса «Эгемен Групп» они выходят вместе, позабыв о вездесущих журналистах. Пузан бережно сжимает руку Хазан в своей собственнической тёплой ладони. — Господин Ягыз! Господин Ягыз! – бросаются наперерез парочке акулы пера. – Это ваша невеста? Представьте нам свою избранницу! Вы уже назначили дату свадьбы? Длинный чёрный микрофон едва не утыкается Хазан в ноздрю. — Госпожа, чем вы занимаетесь? Расскажите нам о себе! Первое, что испытывает интервьюируемая, после желания съездить журналисту в зубы и запихнуть микрофон в задницу, – ёбанный стыд за своё происхождение и профессию. Нет, для того места, откуда она родом, всё то, чего ей удалось достичь, приравнивается к получению монаршего титула, но рядом с солнцеликим Пузаном Эгеменом она – просто никто. — Без комментариев! – орет её спутник в микрофон свою излюбленную фразу. Парень-парковщик лихо тормозит серебристый «мерс» у входа, едва не передавив половину корреспондентов. Пузан по-джентельменски распахивает перед Хазан пассажирскую дверь, оттесняя корпусом напирающую толпу. Она привычным движением задницы располагается на сидении, наблюдая, как хозяин тачки обходит её, чтобы протиснуться к своему месту. Пузан оказывается рядом в салоне и прежде, чем пристегнуться, наклоняется к пассажирке и смачно целует её, выделывая у той во рту языком и губами такие пируэты, что пульс замирает к херам. Ей кажется, что в этом есть какая-то игра на публику. — Конечно, Хазан, – недовольно бубнит её бойфренд, – я поцеловал самую горячую женщину в мире, по которой схожу с ума, только на потеху журналистам. Именно так. Мда, их смехотворное воздержание ещё не началось, а Пузана уже корёжит от спермотоксикоза. — Не дуйся, – просит Хазан. — Не буду. Если ты меня поцелуешь. — Я уже пристегнулась. Наклонись. Он приближает лицо, перегнувшись через подлокотник, пристально смотрит на Хазан, его взгляд обжигает сначала её глаза, затем пламя перекидывается на губы. Он ждёт от них прикосновения, ждёт, пока они сами потянутся к нему, потому что не могут иначе, потому что иссыхают без ответного касания. Хазан набрасывается на его рот жадно и неистово, она пытается сохранить видимость целомудренности, удерживая язык при себе, и он тоже пытается. Потому что если они не удержат такую малость, как собственные языки, то не смогут удержать больше ничего, и всё вокруг просто вспыхнет и воспламенится. Рука Хазан ложится на затылок Пузана, и пока он буквально поедает её податливые, влажные губы, пальцы девушки зарываются в волосы, устраивая на его голове восхитительный хаос. Ладонь Пузана поднимается и уже практически готовиться смять её грудь, как вдруг натыкается на ремень безопасности, перетягивающий внушительный бюст. Это немного отрезвляет пылкого возлюбленного. — Поехали домой, – произносит он фразу в разной тональности: от тоненького фальцета до глубокого баритона. Под вспышки фотокамер серебристый «мерс» плавно отъезжает от офиса «Эгемен Групп».

