Монстр напротив

душа моя, чего боишься? судьба расписана давно. когда же страха ты лишишься? случится то, что суждено...

Вертолёт покачивает. Стоит невыносимый шум, что нельзя заглушить ни наушниками, ни звуковой дорожкой. Джоан сидит в неком напряжении, смотря видео, что было прислано в полицейский участок не так давно. Смотрит внимательно, жадно ловя малейшие детали, вслушиваясь в интервью людей, смотря на кусок проповеди, что удаётся заснять какому-то бедолаге, которого после убивают. Они летят в округ Хоуп. Там уже давно творится какая-то чертовщина, но власть ленива. Им пока пинка под зад не дашь, они не очухаются ото сна, навеянного золотой лихорадкой. То, что здесь процветает банда религиозных фанатиков, известно давно. «Врата Эдема», так они себя называют. Что ж, звучно, что уж здесь говорить. Джоан под крылом шерифа не так уж давно. Раньше на задания её и не брали. Сиди себе в участке, занимайся бумажной волокитой, да ходи в тир и на борьбу иногда, чтобы форму не терять. А здесь неожиданно приказ вышел, да ещё и ордером подкреплён. Власть, видите ли, зашевелилась. Видео попало в сеть и всколыхнуло общественность. А когда народ недовольно ропщет, то лучше уж прислушаться. Хотя она до сих пор считает это глупой затеей. Лететь в команде шести человек на задержание главы секты — очень самонадеянно. Джоан, конечно, радуется, что её пустили куда-то дальше участка, но сомнения ещё никто не отменял. Видео прерывается, да ещё на такой неудачной ноте. Отец убил грешника. Противно смотреть. — Эй, ты. Да ты… зря тратишь время, тут нет сигнала, — шериф смотрит прямо на неё, еле уловимо морщась. Прискорбно, но смотреть дальше нет желания. Она и так увидела достаточно, чтобы начать осознавать. — Пересекаем Хенбейн. Джоан стремительно поворачивается к окну, замирая. Они как раз пролетают мимо огромной статуи. Белоснежной и крайне величественной. Отец во всей своей красе. С книгой и протянутой вперёд рукой, словно что-то вещает. Вот это она называет себялюбством. — Твою мать, вот и он. — Чёртов ублюдок. Господи. — Теперь мы в стране эдемщиков. Голоса заполняют связь, пока Джоан оборачивается, грозясь сломать себе шею, не желая упускать статую из поля зрения. Она вызывает в ней неясные чувства. Будто ты попал в какое-то достопримечательное место, которому одни поклонятся, вторые его ненавидят, а ты просто мимо проходил и не понимаешь, что происходит. — Ты не ведаешь, что творишь! Только я спасу тебя! — голос Отца хрипит. Он кричит из последних сил, смотря на неё так отчаянно. — Ты должна мне поверить! Если это ад, то он выглядит именно так. Джоан чувствует себя непомерно уставшей. Все эти перестрелки, смерти, подрывы, освобождения. Крики мирных граждан, сектантов и сопротивленцев. Всё смешивается перед глазами в невнятный поток, что водоворотом тащит на дно, давит к земле, не даёт шанса подняться. Она устала. Хочется покоя, бутылочку пива и дом на берегу тихого озера. Но вместо этого Джоан лишь сильнее сжимает оружие, наводя на Отца. Пока тот жив. Пока вся его система не полетит к чертям собачьим, ничего не закончится. Наконец, Джозеф падает на землю. Он находится в невыгодном положении, но всё равно куда-то ползёт. Джоан непроизвольно застывает, в груди зарождается что-то наподобие жалости. Смерть стольких людей на её руках. Пусть те и были не показателями человечности, но всё же, кто она такая, что так спокойно наводила на них дуло и спускала курок? Героиня, да как же… просто трусиха. — Прости их, Отец… Ибо они не ведают, что творят, — мужчина ползёт по сырой земле, впиваясь пальцами в почву, и Джоан слепо следует за ним, потому что не знает, что нужно делать. Не