***

Они переступают порог квартиры №149, первой это делает, конечно же, хозяйка, ведь Пузан галантно пропускает даму вперёд. Он как-то странно мнётся, будто давно горит желанием что-то сказать, но никак не решится. Хазан же просто рада оказаться наконец не под прицелами фотоаппаратов и микрофонов противных журналюг, и ей кажется, что стены апартаментов уже дарят ей забытое ощущение дома, как будто она давно здесь живёт, как будто здесь даже пахнет ею. — Что касается тех вопросов… – чешет в затылке Пузан, наконец решаясь заговорить. — Я вспомнила! Он вздрагивает, когда Хазан бросается к нему в объятия, повисает на руках, а её глаза лучатся необъяснимым светом. — Я знаю, чем бы хотела заниматься! Пузан хрипит сбивчивое: «Что? О чём ты, Хазан? Когда заниматься?» и осторожно ставит её на пол. Она подбегает к висящей на стене рамке с изображением пяти ребятишек, снимает и тычет её Пузану под нос. — Я всегда мечтала… нет, хотела… Я думала… – слова явно не успевают за её хаотично скачущими мыслями. – Понимаешь, я всегда хотела открыть школу! — Какую школу? – офигевает Пузан. Она морщится, мол, как можно быть таким непонятливым. — Да детскую же! Спортивную! У нас в районе… Хазан вновь заглядывает ему в глаза с такой надеждой, будто бы от него зависит по меньшей мере судьба всего человечества. Утонув в этом взгляде, Пузан слабо соображает, чего хочет от него эта восхитительная женщина. — Ты хочешь открыть школу, я правильно понял? — Да, – кивает она, довольная, что он наконец-то начал соображать. – К сожалению, это не совсем прибыльное дело. Не все в нашем районе могут оплачивать обучение детей в обычной школе, что говорить о спортивной… — Нет-нет, – мотает Пузан головой, – не в том дело. Всегда можно найти спонсоров, привлечь администрацию района, в конце концов, провернуть как благотворительность, но… Я спрашиваю, это действительно то, чего ты хочешь? Теперь до Хазан доходит, что именно он имеет в виду. Она вспоминает, как, обучаясь в спортивной академии, видела на пыльных улочках меж покосившихся домов стайки чумазых мальчишек, гонявшихся за котами да выклянчивающих мелочь у случайно забредших на район незнакомцев. Будущий тренер сама была тогда девятнадцатилетней соплячкой, но вид этой неприкаянной детворы огорчал её каждый раз при встрече. Загоревшись идеей организовать кружок по кикбоксингу для малоимущих, то есть всех детей с её улицы, она сняла комнату в какой-то хибаре неподалёку от дома, свезла туда разное старьё, выцыганенное у завхоза академии: протёртые маты, рваные перчатки, видавшие виды груши. Повесила на столбах объявление, а потом ещё лично прошлась по домам, где были дети от шести лет и старше: девочки, мальчики – всё равно. Когда собралось пятнадцать ребятишек, Хазан прыгала от счастья. Это означало, что всё не зря, что она на правильном пути, и её старания кому-то нужны. Занимались трижды в неделю по полтора часа – больше юная боксёрша не могла выкроить чисто физически. Помимо учёбы и основной работы, Хазан приходилось ещё нянчиться с мелкой сестрой: отводить в школу, бегать по врачам, когда та болела, таскать на кружки – фортепиано и рисование. Мать лепила из Эдже будущую светскую львицу, сама же вкалывала на трёх работах и не имела возможности заниматься дочкой. Всё закончилось в тот момент, когда мать решила, что младшей дочке нужны курсы английского. Репетитор брала недорого, но за это принимала на дому, а жила далековато. — Будешь отводить её, – решила мать. — Я не могу! – возмутилась Хазан. – У меня занятия! — Будешь. Вместо этого своего баловства. Чужих детей учишь, а о родной сестре не позаботишься? Старшая дочь вспыхнула, гневливо смотря на мать. — Эдже не мой ребёнок! Она моя младшая сестрёнка! Я и так делаю больше, чем могу, – кричала Хазан. — Мало делаешь. Ты старшая, ты обязана заботиться о сестре, обязана мне помогать! Бог не послал мне сына и отнял мужа, что прикажешь делать? Я теряю последнее здоровье, пытаясь поднять вас на ноги и сделать людьми! Не хочу ничего слышать, заканчивай свои игры с этими оборванцами! А если у тебя так много свободного времени, найди ещё одну работу, хватит задарма корячиться! Эдже тогда находилась в том нежном возрасте, когда собственная эгоцентричность и эгоистичность воспринимаются нормально, когда верится, что солнце встаёт ради тебя одной, и по-другому быть не может. Фазилет лично обошла всех соседок и наговорила такого, что Хазан краснела от стыда ещё полгода. Дети больше не пришли. Сестра получила свои курсы английского и сегодня, спустя почти шесть лет, могла похвастаться умением вычленять из иностранных песен слово «fuck». Глядя в бездонные бирюзовые океаны, Хазан медленно кивает: — Это то, чего я хочу. Пузан молча притягивает её к себе, словно смог подсмотреть эту давнишнюю историю и прочувствовать не залеченную боль. — Родная моя, – шепчет он. – Ты настолько… Хазан всхлипывает в его крепких руках от нахлынувших воспоминаний и от нехватки кислорода. — Настолько лучше всех, кого я знаю, – Пузан зарывается лицом в волосы на её макушке. – Я даже иногда не верю, что ты существуешь. Она цепляется руками за его плечи, прижимается к сильному телу, имея абсолютную веру: он защитит её от всех невзгод, он выполнит любой её каприз, он всецело принадлежит ей. А она – ему.