знает и не желает знать. — «Когда Агнец снял седьмую печать… смолкло всё на небесах. И семи ангелам, стоявшим перед Богом, дали семь труб»… Отец разворачивается к ней и встаёт на колени. Он не смотрит в её сторону. Его взгляд, как и руки, устремлены в небо. В чистое голубое небо, что не затянуто зеленоватой дымкой блажи. Джоан поднимает голову, замечая группу вооружённых людей, что приближаются к мужчине со спины, держа того под прицелом. Тишину разрывает звук сирены. Птицы, надрывно галдя, срываются с ветвей вверх, уносясь прочь. Словно это может их спасти. Словно чем выше в небо, тем больше надежда на спасение. Голос Отца сливается с сиреной. Джоан практически его не слышит. Или же просто не желает слышать. Слишком много эмоций одновременно владеют её разумом, заливая вязкой краской, что мерным потоком тянется по белоснежному листу сознания. — Джозеф Сид, вы арестованы, — в голосе шерифа нет торжества, но он держится так, будто мир спас, не иначе. — «… и я услышал голос, который сказал ангелам: идите… — его заковывают в наручники. Грубо, не церемонясь. Какие могут быть расшаркивания перед преступником? Поднимают на ноги, но Отец будто этого и вовсе не замечает, — и вылейте семь чаш, — его глаза медленно опускаются, чтобы сфокусироваться точно на её лице, — гнева Божия на землю». Гремит взрыв. Всё это происходит изумительно быстро. Но для Джоан всё течёт настолько медленно, что она успевает пару раз моргнуть. Вот Джозеф замолкает, вот за его спиной, далеко за горами, что-то падает и поднимается столп пыли и дыма. А дальше их накрывает волной, что сбивает с ног, оглушает и низвергает в пучину тьмы. Но тьма недолго царит перед глазами. Она трясёт головой, словно собака, цепляясь руками за землю, поднимаясь на дрожащих коленях. Плохо. Настолько плохо, насколько не было никогда. И в этом аду Сид приближается к ней, заглядывая в глаза. Без превосходства. Смотрит так, словно понимает всё-всё на свете. — Всё кончено, дитя. Вертолёт приземляется плавно. Всё ещё звучат переговоры, но Джоан снимает наушники, понимая, что ничего полезного не услышит. Команда только и способна сейчас, что переговариваться об ублюдочных сектантах и их ненормальности. Они не боятся их, но здорово опасаются. Ещё бы. Идти на чужие земли, переполненные религиозными фанатиками и оружием, очень глупо. Власть кинула народу косточку, выписала ордер на арест Отца и послала тех, кого не особо жалко. Что уж тут сказать, всё выполнено выше всяких похвал. Только вот Джоан что-то не особо хочется аплодировать этому плану. Им явно не рады. Она украдкой оглядывается по сторонам, пока они идут к церкви. Мимо домов, мимо людей, что смотрят на них с недовольством. Повсюду грязь, мешки с песком и оружие. Изумительно много оружия. Ей кажется, что столько она видит впервые за всю свою не особо долгую жизнь. Поездка, изначально не выглядевшая как простое «съезди-арестуй-вернись героем», теперь окрашивается в ещё более негативные тона. Наконец, они достигают церкви. По ту сторону деревянных дверей слышится пение и людской гомон. На поверхности вырезаны слова, значение которых Джоан разобрать не в состоянии. Возможно, потому что её мелко потряхивает, а перед глазами расцветают чёрные цветы от волнения. Шериф держится молодцом. Умудряется держать в узде маршала, да ещё и приказы раздавать. Ей бы его спокойствия чутка. — Хадсон, к двери. Прикрой нас, сюда никто не должен войти, — мужчина оборачивается к заместителю, поглядывая по сторонам, чтобы после сфокусировать взгляд точно на Джоан. — А ты — со мной. Ну, понеслась. Она делает шаг назад, не особо обращая внимания на желание Хадсон успокоить её. «Всё будет