***

Пузан в своей стихии – он составляет список необходимых в новом жилище Хазан вещей, делая аккуратные пометки карандашом в толстом блокнотике. — Полотенца, постельное бельё… От усердия кончик его языка умильно выглядывает наружу. Сама же разомлевшая хозяйка апартаментов возлежит на диване с задранными кверху ногами. После знатного марш-броска на каблах её конечности просто отваливаются, и Пузан подложил ей большую диванную подушку, «чтобы ножки оттекали». — Посуда… По алфавиту он идёт, что ли? Впрочем, это так по-пузановски. Хазан хмыкает и едва не сваливается со своего лежбища. — Что? – бойфренд бросается к ней. – Что-нибудь нужно? Я принесу. — И откуда ты такой взялся? – вздыхает она. — Из твоих снов, – улыбается Пузан и тут же мрачнеет. – Хотя, ты, наверное, не о таком мечтала. Отворачивается, стараясь не смотреть Хазан в глаза. Это ещё что за новости? — Ягыз? – произносит она с нажимом, и тот вжимает голову в плечи, явно горя желанием оказаться сейчас хоть Пузаном, хоть пыльным ишаком, только не «Ягызом». — Что? – он снова пытается скосить под пушистую животину, вот только у Хазан никогда не было ни хомячка, ни котёнка, ни тарантула – в общем, никого, к кому бы можно было испытать щемящее чувство умиления в груди. — Зачем ты это делаешь? Зачем наказываешь себя? — Потому что я виноват, Хазан! Пошёл на поводу своих низменных желаний, похоти, забрал твою невинность – вот так просто. Разве я имел на это право? У неё округляются глаза: — Конечно. — Нет, не имел! Я не должен был так поступать. — О чём ты говоришь? – Хазан вскакивает на свои многострадальные ноги. – О какой невинности ты толкуешь? Да, возможно, я была девственницей, но невинной-то я точно не была! Не сочиняй себе то, чего нет. — Какая разница, винная-невинная, Хазан? Я повёл себя не лучше животного. Называй это как хочешь, я не имел права так поступать с целомудренной девушкой. — Целомудренной? Послушай, Ягыз, я выросла в гетто, где даже шестилетка знает, чем занимаются родители по ночам. Где пятиклассницы и средь бела дня ходят стайками, чтобы отбиваться от возможных домогательств, хоть обсуждают парней на переменках. Где с тринадцати лет у каждой есть «жених», а девушкам без женихов, братьев и старших родственников приходится учиться защищать себя, чтобы обидчики бегали не за ними, а от них. Пузан сноровисто переворачивает лист блокнота и хмуро спрашивает: — А можно мне имена и адреса тех обидчиков, пожалуйста? Хазан фыркает, ведь он опять уводит тему разговора в сторону: — В общем, Ягыз, я прекрасно знала, чего хотела в ту… нашу ночь. Нахмурившись, она сверлит его глазами. — Если ты, – запинаясь, произносит Пузан, – не невинна, как ты выразилась, то почему у тебя не было отношений с мужчинами раньше? — Потому что я никогда не любила, – пожимает плечами девушка. — Ты настолько лучше меня, – шепчет он, быстро подходит к Хазан и крепко обнимает. – И делаешь меня лучше. Они лежат в обнимку до вечера, и Хазан дремлет в его всепоглощающих объятиях. Кажется, Пузан заказал какую-то еду на дом, но она не голодна, лишь очень устала. Веки слипаются под тяжестью впечатлений сегодняшнего дня. Её переносят на постель, раздевают, укрывают, целуют в лоб. — Сплю на новом месте, приснись жених невесте, – бормочет Хазан сквозь сон. — Мне нужно немного поработать, я пойду к себе? Он спрашивает разрешения, и она милостиво угукает в ответ, подсовывая руку под подушку. Ей так сладко спится на мягком удобном матрасике, пахнущих свежестью простынях и с обжигающим следом его губ на коже. Пузан выходит на цыпочках, аккуратно прикрывая за собой двери.