хорошо». Ха, «хорошо». Та, похоже, смутно представляет, в какое они вообще дерьмо умудрились ввязаться. Шериф тянет двери на себя, открывая. Дороги назад нет. Что ж, нужно признаться, что внутри не так и много народу. Около двадцати сектантов и Отец в самом конце на выступе. Говорит что-то о пропасти, о часе расплаты. Говорит, пока на них медленно оборачиваются. Похоже, команда пришла не вовремя. Джоан давит в себе истеричный смешок, стараясь выглядеть предельно собрано. Ну, не убьёт же их тут, право слово. Но чем дальше они идут, тем сильнее она понимает, что двадцать — это малое число. Людей тут больше, чем кажется на первый взгляд. И все до единого оборачиваются на них, словно на прокажённых. Поднимаются, стоит лишь пройти мимо, сжимают оружия в руках. Маршал не выдерживает первым. Джоан его отчасти понимает, Отец несёт какую-то несусветную хрень. Она далека от религии настолько, насколько это вообще возможно. Типа, окей, бородатый мужик создал всё и вся, верьте в это на здоровье, а меня не трогайте. Но даже тут сложно оставаться безучастной. — Джозеф Сид! У меня ордер на ваш арест по обвинению в похищении с умыслом на причинение вреда! Живо, выйдите вперед и держите руки перед собой! Отец поднимает руки, но не для того, чтобы добровольно сдаться. Он смотрит с явным превосходством, но не тем, как обычно смотрят победители на проигравших. В его взгляде иные эмоции, будто он знает больше, чем остальные. И безмерно этим гордится. С углов подтягиваются люди. Обступают их, вставая стеной перед мужчиной. Сердце Джоан бьётся сильнее, но она не дёргается с места. Нельзя показывать страха, иначе стадо хищников убьёт тебя мгновенно, без жалости. — Вот они… саранча в нашем саду. Они пришли за мной. Пришли, чтобы забрать меня у вас. Чтобы разрушить всё, что мы строим! Каждое его слово — персональный гвоздь в крышку гроба каждого из них. Толпа кричит. Толпа возмущается. Толпа желает защитить своего лидера. Сектанты неоднозначно поигрывают винтовками, ожидая прямого приказа. Они желают наброситься и растерзать их, ситуация ухудшается с каждой секундой. В церкви становится невыносимо душно. Джоан растерянно оглядывается, пока маршал и шериф пытаются успокоить людей. Только стрельбы им здесь не хватало. Всё явно идёт не по первоначальному плану. Какое прискорбное известие. Но Отец сводит всю атмосферу недовольства на нет одним лишь присутствием. То, как он спускается с возвышения, как берёт ближайших к нему мужчин за плечи, заставляя расступиться. Говорит спокойно и размеренно, заглядывая в глаза. Зрительный контакт очень важен, когда хочешь убедить кого-то в своей правоте. Джоан прекрасно это известно, проходили на парах по психологии. Только вот она не смотрит на Отца, хотя тот близок, как никогда. Сейчас её глаза устремлены на неизвестных ранее людей, что появляются на возвышенности. Они не похожи на обычных сектантов. В них нет глухой ненависти и слепого обожания. И это непроизвольно выбивает почву из-под ног. Приближённые Отца? Вполне вероятно. Только вот почему им об этом никто ничего не сообщил? — Бог не позволит им забрать меня. Похоже, это такой неоднозначный приказ оставить их. Джоан стоит на месте, пока мимо проходят люди. Каждый считает важным заглянуть в глаза и показать собственное пренебрежение. Неприятно, но терпимо. Внутри зарождается глупая надежда. Может, всё удастся решить миром? Кто знает, что в голове главы всей этой секты. Бывает ведь такое, что враги сдаются без боя? Бывает, конечно, но что-то она не верит, что это тот самый случай. Отец вскидывает руки к потолку. — Я видел, что Агнец снял первую печать и услышал громовой голос одного из четверых животных: иди и смотри… — Выйди вперёд, — приказывает маршал. И Джозеф послушно делает шаг к нему. — Я взглянул и, вот, — он указывает пальцем на маршала, оборачиваясь при этом к шерифу, — конь бледный, — Отец опускает ладонь, теперь смотря чётко на неё. Глаза в глаза. Внимательно. Дрожь берёт Джоан, когда он тянет к ней руки, словно указывая, — и ад следовал за ним. В этот момент ей хочется отступить сильнее, чем когда-либо. Чёртова миссия. А ведь такие перспективы расписывали, мол, просто съездишь и посмотришь, что как, зато потом в газетах про тебя напишут и по телевизору покажут, работу начнут серьёзнее давать. Честно, Джоан кажется, что максимум, что она получит после этой вылазки — седые пряди. Отец смотрит выжидающе, не дёргаясь. Вот кто явно уверен в каждом своём действии. Бог не даст его забрать. Да, как же. — Салага, давай, в наручники его. Джоан переводит взгляд с маршала на Джозефа и обратно. Всё ещё в нерешительности, будто сомневаясь. Но приказ есть приказ. Она делает шаг к нему, чувствуя, как подгибаются колени. Да что это такое? Раньше она никогда не замечала за собой такого трепетного ужаса перед кем-то столь, гм, обычным. — Бог защитит меня. Она обхватывает его запястье, понимая, что её пальцы не сходятся между собой. По сравнению с Отцом, она сущее дитё. Маленькая и хрупкая, но это не мешает ей быть помощницей шерифа. Холодный металл надёжно обхватывает мужскую руку, звучно щёлкая. Паника накрывает всех с головой. Кто-то орёт о том, что нужно спасаться, кто-то о том, что Отец был прав. Шериф оказывается оплотом собранности, хотя у самого руки дрожат так, что скрыть невозможно. Он командует залезать в пикап и гнать отсюда, что есть мочи. Они ещё могут спастись, если не будут тупить. В это нужно просто верить. В машину они залезают в толкучке, Джоан оказывается за рулём, не с первого раза заводя мотор. Ей страшно. Страшно, понятно всем?! На фоне этого пение Джозефа действует не хуже красной тряпки на быка. Вокруг всё пылает. Они несутся по дороге, подскакивая на кочках и хламе. Огонь везде. Жаркий и ненасытный, трещит, тянет к ним свои языки, желая схватить. — Нам не выбраться… нам не выбраться! — Назад! Джоан оборачивается. Сердце стучит где-то в глотке, она жмёт на педаль газа, не чувствуя ноги. — Берегись! Там! Реакция у неё отменная, несмотря на весь пиздец, творящийся вокруг. Увидеть падающее дерево она успевает, даже перенести ногу на тормоз, но вот нажать. Нажать не может. Звук стекла и покорёженного металла. Тьма и яркая вспышка боли. Кажется, она нос сломала. Голова гудит, но Джоан находит в себе силы, с трудом выпрямляясь. Сколько она была без сознания? Неважно. Картина окружающего пространства ужасает. Шериф при ударе вылетел через лобовое стекло. Сзади все мертвы или без сознания, она не знает. Только вот Отца нигде нет. Ну и чёрт с ним. Она отворачивается, облокачиваясь плечом о дверь. Как же отвратительно херово. Она здесь и умрёт? Перед глазами нещадно плывёт. Пространство расплывается и не желает складываться в единую картину. Неожиданно опора куда-то уходит. Кто-то открывает дверцу. В этом хаосе она чётко видит чьи-то ноги. И свист. Весёлый свист. Джоан плавает где-то на грани между реальностью и беспамятством. Её взваливают на плечо и куда-то несут. Вокруг кромешный ад… нет, не ад — коллапс. Это коллапс настал. Изо рта рвётся смешок, но она не может произнести ни слова, горло нещадно саднит, словно она песок залпом выпила. Закрыть глаза всего на секунду. Открыть. Вход в бункер. Закрыть глаза. — Внимание. Внимание. Это система экстренного оповещения, — механический голос врезается в разум, принося лишь боль. Джоан с трудом приходит