***

Хазан снится гигантских размеров сестра, которая, подражая Годзилле, крушит город, вылавлиет своими огромными лапами девушек на улицах и орёт им в уши: «Все бабы как бабы, а я – королева». На Эдже надеты самые стрёмные леопардовые лосины, которые только можно себе представить. Огромными каблучищами она топчет припаркованные машины, взрывающиеся жалобным писком сигнализаций. Этот писк медленно переходит в звук входящего сообщения, который установлен на телефоне Хазан. Она вздрагивает и просыпается. — Приснится же такая херня! – недоумевает заспанный тренер и тянется к своей мобиле. Всего шесть утра! Сообщение от Бурака гласит: «Если всё по графику – ты на больничном. На работу не приходи». По графику? Больничный? Хазан ощущает слабую тянущую боль в низу живота. — Бля, как вы не вовремя! – ругается она, не задаваясь вопросом, когда это критические дни были вовремя. Да у неё не то что по графику, у неё – как часы! — Сука, – ноет Хазан и понимает, что прокладок в доме нет ни одной. – Мне нужен другой список. Пуза-а-ан! Сейчас он придёт и, как обычно, всё разрулит. Кажется, тоже проснулся. Завернувшись в простыню, Хазан укладывается клубочком на диване, зарываясь в подушечки с вышивкой. — Что происходит?! – Пузан, едва не сокрушая дверь своими мощными телесами, врывается в хату. — Что? – поднимает голову Хазан. — Что это… что это за жуткая боль? Только сейчас она видит, как перекошено, и явно не от приятных ощущений, его лицо. — Жуткая боль? – переспрашивает Хазан. – Ягыз, у меня, кажется, месячные… — Почему я их чувствую? – воет несчастный. — В смысле, чувствуешь? – она даже подскакивает на диване, забыв, что должна, по сути, страдать сейчас. Пузан хватается за живот и оседает по стеночке: — Это что? Это периодические боли? Это они самые? Он непонимающе глядит на Хазан, будто она должна ему всё-всё объяснить, а ещё поводить руками по животу и снять неприятные ощущения. — Не знаю, у меня – да, а у тебя что? Может, ты отравился? Что ты вчера ел? — Пиццу… Хазан, пищевое отравление проявилось бы раньше, рвотой или чем другим. Ай! Пузан снова хватается за живот, и Хазан тоже чувствует неприятное потягивание. — Ладно, – она пытается взять ситуацию под контроль, – мне нужны средства этой самой… гигиены и таблетка обезболивающего. Сейчас всё как рукой снимет. — Что? – поражается страждущий. – В таком состоянии ещё надо куда-то идти? Я хочу убивать и шоколадку. И ещё лечь на диван, укрывшись тёплым пледом! И чтобы меня обнимали и одновременно не трогали! Господи, что со мной? А-а-а! — Да обычные месяки, не драматизируй! Так и быть, сама схожу, лежи. Где у вас тут аптека? — На первом этаже, – стонет Пузан. – Круглосу-у-уточная… И откуда только берётся всякая новая и разнообразная хуйня в их жизни? Хазан вприпрыжку несётся в апартаменты №150, выискивает в гардеробе бойфренда широкие спортивные штаны и футболку и в таком жутко бомжацком виде скатывается на лифте в аптеку. — На вот, ты тоже выпей, для верности, – она суёт Пузану таблетку ибупрофена и стакан воды. — Спасибо, – морщится он. – Надо позвонить Симге и сказать, что я сегодня не приду. Таблетка действует, и уже через полчаса Хазан варганит яичницу на своей новой кухне, ингредиенты же она позаимствовала у своего горячего соседа, который сейчас страдает на её диване. — Неужели не прошло? – удивляется она, кормя Пузана с ложечки. — Боль прошла, – морщится тот, – но всё равно как-то неуютно. Хочется поплакать, что ли… И как вы это терпите каждый месяц? — Дело привычки, – Хазан скармливает любимому последнюю порцию яичницы. – Постарайся не обращать внимание. — Легко сказать, – он вздыхает так, словно у него топор из спины торчит, а она предлагает «не обращать внимание». — Ягыз, почему так… произошло с нами? – осторожно интересуется Хазан. — Не знаю, мы становимся всё ближе друг другу, может поэтому. — Это ты объявил, что мы встречаемся! Вот и страдай теперь! — Или это расплата за мои поступки, – предполагает бедняга. — Офф, – фыркает она. – У моего парня ПМС, спасите-помогите! Пузан начинает светится изнутри. — Что? – Хазан недовольно скашивает глаза на странного. — Ты назвала меня своим парнем. Ути, как мило. Он такой чувствительный в «эти» дни. Пузан тянет к ней свои ручонки, и, обнявшись, они замирают совершенно одни в своей маленькой уютной вселенной.