в себя, стремясь схватиться за голову, но руки скованы между собой, а между ними железная труба кровати. Она даже дёргается для достоверности, но это не приносит никакого результата. — Найдите укрытие. Тревога не учебная. Дерьмо. Джоан отворачивается от кровати, оглядываясь. Пространство всё ещё плывёт, но она уже способна различить Отца, что стоит к ней спиной подле американского флага, висящего на стене. — Повторяю. Тревога не учебная. Значение слов доходит с трудом, но когда всё же доходит… значит, взрыв на самом деле был? Это всё реальность? Дышать больно. Дыхание выходит сиплым вперемешку со стонами. Ломит буквально всё тело. Она поворачивается левее, непроизвольно дёргаясь. Датч. Рядом с ней, буквально в паре метров, лежит мёртвый Датч. Всхлип подкатывает к горлу, глуша стоны. Херовая реальность. Очень-очень-очень херовая реальность. — Ты слышишь это? — её бьёт дрожь, с трудом переводя взгляд с трупа на Отца, она замирает, видя, как тот оборачивается. Выглядит он, конечно, отвратительно. Весь в крови, но и она не лучше. — Значит, политиков заставили замолчать. Значит, корпорации уничтожены. Значит, благодатный огонь очистил этот мир. Он поднимает руки к потолку уже в таком привычном жесте, что у Джоан в глазах щиплет. Разносится шум, будто что-то падает. Бункер шатает, лампа мигает, грозясь отключиться, но держится. — Но главное, — Джозеф делает несколько шагов, присаживаясь перед ней. Настолько близко, что она может разглядеть все неровности его кожи. И глаза. Беспредельно голубые глаза с тёмно-синей радужкой. Глубокие и полные непонятных эмоций, — я был прав. «Молодец, а теперь отодвинься от меня». О, да, Джоан сильна только мысленно один на один с собой. Ей просто кажется, что она сейчас не сможет и рта открыть. Настолько она в ужасе. Язык аж отнимается. Сид отступает, опускаясь на стул позади, но не сводит с неё взгляда, и это выглядит непомерно жутко. — Коллапс наступил. Мир, который мы знали… погиб. Как долго я ждал… Как долго я ждал, пока пророчество, переданное мне Богом, исполнится. Я подготовил к этому свою семью, а ты её отняла, — лицо Отца искажается гневом и ненавистью. Это происходит настолько неожиданно, что Джоан отшатывается назад, ударяясь затылком о стену, прикусывая язык. Металлическая кровь мгновенно наполняет рот. — Тебя следовало бы убить. — Так… убей, — её голос звучит отвратительно. Хриплый, практически на грани слышимости. Слова, обязанные прозвучать смело, звучат жалко. Джозеф лишь устало качает головой в ответ. — Ты всё, что у меня есть. Ты — моя семья. Что… Что, чёрт побери, он такое несёт?! — Когда мир будет готов родиться заново, мы выйдем на свет, — он замирает, беря паузу, похоже, давая ей шанс полностью осознать всю степень дерьма. — Я — твой Отец, а ты — моё дитя. Вместе мы отправимся к Вратам Эдема. Джозеф медленно выпрямляется, но лишь для того, чтобы облокотиться о спинку, сцепляя руки меж собой. Смотрит так самодовольно, словно это не он оказался запертым в бункере из-за гребаного взрыва! Ей хватает пары десятков секунд, чтобы понять происходящее. Джоан дёргает руками, желая вцепиться в лицо мужчины. В ней бурлит необоснованная ярость. Она заливает всё нутро, выжигая страх дотла. И девушка бьётся в путах, как птица в клетке, пока гнев постепенно не переходит в отчаяние. На глазах выступают слёзы. Вместо возмущённого рычания вырывается всхлип. И это становится началом конца. Джоан, та самая Джоан, что убивала людей без оглядки, что спасала жизни, оказалась сломлена. Потому что единственный, кто спас её саму, сейчас сидит напротив и смотрит так мерзко. Это конец. Конец всему. Или, как выразился бы Отец, новое начало.